Деревня, холод и старик

Глава 1

Деревня, холод и старик

«Вот, рука Господа не сократилась на то, чтобы спасать, и ухо Его не отяжелело для того, чтобы слышать…»

— Библия

«Перрон — способ примириться с окружающим - представить себе это нечто не в нагромождении фактов настоящего, а, например, исчезающим, удаляющимся в прошлое ядром некой кристаллической системы, тогда, по случаю уменьшения этого начала, все нити начнут утягиваться,

запутываться и вянуть. Заснеженные перроны — всегда щедрые, как белый лист бумаги».

— Ольга Чернышева, выставка «Улица сна»

Звонкие искры Транссибирской магистрали выскакивали с каждым ходом Столыпинского вагона, минуя километры голых от опавшей листвы деревьев и, покачивая, как в колыбели, пассажиров.

От кряхтения соседнего мужика закатывал глаза одиннадцатилетний Алеша, пытавшийся стерпеть безразличие брата Мити, играющего в камушки, найденные летом у реки.

— Мужчины мои, вещи-то все собрали или дурью маетесь? Вот Митька в камушках весь важничает, вижу, а портки не собрал с сушки, — не замечая кивков членов семейства, назойливо повторяла о сборах баба Марфа, «бабушка-героиня», как выражался ее муж Зосима, после того как она прожила с ним 40 лет и вытерпела его всего.

Марфа и Зосима, бабушка и дедушка по маминой линии мальчиков, Алеша и Митя рано столкнулись с утратой родительской любви, отец и мать умерли от тифа годом ранее, а сейчас, в поезде, чтобы прокормить семью, Зосима в свои 62 года решил уехать в Томскую губернию по Столыпинской реформе, ожидая ссуды, чтобы дать детям хотя бы целое, не дряхлое жилье, а то их изба походила на дырявое ведро, у которого протекала крыша, гулял сквозняк и бегали заразные мыши.

Алеша улавливал хлопки в печке-буржуйке, хохот тусклого пламени лампад, спертость воздуха в вагоне от влажности и пыли. Главное в вагоне не красота заправленных нар, не колющий нос от пота запах, да уж и не уют от играющей треском дров буржуйки, а то, как пассажиры становились родственниками каждому, особенно когда стояла очередь на сушку одежды у печи. Да и где взяться уюту, когда кислый запах мочи из ведра, стоящего в углу, доносился до каждого носа, пока в другой части вагона в чугунах женщины воду грели, готовя звар.

Первобытность подсвечивала отблески огня в прикрытых нависающими веками глазах Зосимы. Дед сидел тихо, замерев и погрузившись в даль свободную от смеха, кашля и гула вагона. Алеша думал, что Зосима может вовсе не моргать во время своих путешествий. Старик сидел, расставив ноги строго, нешироко, руки его лежали на коленях, словно связаны веревками. Его веки смыкались редко, не давая на миг проникнуть в тайны взгляда и души. Алеша тоже раздвинул ноги, стараясь выразить такой же героизм, но получилось у него слишком вальяжно. Его выдавали судороги в плечах, мурашки, суетливое постукивание ногой, метающийся взгляд с перебирающей портянки Марфы на увлеченного камнями Митю.

Сбоку раздавался хохот мужиков, игравших на интерес, разговоры о политике, возмущение от того, что кто-то занял чужое место. Путь был долгий, от центра до Сибири, а на искривленном от морщин лице Зосимы не проскакивал даже миг усталости.

Колеса заскрипели. Искры утихомирились. Поезд встал.

— Ой, мальчишки, побежали, растрясемся… А все собрали? — хлопала тихонечко в ладоши по приезде Марфа, вызывая смешок у Мити, а у Алеши стянуло в животе от очередного «все собрали?»

Предстоял путь до села Ф…..о, и удача, что у семьи остались две лошади да одна корова.

Перебравшись к одру, или как мужики кричали «к телеге!», семьи сбились в кучу и начали сгружать пожитки, память и силы. Груз выглядел горой, где восседали только старики да дети. С пылью и скрипом тронулись. Камни вечно стукались о колеса, глухим звуком покачивая Митю, подталкивая ко сну. Медленная переменчивость округи, уставшие от ветра и пыли деревья, готовое к заходу солнце — все напоминало о морозных днях потери и пустоты, днях, когда даже стены избы словно вбирали в себя воздух, становясь пустыми с твердой титановой оболочкой.

Щебень тряс телегу как мог, показывая как добросовестно работали тут старожилы для вылепливания хоть чего-то похожего на дорогу. Ветер больше разгонял пыль, что так часто попадала в глаза Алеши, отчего ему приходилось потирать глаза серыми от грязи руками. Он с первых минут поездки начал сутулиться, постоянно стараясь удерживать равновесие, чтобы не свалиться и не выронить истертую черную книжечку «Евангелие». Ему ее подарила мама, когда тому не было и 6 лет.

Дед не проронил ни слова, вопреки тихим комментариям Марфы о том, как дети устали, проголодались, а «все ли собрали»… Зосима иногда поглядывал сбившимися в кучу бровями на Алешу, заставляя его прикрыть название книги ладонью, оттого, как колюче задели его увлеченность священными писаниями. Казалось мальчику, что дед давно знал их наизусть.

Семейные разговоры, шутки и игры, что жили в поезде, утихли. Бабы и мужи шли пешком по обе стороны. Зосима одной семье отдал в аренду лошадей, но на всех не напасешься, приходилось идти пешком оставшимся у телеги. От усталости многих тошнило, рвало, ранило. Одна женщина, с собранными в пучок волосами, слипшимися от грязи, прихрамывая, шла и придерживаясь рукой о деревянные стенки телеги, каждый шаг ее мутило, и она вжималась одной рукой в телегу, а другой в живот. Иногда она поглядывала к небу и видны становились ее серые мешки под глазами и синяки от голода на впадинах щек.

Алеша наклонил голову лицом к небу, чтобы ощутить свободный ветер и понаблюдать за птицами, способными расправить крылья, даже если они совсем маленькие и хрупкие, потом переводил взгляд на пешеходов, некоторые были истощены, а некоторые мужчины настолько коренасты и суровы, что захватывало дух. Вдруг он тоже птица, а они нажива? Или он дождевой червяк, а они стрижи?

Марфа перестала замечать отклик в родных глазах и стала шептать, подергивать губами, в надежде, что ее молитвы постелют мягкую перинку на их пути и они доберутся в срок целыми и заварят обжигающий язык и нёбо чай. Митя рядом с Зосимой уснул. Дед его укутал и положил голову на колени. У Алеши снова кольнуло под ложечкой, то ли от холодного взгляда старика, то ли от того, что Митя на его коленях, а не он.

Под ржание лошадей повозка остановилась. После привалов, бессонных от страха и холода ночей и кусающихся букашек, Алеша увидел въезд в Ф…..о. Худой мальчишка заулыбался.

— Чего ты, Алешка? Устал небось от дороги-то,— с нежностью произнесла Марфа и погладила хрупкие плечики внука, наблюдая за его синяками под глазами и маленькими родинками за красной мочкой уха.

Митя первым устремился слезть и бежать навстречу новому дому, уютному, где будет все как он хотел: своя печка, ночлег под крышей, тепло (и конечно хотя бы чуть-чуть одиноко). Но Зосима опередил Митю и двинулся к старожилу.

У ворот стоял громоздкий, бородатый, фыркающий мужик, похожий на устрашающего своей гадостью государственного человека. Своими густыми бровями он пугал новоселов и, не смущаясь, отпускал желчные язвящие шутки. Зосима методично с прямой спиной подошел к хмурому бородачу. Алеша сжался в себя, ожидая стыда за никчемного старика, как будет опозорен дед на виду у других, а что только ему Марфа и Митя не наговорили о старожилах! Мальчишка сощурил глаза, видя, как старожила смеется, его знобило и изнутри вдрызг мотало, что аж холодная испарина обдавала его с шеи до худенькой поясницы. Вдруг Зосима отступил так же прямо и медленно вернулся. Сибирский старожил указал им, где их дом, рассказав об их семье другим товарищам: «С семьей-то этой сладим, хоть и старик, но дельный, да и внучата его тоже крепенькие».

«Но какие мы крепенькие?» — подумал про себя Алешка. Никакой силы не было в них, одна кожа облепляла кости мальчишек, местами она была вся в синяках.

Алешу толкнули в плечо. Улыбающийся Митя уже не первый раз пытался достучаться до летающего в облаках брата:

— Пошли к лесу, там веток наберем на первое время, пойдем? — радостно и гордо позвал за собой Митя, воодушевленный мыслями о будущем: о теплом ночлеге и горячем чае, да рад будет и кипятку, главное все вместе и под одной крышей, укутавшись в колючие вещи из овечьей шерсти.

Робкое «ага» и братья отправились на поиск сухих веток под присмотром старожил и покачиванием головы Марфы.

Вместе с птицами пролетело время до усыпанного сугробами и рябиной декабря. Семья новоселов поселилась в приличной избе, настолько приличной, что у каждого имелось свое «ложе царское» (а на самом деле просто находилось больше поверхности, где можно постелить одеяло). Сейчас их жизнь походила на спокойный темп из вечных работ на стройке, готовке, поиске теплых вещей и отдыха с книгами в руках, обменянных у соседей на рыбу, у теплой печки с кусочком хлеба. Но еще двумя неделями ранее Зосима пытался утеплить избу, заделать дыры в окнах, пока Марфа выхаживала от тяжелой ангины Митю, а Алеша помогал соседям за копейки, чтобы купить сиропа и новых вязаных вещей. Каждый обливался потом и слезами, чтобы, сидя у печи, сказать «хорошо».

Тихий холод расхаживал по двору, задевая деревья, пока Марфа чистила картофель и выковыривала из него глазки.

— Мить, сходи к деду, попроси наловить рыбы на уху. А то хочется ухи такой наваристой. — Марфа тыльной стороной ладони вытерла пот со лба, зато печка старательно избу согревала, и продолжила подготавливать руками, испачканными возрастом и землей, картошку с морковью к варке.

Митя кивнул, и с улыбкой запрыгнул в валенки и, выбежав на крыльцо, крикнул:

— Дед, бабушка просит рыбу на уху!

Крик мальчика звучал твердо и взросло, словно приказ доносил от генерала.

Зосима, как послушный рядовой, с улыбкой принял женский приказ и пошел подготавливать удочку да лодку. Митя забежал в дом с красными щеками.

Алеша вернулся от соседей после того, как воду и дрова натаскали.

Пробравшись с оглядкой на свой двор, Алеша молча встал за уличным туалетом так, чтобы выглядывал из-за угла только нос, ведь хотелось тайком понаблюдать за рыбачащим дедом. Зимнее солнце стояло высоко, качаясь, как на веревке по чистому небу, и освещало сугробы, отражаясь от них острыми бликами. Алеша временами прикрывал глаза, щурился, пытался почесать веки из-за слепящей белизны зимы.

Зосима уходил на озеро, которое никогда не замерзает и считается даром природным в их поселении, ведь в такие морозы все обездвижено, даже намекнуть на живую воду нельзя. Леденеет все, кроме озера.

Алеша, получив занозу, вжался в невыровненный деревянный угол туалета, с летящими от качаний щепками, сильнее, чтобы уж точно на глаза не попасться, уверяя себя, что его овчинную шубу на вырост, да огромные старые дедовские валенки никто не замечает. А Марфа видела его из окна и добро улыбалась в ожидании рыбы, пока вытирала посуду полотенцем, которое, влажное, закинула себе на плечо.

Темно-синее озеро находилось напротив их дома, отчего скрывающийся внук решил свое место не менять, хотя ноги его окостенели, а палец со щепкой в коже ныл и горячо пульсировал.

Почти без брызг и звука дед спустил лодку на воду и принялся грести подальше от берега озера, там, по его словам, рыба больше и смелее. Остановившись ровно в центре, дед посмотрел на солнце: «Высоко, вечер скоро» — и начал оглядываться, параллельно выставляя удочку. Озеро с одной стороны окружала степь, где и жили все новоселы да грубые старожилы, а по другую сторону начинался густой лес, где рубили все подчистую, волновало это дело деда, ведь тайгу, сердце России, разворовывают без стыда. Но впрочем никогда беспокойства Зосима не высказывал, а только старожилам намекал, что негоже каждому право рубить давать, а дрова экономить надо. А слушали-то? Вот и озеро знало, что не слушают, вот и не замерзало, чтобы охранять и видеть, кто как богатством распоряжается и живет. Удочка дернулась. Дед с размаха, силой, непохожей на стариковскую, достал огромного карася, переливающегося янтарными и алыми чешуйками. Алеша засиял, ведь даже издалека размеры рыбы внушали гордость за удачный улов, он уже представил, как много ухи с нее наварить можно. Дед наклонился над рыбой и долго шептал, а что — непонятно, в конце концов отпустил карася. Алеша побледнел и высунулся больше из угла, облизнув болящий палец. Немного погодя, дед снова вытягивает рыбу, но среднюю щуку, даже не удерживая, вновь отпускает.

Алеша нахмурил брови, но строгая осанка деда заставляла выдохнуть и без напряжения присесть. Наконец в третий раз поймав карася, но уже неяркого, бледного и старого, дед поплыл к берегу. Как только нос лодки развернулся, Алеша убежал в дом, где Марфа давно ему чай приготовила и с улыбкой вручила его, а потом принесла иголку, чтобы занозу достать. Пальцы мальчишки окоченели, а любопытный Митя, посмотрев на него, подозревающе отпрянул. Немного помявшись, начал вернувшийся с мороза следопыт:

— Ба, а ты видела, как дед рыбачит? — неуверенно спросил Алеша, чувствуя, что все давно понимают, как дед рыбачит.

— У него методика своя, вот как, — улыбнулась и показала пальцем в небо Марфа, гладила внука по голове бабушка, потирая другую руку о передник.

Из окна Алеша видел, как дед возвращается с единственной блеклой рыбешкой. Седая борода и густые брови с торчащими волосками уже не казались просто строгими, а уже совсем другими. Дед шел, скрипя снегом под ногами, кашлял, но за окном не слышно ведь ничего, да вот и казалось Алеше, что чужой дед-то, не Зосима вовсе. Не понимал Алеша теперь, как можно уважать его? А как родным-то считать, если теперь даже грязь под его ногтями от работ кажется чужеродной? Да и уважал и любил ли его Алеша раньше, может забоялся еще в поезде-то, когда выходить пора было?

«Сумасшедший и глупый», — прошептал про себя внук и допил чай.

Весь день мальчик винил себя за дурные мысли насчет старика, но уже перед сном до сих пор возмущенный Алеша пообещал себе добраться до тайны и понять, что значит шептать во время рыбалки, что значит отпустить удачный, скользящий в руках улов.

***

— Я с тобой поеду, — помявшись на снегу, произнес тихо, с потряхиванием в голосе Алеша деду.

— Конечно поедешь, — дед впервые улыбнулся точно Алеше, точно смотря в его глаза, точно проявляя искренность, от которой Алеша нахмурился и резко отвел глаза на белеющий до остроты снег.

Лодка спустилась на воду с брызгами и тупым стуком, Алеша рассмотрел в глазах Зосимы ту самую пустую тусклость. Отплыли. Поставили удочки. Орел пропел угрозы грызунам, пролетев над двумя фигурами в сердце синего озера, участвовавшего в рыбалке глубиной и духом. Пожилой старик сидел смирно, зная, что его оберегают. Алеша ощущал себя гостем в пространстве деда, хотя может в его пространство вторгся дед с озером. Лодка словно его не принимала: мальчишка ерзал, не получалось найти свое место, везде ему было сильно твердо, холодно, неуютно. Зосима спокойно достал подкормку, пока Алеша вздрагивал от каждого движения, пусть это движение даже от безобидной еловой ветки, пусть даже движение будет его.

— Чужим считаешь меня? А ведь гордился — с покачиванием плеч, словно обозначая поражение внука, говорит Зосима.

Ухмылка чужого человека.

— Когда?

«Когда?» — так выражают испуг, когда попали в самую суть.

— В поезде. Незнакомы мы еще были.

Спокойствие чужого. Деревья перестал мучить ветер, и они замерли, как на почтовых открытках.

— Как это? — удивленно хлопал глазами застывший Алеша.

— Чтобы рыбу поймать, будешь дергать здесь…

Близость. Правила. Любовь.

***

Взрывался треск бревен в печи, а Митя с чавканьем и брызгами обедал вчерашней ухой.

— Почему Алеша со мной не гуляет? — с детской наивностью на щеках спросил Митя. А ведь правда последний раз Алеша с ним играл, когда их еще бабушке и дедушке не отдали.

— Другой он, Мить, — бабушка гладила по макушке внука, наблюдая из окна за двумя неуловимыми силуэтами, один из которых принадлежал, а другой присутствовал.

— Чужой что ли?

— Как Зосимка, — сколько лет ни прошло, Марфа продолжала звать мужа ласково и нежно, словно каждый раз распускается лилия — ее любимый цветок, аромат ее молодости.

***

Рыбалка шла по законам озера. Клевало лишь у Зосимы, но тот настоятельно не притрагивался к удочке, даже не дергался на клевки. «Такой интересный поплавок у него, — думал Алеша, — что даже звука не издает».

Хлюп-хлюп. Глаза Алеши разгорелись азартом.

— Клюет! — закричал Алеша и принялся снимать скорее варежки, но рыба соскочила.

У нижнего века мальчика скапливалась соленая влага.

— Попробуй резче.

Совет чужого.

— А ты чего не ловишь? — со злобой и завистью пробубнил в себя, но так чтобы слышно, Алеша.

— Тебя учу, — ласково погладил плечо внука Зосима.

Не ловить он учит, а учит не ловить.

Ледяным дождем обдало спину Алеши.

С уязвленным выдохом мальчишка взглянул на небо. Оно было плоским и однотонным, а в центре солнце, что неприятно грубило его глазам. Опустив подбородок и повернув голову к лесу, стыдно на село смотреть, Алеша увидел жизнь в колючих ветках елей.

Орел. Птица летела с мощью и криком над плечом мальчика в огромном тулупе, слегка задев его. Мальчишка замахал руками, в попыхах пытаясь «резче» дернуть удочку.

— Клюет, деда! Клюет! Помоги!

Отвязавшись от птицы, Алеша не вытянул, а наоборот бросил удочку в воду. Немного перевалившись вперед, он наблюдал, как она безмолвно уплывает.

— Эх, рыбалка не для меня, — уже плача, признавался сам себе Алеша.

— Может, я тебя плохо учу?

Подначивает. Сухо и по-чужому.

— Так ты же все показал, рассказал, а я…— со всхлипами мальчик принял самое большое откровение от себя озеру.

— А ты?

Немой звук.

— Упустил…

— Или обрел?

Теплые, но не родные слова.

— Деда, — с напряженными губами протянул отчаянно Алеша, хлюпая носом.

— Ладно, холодно, пора домой, — дед с долгим выдохом прижал к себе внука.

Последнее слово старик зажевал и начал складывать удочки и оставшуюся подкормку и принялся грести в сторону самодельного причала у берега.

Марфа болтала ногой, за столом смотря в окно. Она знала, что вернутся внук с мужем ни с чем, но с главным, поэтому после показавшейся вблизи лодки, плывущей в сторону дома, поторопилась собраться на улицу, встретить любимых мужчин с «охоты».

Зосима привязывал лодку к колышку, пока покрасневший и опухший от слез Алешка побежал в объятия бабушки, где он зарылся лицом в мягкий хлопок её фартука. Митя осторожно поглядывал со стороны, переминая свои пальчики за спиной.

— Ничего? — с улыбкой, глядя на мужа, спросила пожилая женщина.

— Ничего.

Дед продолжил что-то рассказывать жене, но ухмылка со смешком на лице Мити еще больше заставила сжаться в себя Алешу и стыдливо отвести взгляд.

После этого братья больше не играли, а Алеша все меньше и меньше говорил оттого что мучают его по ночам сны, где он снова упускает большую яркую рыбу, что все быстрее и быстрее уносила с собой весь блеск, уплывая в глубь чернеющей воды и оставляя Алешу, со скользкими руками, с собой — в самом уязвимом и страшном состоянии.