Деревня

Глава 1

Деревня

Можно вывезти девушку из села,

а вот село из девушки никогда.

(Приписывают мАсквАчам)

Вот интересно, а из меня село можно вывезти?

Как показала практика – нет!За полвека не получилось и на перспективу надежд не осталось.

А началось всё с того, что меня подкинули старикам в село Чайковку, где-то на полпути от Житомира к Киеву. Бабе Клаве и деду Григорию. Два года до школы и первые летние каникулы после 1 класса я провёл у них. Вот там-то всеми органами чувств, мозгом и кожей я и впитал село.

Жили дед с бабкой в типичной хате – мазанке на улице Будённого. Двери со двора вели в сени. Направо холодная часть, без окон, но с курами и всякой деревенской утварью. Дальше пристройка для коровы с отдельным входом. Налево из сеней большая комната с двумя окнами, русской печью, столом и кроватью. Вдоль стен скамейки, в углу образа. На маленьких окнах занавески, на стенах рамки с чёрно-белыми фотографиями. Пол земляной. Его каждую весну подмазывали руками и красили охрой. Снаружи дом белили. Покрыт он соломой, как и у большинства сельчан. Только в центре села, рядом с сельсоветом и Домом культуры несколько домов стояло под железной крышей. Закрывались двери на клямки. Никаких замков. Если в хате никого нет, к двери приставляли веник или какую-нибудь веточку в клямку и всё, никто не войдёт.

Вообще Чайковка была большим селом, утопающим в зелени садов. С севера на юг пересекала его речка-переплюйка Коробочка. В двух местах, в центре и на окраине были плотины. В результате образовалось два больших пруда, ставка по-местному. Плакучие ивы по берегам и шикарные карпы делали эти пруды вожделенным местом для молодёжи и рыбаков. В селе был свой колхоз, у которого кроме правления было три отделения. Там коровники, кошары для овец, конюшни, мастерские и площадки для тракторов и комбайнов. Богатый колхоз. Когда председатель на двуколке, запряжённой двумя жеребцами, ехал по улице, хлопцы замирали, как в столбняке и провожали его восхищёнными взглядами.

Это я отвлёкся, чтобы вы понимали, куда меня занесло.

Вообще-то с дедом я был знаком давно. Впервые меня доверили ему в трёхмесячном возрасте. Дело было так. Жнива. Бабы орудуют серпами, мужики машут литовками, вяжут укладывают снопы в копны, поют, гогочут о своём, никто вопля деда Григория не слышал. Да особого и вопля не было – дед с постели практически не вставал и страдал одышкой, не первый год пользовался кислородными подушками, и орать… это было не про него. Так сипел потихоньку. Но когда бабы вернулись с поля, он и сипеть уже не мог. Лежал и жалобно показывал глазами на меня. Мелкий-мелкий, но уделал я деда с ног до головы. Размазал вышедшую из меня субстанцию равномерно по нему и кровати и с чувством выполненного долга заснул, а дед Гриша весь в говне и мухах умолял только о том, чтобы кто-то забрал этого засранца и открыл окно.

Поэтому ничего удивительного, что дед не сильно возрадовался, увидев меня – худого пятилетку - на пороге своей хаты. Баба Клава, для которой я вообще был не родной, проявила полную солидарность с мужем, и встретила меня без воплей радости. Я же не вникал в тонкости родственных отношений, залез на печку и провёл там большую часть первой зимы.

Залез не сразу, а только выпив огромную кружку парного молока. И пил я его в деревне от пуза. Когда не мог допить, дед подзывал к себе, щёлкал пальцем по животу и приговаривал: «Пый! Оце, що залышылося, як раз влизэ». (Пей! То, что осталось, как раз влезет). Приходилось допивать. И доедать, кстати, тоже. До капли и до крошки всё, что давали. Никто особо о голоде не рассказывал, но к еде и, особенно, к хлебу отношение в доме всегда было трепетно-уважительное. Я до сих пор на автомате переворачиваю батон или буханку, если вижу, что она лежит на боку или голове, а тем, кто бросается, готов руки оторвать. Лучше буду сидеть без хлеба, чем выброшу в мусорное ведро хоть кусок. Ели в основном вариации на тему картошки, капусты и молока. Шкварки в воскресенье. Мясо на свадьбе или похоронах. Конфеты на мОгилках в родительский день, а деликатесы в виде колбасы или селёдки только в день приезда родителей или других родственников из города. Это был самый счастливый день. Но об этом потом.

Хлеб у деда был свой, ароматный и вкусный. Баба пекла на неделю. Первые два дня, пока свежий можно было есть просто так. Потом – нормально было смочить в воде и присыпать сахарком, но это удовольствие было не для меня.Взять сахар у Клавы - это было нереально, я даже не знал, где он хранится. Кстати, странное умозаключение сделал для себя тогда – воровство еды, воровством вроде как не является. Поэтому со спокойной душой тырил всё, что можно съесть – огурцы с грядки, яйца из-под кур, а у бабы Клавы яблоки. Летом-осенью яблок завались, а зимой-весной только в здоровенном сундуке в сенях. Поднимаешь тихонько крышку и быстро шаришь рукой под сеном. Бабка знала мою слабость и всегда, когда я задерживался в сенях, кричала: «Знову, бисова душа, яблокы крадэш?» Грешен, крал. Брать же просто так Клава не разрешала! Потом таких вкусных яблок я больше в жизни не пробовал. Не считалось за кражу, когда с деревенскими пацанами лазили и по чужим садам и огородам. Но это было потом.

Первую зиму я дальше двора не выходил. Так, яблоко втихаря заточить, до ворот на улицу посмотреть, потом за хату по делам и бегом назад. Отогревался на печи и мечтал. Много и о разном. Вот, например, вырасту и сделаю себе санки, как у соседа. Это же здорово сидеть на коленках, отталкиваться палочками и мчать по ледяной дорожке. Я реально завидовал ему. Даже мысли не было, что он – солдат-инвалид – по-другому передвигаться не может.

Потом, помню, мечтал о коньках. Я прямо видел, как буду в них кататься по замёрзшему пруду, как все будут смотреть и спрашивать, кто я такой и как меня зовут. Я несколько раз ходил с Клавой в магазин в центре села и видел, как там катались деревенские. Смотрел и завидовал. И ещё тихо надеялся - вдруг бабка купит мне конфет – «Золотой ключик» или хотя бы подушечек за десять копеек. Зря, ничего кроме махорки, круп и соли баба в магазине не брала.

Пока дойдём до сельпо и назад, много народу встречалось на пути. Я всем «Здрасте!» Как же- раз малой, здоровайся со всеми первый. Не дай бог пропустить кого. Те в ответ обязательно: «Доброго здоровья!» и уже к бабке «Цэ чый?» В деревне почему-то никого не интересовало, как меня зовут. Там всегда спрашивали: «Ты чей?» Я всё детство в Чайковке для чужих был внуком Гришки Печеного. Так меня представляла Клава и те, кто оказывался рядом. Почему Печеного, а не Осипенко не мог понять ни тогда, ни сейчас. Допускаю, что «Осипенок» было много, а Печеный один. Ещё, думаю, за этим прозвищем была своя история, но толком никто ничего объяснить не мог. Деда спросить сначала стеснялся (думал, это так на него прозываются), а потом стало не у кого. Его похоронили через два года, когда я уже учился в школе.

Пока он был жив, мне было полегче – он заступался за меня перед бабкой. Иногда дед выходил покурить на солнышке, а я подсаживался и просто вдыхал запах махорки. Мы практически не разговаривали, после нескольких слов он задыхался и заходился в кашле, но мне рядом с ним было уютно и надёжно.

Чего не скажешь про деревенских пацанов. Тут ухо приходилось держать в остро. Для них спрашивать имя было ниже их достоинства, и они звали меня вначале просто – «жидок» или «кацап». Что это и почему меня так называют, не понимал, но сообразил, что, наверное, что-то обидное. Поэтому отвечал: «Сам ты жидок», - и лез драться. Получалось с переменным успехом. Только у соседа справа – Боридки - было пять сыновей. Троих мелких я запинал-заборол и они язык укоротили, а двое старших люлей мне навешали хороших. Ничего, немного подрасту и надаю, мало не покажется, мечтал я.

Но странное дело, они тоже росли. Каждое начало лета происходили бои местного значения, кто на кого и как может прозываться. Со средним Боридкой Степаном старше меня на год бились на равных. Младшие даже не пробовали, а к старшим уже я сам не лез. Так устанавливался паритет на нашем участке улицы. Со временем появились друзья. Это были соседи через дорогу – братья Котки. Они были старше на два и четыре года, называли меня Малой и как бы присматривали, защищали от чужих. Только за то, что контролировали честность поединков и не позволяли Боридкам набрасываться толпой, я им благодарен по сей день. Разборки были и между улицами. Котовские не любили Будёновских, Глинки Заречных, а все вместе просто ненавидели Центр. Но когда приезжали потиевские болеть за свою футбольную команду, тут уж все чайковские были вместе. Мелкие к друг другу цеплялись из озорства типа «чого ты тут ходыш (стойиш, дывышся или просто дышишь)», а хлопцы перед армией дрались из-за девчат. Вот, хоть убей, не понимал, чего из-за них драться! Ежели какой кипишь возникал с мелкотой с других улиц, тогда уже с Боридками мы был заодно. Так и подружились.

Опять отвлёкся. Всё это было впереди.

Первая зима пролетела незаметно и запомнилась лишь пожаром в центре. Там на высоком берегу ставка стояла деревянная церковь. Полыхнула так, что после неё осталась лишь чёрная проплешина. Я сам не видел, но с печи слышал, как шептались соседки с бабой Клавой, охали, цокали языками и крестились.

Весна согнала меня с печи, и двора стало абсолютно недостаточно. Хотелось куда-то бежать, осваивать новые просторы и только лишь непролазная грязь и худая обувь удерживала меня на дальности окрика Клавы: «Дэ ты, бисова дытына!? Иды до хаты!!!»

Через неделю солнышко сделало своё дело, зацвели сады, подсохло, и колхозные трактора просто перепахали улицу. Машины стали накатывать свою колею, народ вытаптывать тропинки и только коровы брели по всей ширине улицы и оставляли «блины» и следы копыт повсюду.

Клава опять собралась «на село», нарядила меня в шорты на лямках, рубаху с короткими рукавами, сандалии и выставила за порог. Пока она ещё возилась в избе, выскочил на улицу и впервые нос к носу столкнулся с пацаном. Так сказать, состоялась историческая встреча с Боридкой. Кто такой, я ещё не знал. Он был с меня ростом, в холщовых штанах на резинке немного выше щиколоток, босой, лысый и без рубахи. Удивлённо уставился на меня и произнёс:

- Ты дывы яке…

- Что значит «яке»? – опешил я.

Он хмыкнул, подошёл ближе и презрительно процедил:

- Кацап?

- Какой я тебе кацап? – вновь спросил я, отчётливо понимая, что драка неизбежна.

- Нэ кацап тоди жидок, - самоуверенно подытожил конопатый и цыкнул сквозь зубы.

Тут я бросился на него. Плакала моя белая рубаха! Покатились по земле сначала молча, только сопели. Потом я оказался сверху, и он заорал. И тут – сюрприз – из соседнего двора выскочили его четыре клона, почти точные копии, только разного калибра. Первые добежали мелкие, от них урона было мало. Потом подошли старшие, стащили с братана и сунули разок в нос. Пока я размазывал по рубашке кровавые сопли появилась и Клава. От её крика братовьёв ветром сдуло. Схватила меня за ухо и поволокла во двор. Из причитаний бабы понял, что поход на село для меня не состоится и я, последний остолоп, наказан и должен сидеть во дворе. Шорты, сандалии и то, что осталось от рубашки, были с меня безжалостно содраны и унесены в хату. Можно подумать, что отсутствие одежды могло удержать меня взаперти. Трусы-то остались!

Я дождался пока бабка скрылась за горизонтом и сразу на улицу. Огляделся, братьев не видно, но через дорогу какой-то хлопец сидел на скамейке и лузгал семечки.

- Иды сюды, Малой, - крикнул мне и приглашающе махнул рукой.

Подхожу. Этот большой, но тоже босой и без рубахи. Смотрит оценивающе.

- Що ты з Боридкамы нэ подэлыв?

- Какими Боридками? – не понял я. Потом догадался и добавил, - а что он обзывается!

Я ещё опасался, держал дистанцию и в любой момент был готов дрисьнуть во двор. Не знал, что в эту секунду приобретаю своего самого надёжного защитника от уличных передряг в Чайковке.

- Погано…

- Что «погано»? – не понял я.

- Погано, колы гуртом на одного, - потом неожиданно спросил, - хочэш з ними бытыся одын на одного?

- Д-да, - промычал в ответ не очень уверенно я.

- Не бийся. Бильш в вашу бийку нихто не полизэ, - и через короткую паузу добавил, - я - Вася Коток.

- А я – Вова...

- Знаю…

Я осмелел, подсел к нему и Вася отсыпал мне пригоршню семечек.

Так завершилась моя первая самостоятельная вылазка на улицу и общение с соседями. Постепенно круг знакомств расширялся. Как и мои обязанности. Вскоре баба Клава стала тормошить меня ни свет, ни заря, совать в руку тормозок и выталкивать вслед за коровой на улицу. Та деловито занимала своё место в стаде, а я вливался в круг таких же до конца не проснувшихся пастушков. До сих пор помню прохладу утренней росы под ногами. Босой, в сатиновых трусах, в одной руке ризка (сухая ветка) – для коров, в другой, тормозок - для меня.

Был среди нас старший, который имел шикарный кнут и знал, куда надо сегодня гнать стадо. По ходу лета эти места постоянно менялись. Его задача была, чтобы коровы были сыты, а наша, чтобы они не залезли на колхозные угодья. Это называлось «зализты в шкоду». Бежал выгонять и заворачивать стадо тот, чья корова первая нарушила границы выпаса.

Баб Клавина бурёнка нраву была шкодливого и характера прескверного. Видит, зараза, что я уже бегу и ору благим матом, мол, куда ты полезла такая-сякая, так она ещё глубже забегает, хватает что ни попадя, рвёт с корнем и как бы нехотя, когда я уже рядом, заворачивает и трусит к стаду. Благодаря ей носился я гораздо больше других. Долго. Один раз особо довела. Пригнал домой, взял у Котка кнут и вжарил ей со всей пролетарской ненавистью. Потом стоило мне только рыкнуть: «Куды!!!», она на полпути к шкоде разворачивалась и трусила назад в стадо. Представляю, как может грозно звучать это «куды» у шестилетнего пацана!

Чайка, так звали корову, мне этого не забыла и однажды сорвала мои показательные выступления. Дело было так. Приехали родители и привезли мою старшую сестру Люду. Она хоть и старшая, но совсем дикая, коров в глаза не видела. Ну, я – коренной деревенский житель - решил показать. Чайка по причине неуёмного желания сходить на свидание к быку в стадо допущена не была и паслась, приткнутая на цепи за огородом.Я же привёл к ней сестру и хотел показать, как надо обращаться со скотиной. Вальяжно подошёл и взял за рог. Чайка недовольно чмыхнула, зацепила меня этим рогом за рубашонку и, как тряпку перебросила через себя. Моё представление скоропостижно скончалось. Люда в истерике побежала в хату жаловаться, а я поднялся, почесался и побрёл следом.

- Вона ж за бугаямы, не трэба чипать, - оправдывала корову баба Клава.

Мама же тщательно осмотрела и ощупала меня и, не найдя хотя бы царапинки, прижала к себе:

- Пастушок ты мой…

Еле вырвался. Не дай бог кто из хлопцев увидит. На улицу после этого не выйдешь.

Вот так, непросто складывались мои отношения с коровой.

С мальчишками всяко было, но в абсолютном большинстве – честно, без подлости. Сказал – сделал, обозвал – ответил, имеешь что – поделился. Все мы были одинаково одеты и одинаково всегда голодны. Поэтому первым делом после выгона коров садились и разворачивали тормозки. У всех был кусок хлеба с маленьким ломтем сала и бутылка ещё тёплого молока. Если кому-то докладывали кусок сахара, то это уже рассматривалось как признак богатства, деликатес. Его дробили и делили на всех. Хлеб всегда был завёрнут в обрывок газеты. Мы из них делали небольшой костёр. Совали в него каждый свой кусок сала, нанизанный на веточку. Сало топилось и стекающие жиринки нужно было поймать на хлеб. Костёр маленький, горит быстро, веток много, обязательно кому-нибудь раскалённый жир капал на руку. Это называлось «поймать часики». Смеялись и терпели без звука. Съедалось всё до крошки и запивалось молоком. До чего же было вкусно!!!

Заправившись, в зависимости от места выпаса и погоды приступали к играм. Ножики, камешки, казаки-разбойники, салки и, конечно, войнушка с фрицами и нашими. При желании могли воевать хоть настоящим оружием, его в посадках даже копать не надо было. Однако после нескольких подрывов таких пастушков как мы на найденных неразорвавшихся с войны минах и снарядах, остальных для профилактики сводили на похороны и строго на строго запретили близко подходить и трогать в посадках любые железки. За найденный у мальчишки пистолет или гранату взрослые пороли особо нещадно. Поэтому имели это добро и таскали самые отмороженные, стреляли, если были уверены, что в деревне не услышат, старались чтобы никто не видел.

Позже, когда появился мяч, до одури играли в футбол. Грубым, тяжёлым мячом, на стерне, босиком - ещё та игра! Вы не знаете, что такое стерна? Это то, что остаётся после уборки зерновых – жита или пшеницы. Считай поле, утыканное гвоздями остриём вверх. И по нему босиком. И хоть бы хны! Подошвы были такие, что легко позволяли прижигать спички, как каблуки. Сверху ноги – чёрные, мой не мой. Баба говорила, что можно горох сажать.

Ближе к полудню выдыхались, когда солнце в зените, старались спрятаться в тень. Оказавшись вдалеке от источников воды, иногда посылали за водой, иногда пили прямо из луж. О заразах разных не думали. Ну, бывало, посидишь, покукарекаешь в лопухах, но чтобы болеть – никогда. Ссадины, синяки, порезы – это да. А лечение всегда одно: нашёл подорожник, пожевал и приложил к ране. Заживало, как на собаке.

После полудня гнали коров на обед. Это были счастливые два часа. Наскоро проглотив пару картофелин под кислое молоко, старался незаметно смыться со двора. Соседские мальчишки уже ждали, а баб Клава кричала вслед:

- В воду не лизь! Жаба цицьку дасть!!

Но куда там! Лез ещё как! Сначала бултыхался у берега в мути и грязи, которую поднимали со дна такие же мелкие, как я. Потом постепенно заходил глубже, потом – о чудо – поплыл. Сам!! Нырять не смел, но по-собачьи на плаву держался уверенно.

В один из таких забегов на став в самом центре села я нос к носу встретил чудо. Оно было на голову ниже меня, но в фуражке с кокардой, штанах и белоснежной вышиванке. Штаны были заправлены в такие блестящие хромовые сапожки, что в них можно было смотреться. Я, грязный как чёрт, в одних трусах, от зависти задохнулся. Даже не придумал, чтобы ему такого обидного сказать. А он, малявка, стоит, смотрит так нагло, с чувством великого превосходства…Поубывав бы!

Оказалось, соседний колхоз приехал с шефским концертом, а этот там тоже выступал. Про штаны не помню, но сапоги, решил, у меня обязательно будут. А ведь накаркал…

Ходил вечером на концерт. Стояло это чудо впереди хора и рот открывало вместе со всеми, специально зашёл посмотреть. Мы с пацанами на ступеньках сидели, а в клубе народу полно, все места заняты, но окна и двери настежь, хорошо слышно. На меня тогда произвела впечатление композиция «Хотят ли русские войны». А нашу любимую про отряд бойцов и догорающую зарю в небе ясном не было. Слабаки…

Через пару месяцев меня стало трудно отличить от деревенских ни по внешнему виду, ни по разговору. Уже знал, какие слова понимает скотина и как отвечать наезжающим незнакомцам, ни в играх, ни в драках не уступал ровесникам, а часто и превосходил. Меня признали своим и, когда набирались команды, звали в числе первых. Однажды Клава вместо сала мне в тормозок положила «помазок». Это тоже сало, но после того как им мазали сковороду, когда пекли блины. Возмущению хлопцев не было предела.

- Ты адрес знаешь, напиши родителям.

- Знаю, но что я им напишу? – отмахивался я, толком не понимая от чего такой шум. Я и помазок съел, глазом не моргнул. Но этот поступок Клавы сильно на пастухов подействовал. Видать, был нарушен какой-то неписаный закон и, когда отец узнал об этом, больше меня к бабе Клаве никогда не привозил.

Правда, я и сам потихоньку стал понимать, что как-то неправильно баба Клава ко мне относится. Приехал её сын из Чернигова. Это событие. Меня хлопцы ещё на пастбище поздравляют. Дружно прикидывают, какие угощения меня ждут вечером. Намекают, чтобы не забыл с ними поделиться. Я и сам слюни распустил. Залетаю в хату, здороваюсь, а сам глазами на стол кошусь. И правда, вот она селёдка на тарелке разложена, посреди стола стоит, лучком присыпана. Там и картошка со шкварками, и яичница, и хлеб городской… Бегом руки помыл и жду, когда вечерять позовут. А баба Клава подоила и ко мне: «Попый молока». Да что молоко, когда на столе такая вкуснятина, а она «попый да попый». Схватил я кружку, залпом выпил, а сам всё равно ближе к столу. Сели, взрослые выпили за встречу, а я на селёдку смотрю. Жду, когда разрешат. Все потянулись за закуской, а я за селёдкой. Тут мне Клава и говорит:

- Ты куды? Хто ж писля молока селэдку йисть?

Хоть и мал был, но и до меня дошло. Что-то внутри лопнуло. Встал и вылез из-за стола.

- Ты чого,- спросил дядь Толя-черниговский.

- Спасибо, сыт, - давясь слюной, ответил ему. В голове была одна мысль - «только бы не разреветься и чтоб хлопцы не сидели под забором и не видели моего позора».

Я и раньше не больно ласкался и сюсюкал, а с того дня свою бабу перестал на дух переносить. Что дали – спасибо. Нет – и не надо. Ещё до одного случая.

Все мои друзья с обеда готовятся вечером идти в кино. Помылись, причесались, одели штаны и ботинки. В деревенском клубе показывают «Шайку бритоголовых». Это что-то бандитское, запредельное, мечта всей жизни, можно сказать. Клава с моей сестрой Людой идут, прихорашиваются… Я тоже надеюсь, что найдётся пять копеек и для меня. Не угадал. Может, пять копеек и было, но баба твёрдо ответила: «Нэма»!

Вот с тех пор ничего ни разу не попросил. Твёрдо решил, что надо – сам заработаю.

И тут Котки говорят, что работа подвернулась. В колхозном саду рвать яблоки. Мы и так их рвали, но всё больше по ночам с перспективой получить от сторожа заряд соли ниже спины, а тут днём да ещё за деньги! «Возьмите меня!» Взяли…

Вы видели, как дрессированные обезьяны рвут бананы? Так вот перед нами они – мелкая картошка. Мы скакали с дерева на дерево, добирались до самых верхушек, таскали на трактор ящики тяжелее себя целый день без единого перекура. Бригадир несколько раз пытался посадить отдохнуть, но куда там! Пока бабы с земли набирали ящик, мы с Котками успевали по три. Успокоились под вечер, когда кончились ящики и уехал трактор. Бригадир что-то чиркнул в тетрадке и сказал завтра прийти в правление за деньгами.

Вот это жизнь! Потрудился – получи! Вот это я понимаю! Я уже начал прикидывать, как распоряжусь деньжищами. Первое, куплю шоколадных конфет по сорок копеек и отнесу Клаве, пусть ест и знает, что я не такой, как она. Второе, это сырыця (сыромятная кожа) за 22 копейки. Она продавалась тонкими полосками и из них вязались батоги (кнуты). Всякий уважающий себя пастух имел такой. Различались они по количеству узлов и громкости щелчка. Иногда, чтобы определить, кто перед тобой достаточно было посмотреть на его кнут. Третье, да что там третье… Я побежал домой, чтобы быстрее уснуть и наступило долгожданное «завтра».

Надо ли говорить, что ни свет, ни заря я уже был у правления. Там ещё никого не было, но сторож сказал, чтобы ждал на улице. Там было окошко, и через него кассир должен был выдать деньги. Первые пацаны подтянулись часа через два. Мужики и бабы только к обеду. Я не позволял себе даже добежать до кустиков, сейчас отойду, а меня позовут и что? Наконец, появился бригадир, важный и неприступный. На нас цыкнул, чтобы не лезли и начал зачитывать, кому и сколько положено. Получили все мужики и бабы, потом почти все хлопцы, и только в самом конце он назвал мою фамилию.

- Осипенко. Чотырнадцять копиёк. Иды, забырай! – сказал бригадир и захлопнул тетрадь.

- Скильки? – не поверил я.

-Чо-тыр-над-цять, - по слогам повторил бригадир.

Я оглянулся по сторонам, ища поддержки. Все же видели, как я старался! Почему всем два-три рубля, я же слышал, а мне 14 копеек?! Только за то, что я самый маленький? Никто не смотрел в мою сторону, да и оставалось там всего пара мужиков.

Зажал в руке эти копейки и побрёл мимо сельпо домой. Не мог понять что, но остро чувствовал, что не справедливо. Нельзя так. Сказали бы помочь, я бы и даром скакал, как обезьяна, но сами сказали, что за деньги. Эти вопросы роились в голове и не находили ответа.

Дома положил копейки на стол. Клава увидела:

- Цэ що?

- Гроши, - говорю.

- Дэ взяв?

- Заробыв, - выдохнул и во избежание дальнейших расспросов, выскочил из хаты.

Через огород пошёл по меже к речке. После печки это было второе место, где я любил уединиться, посидеть, подумать, помечтать. Никого видеть не хотел, знал, что скажут.

Сейчас понимаю, что для меня это был урок. Я его усвоил. Помочь, без вопросов, если ты сам рядом пашешь, но одному тяжело или неудобно. Поработать на тебя? Хорошо. Что надо сделать и сколько стоит работа? Потом, нет! Договариваемся на берегу, здесь и сейчас! Ибо давно знаю, сколько стоит оказанная услуга. Добрые люди очень давно научили…

После второго класса отец впервые привёз меня в ту же Чайковку, но к своей сестре тете Вере на Заречную улицу. Она жила в таком же доме как дед. Хозяйство и достаток были одинаковы, но атмосфера там была другая. Пусть не родные, но там были брат и сестра, Витя и Валя. Впервые вне своего дома почувствовал, что такое забота и любовь. Никогда и ни в чём я не слышал упрёка и не имел отказа, никогда не видел разницы в отношении к себе или к родным детям. А дядю Васю, её мужа, вообще обожал за доброту и сердечность. Великой души, простодушный, труженик, каких поискать. Работал ездовым. Была у него пара гнедых, одна из лучших в колхозе. Красавцы кони, статные, гривастые. Берёг и холил их дядя как родных. И они его не подводили. Сам был свидетелем, как один олух засадил телегу с копной сена в небольшом ручье. Решил, видите ли, дорогу срезать. Хлещет нещадно коней, те рвут изо всех сил, приседают, валятся, а телега не шелохнётся. Пара в мыле, сам ездовой чёрный от грязи и злости. Собирался выгружать копну, когда дядь Вася подъехал. Посмотрел и говорит: «Выпрягай своих». Перепрягли лошадей, взял настоящий ездовый поводья, только шевельнул ими без крика и кнута, как подхватили кони и вырвали телегу из грязи, как пробку из бутылки. А дядь Вася ещё и говорит:

- А Сирко даже упереться не успел, считай, Бурый сам вытащил.

Как же я гордился в тот момент своим дядей и твёрдо решил стать ездовым. Будут у меня такие же кони. Нет, лучше!

Видя моё неравнодушие к лошадям дядя Вася стал брать меня на конюшню.Именно он впервые посадил меня верхом. Сначала тихонько поводил по загону, посмотрел, как держусь, как обращаюсь с конём и, о радость, разрешил вместе с избранными деревенскими гнать табун в ночное. А это скажу вам доверие и испытание ещё то! Лошади остро чувствуют, кто ими управляет, за просто так подчиняться не будут. Тем более что у нас-мелкоты ни седла, ни уздечки, ни кнута, а наша ризка для коня, как для мёртвого припарка. Одно путо (толстая верёвка, чтобы стреножить коня на пастбище) на шее лошади скорее, чтоб держаться и ни разу чтобы управлять.

Дали мне для начала кобылу Подушку. Толстая да ещё брюхатая, она и вправду была похожа на подушку. Только не характером. Что есть там кто на спине, что нет, ей было одинаково. Я ору, тяну за путо, бью ризкой по морде, а она бежит, куда хочет. Всё бы ничего, так ещё пытается повернуть голову и кусьнуть за голые ноги. Но я не промах, держу их ближе к шее, не ухватишь. Она-то нет, но сейчас заскочит в табун, а там помощники найдутся. Как дотерпел и отбился от желающих попробовать на зуб мои загорелые ляжки, уже не помню. С кобылы еле слез. Задница разбита в дребезги. Одно спасло от позора, что я такой был не один. Шли с братом Витей раскорячившись, ноги шире плеч. Пацаны, убежавшие вперёд, уже десятый сон видели, а мы всё шли. Уже звёзды кто-то щедрой рукой рассеял по небу, а деревни даже не видно. Пришли домой далеко за полночь. Тётя Вера, как знала, ждала с кувшином в руках. Помогла помыться, положила нас на печи попами кверху, содрала трусы и густо смазала отбитые ягодицы кислым молоком.

На утро полегчало. Следующий выезд – опять в кровь, но не так знатно. Потом ещё набивал, но не сильно, а через две недели готов был скакать на заборе без каких-либо последствий для пятой точки. К тому времени я уже освоился и приобрёл кое-какой опыт в обращении с лошадьми, доверие у конюхов и недоброе любопытство местных пацанов. На конюшню приходили любители с пол села. Многих видел первый раз, соответственно и они меня. Кто такой, чей, откуда, почему - всё как обычно. Не верили, что городской. Среди них свой табель о рангах. Смотрят свысока. Сами выбирают коней, старшие с уздечками и кнутами, не то, что мы – мелкота. Смотрю, зовут:

- Як там тебе, бэры цю кобылу, - и показывают на худую как фанера животину с бешенным взглядом.

- Нэ бэры, - шепчет Витька. - Вона вчора Боженку зкынула.

- Що злякався? – видя мою нерешительность, подначивают авторитеты с центра села.

Отступать было некуда. Я подвёл кобылу к загородке и с жерди запрыгнул на спину. Угнездился и плотно обхватил ногами её худые рёбра. Та на удивление вела себя спокойно, но я ждал подвоха и дождался. Когда за деревней перешли на рысь, эта тварь вдруг неожиданно встала как вкопанная, будто, сам чёрт ей преградил дорогу. Я со спины перелетел ей на голову и чудом остался сидеть буквально на ушах. Она мотнула головой, но я уцепился как клещ. Потихоньку -потихоньку сполз обратно на спину и увидел в правой жмене здоровенный клок выдранной гривы. Вмазал ей самодельной плёткой по шее, а пятками по рёбрам, одной рукой взялся за путо, на другую намотал то, что осталось от гривы. «Ну, давай, ещё попробуй!» Табун немного ушёл, но двое с центра села с уздечками притормозили и наблюдали за моими переползаниями. В одном узнал того, кто сосватал мне Фанеру. На удивление дальше она повела себя вполне прилично. Более того, принесла меня вторым к финишу, когда мы традиционно отстав от табуна, потом по команде пускались галопом до заранее установленного рубежа. В тот момент я вообще ни за что не держался, захлёбывался от восторга и полностью доверился коню. До сих пор помню храп лошадей, крики наездников и свист ветра в ушах. Когда спешился, подошли те двое и, кажется, впервые в этой деревне, спросили, как меня зовут…

Больше меня не проверяли. Наоборот был зачислен в негласный клуб, имеющих право выбрать коня. Я-то знал, кто мне нужен. Непередаваемое ощущение, когда по деревенской улице на Буром шагом идёшь за табуном, а мелкота на плетнях смотрит с восхищением, мужики и бабы, сидящие на скамейках около плетней, где-то там внизу, показывали пальцем и спрашивали, мол, кто это. Очень подмывало им крикнуть: «Я сын Васьки Печеного!!!»

Опыт верховой езды пригодился мне и на маминой родине. После четвёртого класса я впервые попал в Калиновку. А там Толока. Это когда все родственники и соседи собираются строить дом молодожёнам. Технология проста: во двор на ровную площадку вываливают десяток возов глины, бросают в неё солому и льют воду. А долго всё это дело перемешивают. Потом из этого замеса как дети куличики, взрослые лепят кирпичи, а из них стены, вставляют окна-двери, кладут перекрытия, стропила и подводят под крышу. Получается мазанка. Вечером, когда стемнеет и работники садятся за стол, дом уже стоит. Месят глину бабы и мужики ногами. Они в центре парятся, а мне доверили пару меринов ходить по кругу с краю. Видят, что около коней трусь, допросили, смогу ли, не боюсь. «Ха! Это не самому ногами месить, справлюсь»! Такая работа даже лошадям – ещё то испытание, вот и конь, на котором я сидел, не вытянул одну переднюю и свалился. Всё бы прошло обыденно и незаметно, если бы я свалился вместе с ним. Но Чайковская школа верховой езды не позволила ударить лицом в грязь, в самом что ни на есть прямом смысле слова. Пока конь валился я успел переползти на другой его бок и уже с лежащего запрыгнуть на другого коня. Даже кеды не испачкал. Аплодисментов не было, так несколько удивлённых возгласов, но когда через полтора десятка лет уже офицером я попал в Калиновку меня идентифицировали как «того хлопчика, якый з упавшего коня перемахнув на другого». Запомнили…

Отвлёкся… Про дядю Васю. Он ещё научил меня играть в карты. Была у него такая слабость. Приходили вечером мужики, такие же пахари как он, с чёрными мозолистыми руками, садились за стол и засаленными картами, на которых можно было жарить яичницу, играли в «дурака». Я обожал подсаживаться, слушать их подтрунивания и наблюдать, как они вешали друг другу погоны. Столько деревенских новостей, сплетен, анекдотов и да просто новых слов и выражений узнавал! Потом, какие эмоции! Как-то незаметно они привлекли и меня. Соображал я быстро, правила знал, память была хорошая, что у кого осталось, просчитывал безошибочно. Не раз бывало, как мужики с королями и дамами на погонах уходили, когда мне, сопляку, даже восьмёрку не успели повесить. Матерились по-чёрному, оставаясь в дураках очередной раз. Потом без меня они уже не начинали, спрашивали «А дэ Вовчик?» и садились, когда я прибегал. Хотели долг вернуть и в основном обламывались. Никак не могли поверить, что малый не «угадал», который раз подряд, а «знал»! Ещё одна школа… Жаль, сами не соблюдали и не научили меня главному правилу – «не за то отец бил сына, что в карты играл, а за то, что отыгрывался». Жизнь меня и этому закону научила, но чуть позже.

Таких житейских законов и уроков в Чайковке получил много. Про «не просить» баба Клава научила быстро. Хотя тётка внушала, что «ласковый телёнок двух маток сосёт». Нашла телёнка! Сдохну, но не буду. Особенно у Клавы.

Вот про «ничего не бойся» сложнее. Совсем ничего – глупо. Ну, не боялся я коровы, а пройди рог пару сантиметров ближе, пропорола бы живот. И что кому буду рассказывать, такой смелый. Или вот дядь Вася не боялся колхозного бугая, один зашёл к нему в загон, с руки кормил, а тот взял и наступил ему на ногу. Может нехотя, случайно, но эту ногу в районной больнице отрезали. Или хлопцы, что не боялись снаряд разбирать… Не, думаю, бояться надо. Трусить нет, а бояться надо. А кто скажет, где грань?

Или Васька Коток говорит «риск – дело благородное». Тоже, думаю, что не всегда. Рисковали, когда лезли в колхозный сад? Ещё как! Жути натерпелись полные штаны. У сторожа кроме дробовика с солью, такая собачища! А дело благородное? Или у себя в саду яблоки хуже? Получается, что риск, ради риска. Чтобы те, кто не лазил, сказали утром, что мы молодцы? Какая-то глупость. Что, надо рисковать только ради выгоды? Тогда опять, причём здесь благородство? Что-то тут не так… Я рылся в голове и не находил ответов. Наверное, тогда, лёжа на печи или сидя на берегу Коробочки, я научился разговаривать сам с собой. Даже спорить. Жалел, что не у кого спросить. Сам научился разбирать и оценивать житейские ситуации. Это происходило независимо от меня. Картинки сами крутились в голове, и я как бы наблюдал за собой со стороны и оценивал. И потом этот наблюдатель начинал того другого ругать, реже хвалить. Во всяком случае, «придурком» в своих мыслях был гораздо чаще, чем «молодцом». Вот дал мне отец складной нож. Зачем в поле потащил? Где он сейчас? Ну и кто я? Но, засыпая, всегда честно обещал себе исправиться.

Ну, вот столько наговорил, а про село в себе…

Значит, приехал отец после первых двух лет моей жизни в деревне забирать в Житомир, пора, сынок,в школу. А я что, я с радостью. Сидим в кабине грузовика, я что-то трещу без умолку, а отец все грустнеет. Потом спрашивает:

- Сын, а ты по-русски совсем не можешь говорить?

- Чого це вы, тату, пытаетэ, - спрашиваю.

- Почему ты ко мне на «вы»?

- А як же. Диду казалы, що з дорослымы тилькы так можно размовлять…

- Ты только матери «вы» не скажи, - обречённо вздохнул отец. - Мы же тебя в русскую школу записали…

Так вот, с отцом кое-как договорились, и я ему говорил «ты», а вот маме не смог. Ни разу, за всю жизнь, светлая ей память. Зато когда мой сын им тыкал, я подпрыгивал, а они млели. А он никак не мог въехать на мой вопрос: «Ты как с бабушкой разговариваешь?» А почему? Всё потому, что не довелось ему получить деревенскую закваску!!! А я получил. Ни разу не жалею.

Короче, не надо из меня ничего вывозить. А за «деревенщину», если что, могу и возразить. Как-то так…

P.S. Недавно состоялся разговор с сыном.

- Прочёл твою «Чайковку». Ничего так… Только ты уж определись, кто там Печеный, дед или твой отец, - выдал он с видом редактора, отчитывающего неумёху автора. Сказать что-нибудь хорошее от него не дождёшься, а уесть на какой-то мелочи – золотые руки. Но не того нарвался.

- И дед, и отец – оба Печеные. Я тоже. И даже ты с сыном, появись в Чайковке, тоже были бы Печеные.

Похоже, мой ответ сына озадачил.

- Это как так? – спрашивает.

- Думаю, за этим прозвищем нечто большее, чем просто ожёг на пожаре.

- Ты что-то знаешь? Не темни.

- Пока недостаточно и отрывочно. Общей картины нет, но ищу.

- Хорошо, только не тяни… Интересно узнать.

Видали! Читатели требуют продолжения банкета! Пока я переваривал эту мысль, сын озадачил новым вопросом:

- А ты чего не вспомнил гостей из Чайковки?

- Каких?

- Ну, тех: «Вы ещё скажите, что из Чайковки!»

- Аааа, - промычал я, но сказать сыну, что просто забыл про эту встречу, постеснялся. А он, гляди ты, запомнил.

Пожалуй, это был последний контакт с селом моего детства.

1992 год. Баравуха. В рядах 357 гвардейского десантного полка, которым я имел честь в то время командовать, дослуживают последние призывники со всего СССР.

Как назвать то время одним словом, не знаю. Тяжёлое? А когда было легко? Интересное? Да ну нафиг такой интерес! Подлое? Пожалуй… Подтверждающим примером служил приезд родителей к солдатам. Приедут, поулыбаются начальникам на кутьние зубы, возьмут сына в увольнение на ночь и… привет. Вместо гостиницы - в поезд и домой! Нате вам, отцы-командиры ЧэПэ, кушайте подарки, не подавитесь. Святое, в общем, дело превратили для командования в тот ещё головняк!

И тут новость: к моему водителю с Украины едут родители. Ему до дембеля два месяца, какие родители? Не то, чтобы я заподозрил что-то неладное, но случаи знаю, и приказы на совещаниях еженедельно лично довожу.

Водителем командира полка случайно не становились. Как правило, это были лучшие спецы по части вождения и знания автомобиля, чистоплотные и надёжные. Кардан, иногда, знает больше о командире, чем все заместители вместе взятые. При этом одно лишнее слово могло стоить ему очень дорого. Поэтому смена водителя у командира – событие достаточно заурядное. Мой был на должности больше года. Исполнителен, пунктуален и немногословен. Ни разу не дал повода хотя бы на замечание. Съездил в отпуск, вернулся и мимо казармы бросился проверять, всё ли в порядке с машиной! Уважаю!

Приезд родителей, как правило, командира полка не касается, но тут, сами понимаете, случай особый. Заказал номер в гостинице, приказал командиру комендантского взвода отпустить в увольнение и подготовить замену. Иди, солдат, переодевайся, встречай родителей. Смотрю, мнётся.

- Разрешите обратиться, товарищ гвардии подполковник?

- Говори.

- А можно мои родители к вам в гости придут?

Оба-на! Не то, чтобы совсем неожиданно, но не принято так у нас. Во всяком случае, со мной такое впервые.

- Батько очень хотел познакомиться, - видя мою нерешительность, добавил боец.

- Добро, - говорю, - будем ждать вечером к восьми.

Солдат счастливый ускакал, а я стал объяснять жене по телефону, какие неожиданные гости будут у нас сегодня вечером.

Ровно в назначенное время раздался звонок. «Здрасте-здрасте! Проходите, гости дорогие!» Женщины как-то по-свойски сразу удалились на кухню, а я, провожая крепкого коренастого мужика лет сорока пяти в комнату, спросил:

- А где, Коля?

- Вин з невисткою в гостыныци лышився…

- Понятно. Дело молодое.

Теперь мне действительно стал понятен смысл приезда. Озираясь по сторонам, отец солдата присел на краешек дивана. Толком поговорить не успели, как женщины с помощью сына и дочери наметали на стол разных вкусностей и мы дружно присели. Дети с нами. Как бы я ещё вспомнил предстоящий разговор! Выпили моей «Зубровки» за встречу, их «Горилки» за сына, потом «третий», четвёртый. Похорошело, завязался разговор. Я похвалил жену за прекрасный стол, особенно за вот те колбаски, мол, ты такие раньше не готовила и вот эти рулетики – просто объедение. Смотрю, хохочут. Оказалось, что полстола гости с собой принесли. Атмосфера разрядилась до душевной.

- Колитесь, откуда такие вкусности?

- Так с Украины.

- Понятно, что с Украины. Поконкретней.

- С Житомирщины.

- Ха, а район какой?

- Радомышельский.

И тут я задал коронный вопрос, который сын запомнил на всю жизнь:

- Может, вы ещё скажите, что из Чайковки?

Гости хором:

- Даааааа!!!

То, что они оказались с Будёновской, продолжать, думаю, излишне. Поднялся настоящий гвалт. Откуда я, мол, про Чайковку знаю! И про улицу! Два раза ха! А Печеного, а Котков, а Боридок, а Клаву… Да, мы живём через три дома от Клавы… Неужели вы – это тот «Малой»!?

И давай пересказывать все деревенские новости за 25 лет моего отсутствия. Слушал и кивал. Понимал и вспоминал через пень-колоду, но кивал регулярно. С непривычки я набрался как прачка. Чем закончилось и как проводили гостей, не помню. Вместе с хмелем ушла и память об этой встрече. Но до меня докатились волны от разрыва информационной торпеды, которая рванула в Чайковке по возвращению родителей бойца домой. Несколько лет по приезду на Украину мне то отец, то мама рассказывали о каких-то людях из Чайковки, которые приезжали с гостинцами и приветами от моих сослуживцев.