Деревья

Глава 1

ДЕРЕВЬЯ

Проснувшись сегодня утром, ещё не открыв глаза, разбегаюсь по планке своих лет, отталкиваюсь от неё и ныряю в своё детство. Пролетев за доли секунд это громадное расстояние, оказываюсь на даче, где сижу на скамейке, сколоченной моим дедушкой, за деревянным столом возле дома, в котором мы проводили три летних месяца.

Передо мной стоит тарелка холодного супа на квасе, ломоть чёрного хлебе, а напротив сидит моя милая бабушка и терпеливо ждёт, когда я всё съем. Суп вкусный, летний, но в меня не лезет, потому что там, за горкой, меня ждут мои закадычные друзья, и у нас какие-то свои срочные планы.

Но бабушка неумолима: «Кушай, внучок, кушай!» – и я продолжаю жевать, хотя мои ноги уже почти бегут и нетерпеливо переминаются пот столом. И вот последняя ложка с супом исчезает в моём рту, и я срываюсь с места с зажатым в руке куском чёрного хлеба.

Мы до самого вечера бегаем где-то по лесу у моря, строим штабы, подглядываем за переодевающимися в кустах купальщицами… в общем, дел по горло.

На небе уже начинаю зажигаться звёзды, и я слышу издали призывный голос бабушки: «Вооооука! Домой!». И, повинуясь этому зову, вернее, больше дедушкиному точильному ремню для бритвы, который висел на самом видном месте как напоминание, что не всё в этом мире так просто, заставляю свои ноги бежать к даче.

Бабушка стоит за моей спиной с полотенцем, а я с неохотой бренчу краном рукомойника, прибитого к сосне, в который специально для меня добавили разогретой на плите воды, чтобы я смог смыть с лица и ног честно заработанную за весь день грязь.

Потом, сидя за столом, уплетаю за обе щёки жареную картошку, запивая её кефиром, и кажется, что нет ничего на свете вкуснее, ну, может быть, кусок чёрного хлеба с солью в середине дня…

Меня отправляют спать, как и моих друзей из соседних ветхих дач, не по-честному рано. Моё место под крышей на чердаке возле окна, в которое заглядываю большие звёзды, такими большими они могут быть только в детстве. Я смотрю на них и думаю: «Интересно, что будет завтра, и потом ещё далеко, далеко…» И засыпаю.

А там далеко… я лежу с закрытыми глазами и смотрю сквозь года, что было тогда…

В конце концов моя память сбрасывает меня с кровати, быстро собираюсь и отправляюсь на вокзал.

Деревья напоминают нам о прошедших днях детства и юности. Они уже и тогда казались очень большими, а по прошествии тридцати лет ты вряд ли сможешь забраться почти на самую вершину, да и до первого сука вряд ли доберёшься. Эти свидетели нашей мальчишечьей, почти безумной храбрости, да и трусости, стоят, покачивая своими кронами, осуждая нас за те поступки которые мы, не понимая, совершали, причиняя им боль. Конечно, надпись: «Вова + Рита = любовь» уже заросла корой, прикрыв эту сокоисточающую рану, как и годы, которые закрыли собой эту первую детскую любовь. И только когда я остановился возле этогоклёна, то вспомнил, как начертал перочинным ножиком те слова. Обняв дерево и прижавшись к нему лицом, прошептал: «Привет, старый друг. Прости за всё!», и мне показалось, что листья примирительно зашелестели в ответ на эти тихие слова.

От этого клёна было хорошо видно море. Верба на дюнах снова разрослась после урагана в шестидесятых, когда её почти всю смыло волной, но всё равно она была не настолько густа, как тогда, давно. Когда разразился тот страшный ураган, я с друзьями по даче вопреки здравому смыслу приехал сюда на электричке и смотрел, как море слизывает дюны вместе с деревьями. Пляжные павильоны, где мы с мальчишками у понимающей буфетчицы покупали сигареты «Поплавок», а потом дымили ими в кустах, изображая из себя взрослых, были совершенно разбиты, и оставшиеся от них деревянные конструкции гоняло волной то к берегу, то уносило обратно в море.

Где-то далеко у горизонта разбило корабль, перевозившийапельсины, и они жёлтыми мячиками усеяли все дюны, на которые их играючи забрасывало шумное море. Отсюда до реки было меньше километра, казалось – ещё немного, и море прорвётся через этот узкий перешеек, и тут появится новое устье. Особенно большие волны проскальзывали через выходящую к пляжу асфальтированную дорогу и бежали по ней вниз мимо лютеранской церкви, словно пытаясь заглянуть, как мы тут поживаем. Нам, десятилетним, было совершенно не страшно,только вызывало безумный восторг от этой неимоверной силы природы. Когда мы вернулись домой, то все получили сильную взбучку от родителей. Но это приключение того стоило.

Этот северный ветер дул ещё целые сутки, затопив многие прибрежные селения и окраину Риги, подступавшую близко кморю, а потом словно смилостивился над городом и перешёл на лёгкий бриз, оставив после себя смытые водой дюны, поваленные деревья и сорванные с домов крыши.

В этом прибрежном лесу ему был знаком каждый холмик, каждое дерево. У дороги перед морем стояла огромная ель, эту старушку еще в детстве мы называли лесной бабушкой. Её толстые, массивные ветви провисли, словно усталые от времени руки, а по коре текли прозрачно-жёлтые слёзы из смолы.

Я нежно провёл по древу рукой: «Ты помнишь меня?» Но ответа он не услышал, она была слишком величественна и строга, чтобы снизойти до общения с ним. Хотя, она, конечно, помнила, как он прятался за её толстым стволом, когда они с мальчишками играли в казаков-разбойников.

Недалеко от их маленького домика на пригорке, была довольно глубокая впадина в земле, которая была почти полностью заросшая кустами сирени и бузины. Там было всегда здорово прятаться от родителей и там он первый раз поцеловался с Ритой. Маленький домик, где была их дача, давно уже снесли, и рядом с тем местом стояло современное трехэтажное здание из стекла. А вот впадина с кустами сирени осталась. Только они ещё больше разрослись и запах от их цветов навеивал всё новые и новые воспоминания о тех чудесных днях, когда кажется, что в этом мире нет ничего важнее друзей-мальчишек с которыми ты проводишь тёплые летние вечера режась в подкидного дурака или в шахматы, а рано утром сидишь с удочкой на речке, радуясь каждой выловленной уклейке. А вернувшись домой с уловом, смотришь, как твоя бабушка жарит на сковородке пойманную тобой рыбу, которая ужаривается до размеров малька и ты не можешь дождаться, чтобы попробовать её на вкус.

У самого моря на дюнах разрослась верба, она вцепилась своими корнями в песок и не даёт ветру смести дюны. В конце августа, перед самой школой, тут самое лучшее место, чтобы постелить полотенце и спрятаться от северного ветра, наслаждаясь последними днями летних каникул, нежась под лучами ещё тёплого солнца. Когда становиться чересчур жарко, выскакиваешь из своего укрытия и бегом к морю. Пробегаешь первые две мели и, спотыкаясь, ныряешь в пенную волну.

Вода в это время кажется необыкновенно тёплой и не хочется вылезать обратно на берег под порывы холодного ветра. Но когда начинаешь замерзать с ещё большей скоростью бежишь обратно в своё тёплое местечко на нагретый заботливыми лучами песок и стуча зубами подставляешь солнцу свой живот, крепко прижимая к себе руки, чтобы быстрее согреться.

Когда-то давно эти дюны были чем-то похожи на барханы пустыни, отличаясь только морской осокой, которая росла на их вершинах. А сейчас весь пляж, куда бы ни убегал глаз, был плоским, как стол, и только у самой вербы и сосен появлялись небольшие холмики будущих дюн.

Возле спасательной станции раскинула свои ветви старая рябина, мальчишками мы прибегали сюда, когда она покрывалась гроздьями ярко-красных, почти бордовых ягод и пробовали их на вкус. Они были кисло-горькими и совсем не съедобными. А в сентябре наши родители их собирали и варили варенье, которое мы с удовольствием уплетали всю зиму.

За спасательной станцией иду по тропинке мимо кустов боярышника в сосновый лесок, там на пригорке стоит одинокая старая сосна. Кто кто, а она-то помнит наши проказы больше чем все остальные деревья. Когда в кустах сирени и бузины, во время постройки в дюне подземного штаба, мы нашли неимоверное количество пустых бутылок, которые неизвестно как оказались тут. Мы их вымыли в старой детской ванне, полной дождевой воды которую собирали для полива цветов и торжественно отнесли их в тарный пункт. Где получили за них больше пятнадцати рублей, после чего было принято решение купить две бутылки вина и килограмм шоколадных конфет «Мишка на Севере». Что и было исполнено. Праздник «по взрослому» был назначен на семь часов утра следующего дня. Бутылки и конфеты были надёжно припрятаны и ждали своего часа.

Утром взяв удочки и ведёрко для рыбы, чтобы не вызвать подозрение у родителей мы окольными путями пошли к сосне на пригорке, где в торжественной, как нам казалось обстановке стали присоединятся к жизни взрослых.

На вчерашних газетах «Голос Риги» мы разложили наши конфеты и откупорили бутылки вина. После нескольких глотков вина под красивым названием «Букет осени» меня стало жутко мутить и я, покачиваясь, отправился к берегу моря, орошая по пути смесью вина и шоколадных конфет черничные кусты.

Мои товарищи были на пару лет старше меня и покрепче, поэтому они превосходством смотрели мне в след как на салагу, не доросшую до взрослой жизни. Добравшись до воды, я набрал в ладони соленую воду залива и сделал жадные глотки, от чего мой желудок воспротивился такому угощению и всё, что только было во мне, вылетело наружу. Моя голова в миг просветлела, и я пришёл в себя.

Когда я добрёл до своей дачи, в мой голове не осталось и капли алкоголя, только немного мутило от отравления. Я благополучно забрался на чердак, где стояла моя раскладушка, и лёг спать. Через час я проснулся совершенно трезвым с чистой головой, словно никакой «дегустации» и не было.

Мои друзья прибыли домой намного позже и в состоянии, которое можно было описать, как совершенно не вменяемое. Не знаю, что их на это подвигло, но дома они в один голос заявили, что на эту дегустацию их спровоцировал я.

С тех пор прошло много лет, и я не могу точно сказать, кто кого спровоцировал на это действие, однако вполне возможно, что этим затейником был я.

Мой дед Михаил Матвеевич встретил отца одного из моих собутыльников у крыльца с примусом в руках, который он заправлял каждый день керосином. Тот строго спросил: «Где Вовка?». Дед удивлённо на него посмотрел: «Да сидит на чердаке!» и спросил «Что? Позвать?» Тот кивнул головой.

Когда я на зов деда спустился по приставной лестнице вниз и увидел на себе пронзительный взгляд отца одного из моих друзей, мне стало не по себе и от страха засосало под ложечкой, но я собрался изо всех сил и спросил: «А что надо?» Этот сердитый дядька меня пробуравил своим взглядом почти насквозь и спросил: «Пил?». Наверно такой честного выражения лица мир не видел до сих пор. «Что пил?» - спросил я. «Дыхни!» – приговором мне произнес отец одного из моих друзей.

Из моих лёгких мог выйти только запах морской тины и солёной воды залива, но не алкоголя. Убедившись, что я чист, как утренняя роса, он убежал к себе в дом, откуда потом долго доносились вопли моего ненадёжного друга, что он больше так делать не будет.

Родители моего второго приятеля не стали устраивать подобных разборок, просто написали моим предкам письмо, в котором пожелали, чтобы меня поскорее пристроили в колонию для несовершеннолетних.

С тех пор прошло много времени. И эта сосна отлично помнит, кто прав и кто виноват.

Ухожу от тех воспоминаний по берегу моря и выхожу на улицу по которой много лет назад во время урагана перехлёстывали морские валы. И через несколько минут мимо станции, перейдя железнодорожные пути, подхожу к реке. Тут одиноко стоит ива, спустив к самой воде, словно густые косы, свои ветви. Мальчишками от этой одинокой красавицы мы однажды устроили заплыв на другую сторону реки. Переплыв, мы не смогли выбраться на берег, этому помешали густые заросли кувшинок и лилий, которые опутывали ноги и руки, пытаясь утянуть на дно. Нам, выбившимся из сил, пришлось повернуть назад. На самой середине реки я почувствовал, что руки перестают от усталости слушать меня, а переутомлённые ноги вот-вот схватит судорога. Не знаю, откуда у меня взялись силы, но я всё же смог доплыть до берега на одной только жажде жизни. Потом мы долго сидели на берегу и молчали, понимая, чем могла закончиться наша бездумная затея. За эти годы ива совсем не изменилась, даже стала ещё более красивой. А на том берегу всё так же были заросли кувшинок и лилий.

Ветер по воде принёс звук гудка отправляющегося поезда. Я оторвал взгляд от реки и увидел, как от станции, которую было хорошо видно за изгибом реки, отошла электричка. Через несколько минут она уже заскрипела своими тормозами, остановившись у перрона недалеко от того места, где я предавался воспоминаниям. Зашипели открывающиеся двери. Народ вывалил на станцию, раздался снова знакомый с детства гудок, и электричка через несколько мгновений скрылась за поворотом. Закрыв глаза, я на мгновение оказался далеко в детстве.

Мы без билетов прятались, стоя между вагонами, и качались на прыгающих соединяющих пластинах. И только когда появлялся контролёр, быстро перебегали в следующий тамбур и на ближайшей станции выскакивали из поезда, довольные, что нас не поймали. Хотя бывало по-разному.

Мои воспоминания перенесли меня в то время, когда на месте современной бетонной конструкции в виде крыла, стояла простенькая, но очень уютная станция с маленьким буфетом, в котором была круглая металлическая печь. Когда мы с мальчишками, соскучившись по лету, приезжали сюда посмотреть на покрытое льдом море и, окончательно замёрзнув, возвращались на станцию. Здесь на последние копейки мы покупали чай, брали по куску бесплатного хлеба, которого вдоволь стояло на каждом столике, и в тепле, под треск дров в печи смотрели, как вьюга крутит над ледяной рекой клубы снега.

Я открыл глаза, когда раздался звук приближающейся электрички на Ригу. Пора было отправляться домой.

Иву с распущенными до самой воды ветвями, было ещё долго видно в окно, потом она скрылась из вида…

А перед моими глазами стояла замёрзшая река, вьюга и отхлёбывающие из стаканов с подстаканниками чай мальчишки, закусывая чёрным, но непередаваемо вкусным хлебом…