День Святого Патрика

1

Пролог, в котором читатель знакомится с местом действия, тремя женщинами, наглым котом и получает исчерпывающее объяснение, откуда в средней полосе России берутся ирландские святые

Есть в средней полосе России такая особенность: если какой праздник забредёт в эти края, то обживается здесь надолго и на свой лад. Новый год, к примеру, умудряются встречать дважды — сначала по-старому, потом по-новому, и всё никак не нарадуются. Масленица тут вовсе не проводы зимы, а соревнование по поеданию блинов на скорость и выяснение отношений между соседями. А уж про Пасху и говорить нечего — яйцами бьются до хрипоты, пока скорлупа не кончится.

Но День Святого Патрика... этот гость явился в здешние палестины совсем недавно и совершенно случайно, как является всё иностранное: через форточку, в пьяном угаре телевизора или с подачи отчаявшихся женщин, начитавшихся глянцевых журналов пятилетней давности.

Местечко, где разыгралась наша история, называлось Лопухи.И название это, надо сказать, было удивительно точным. Деревушка раскинулась на семи холмах. правда, холмы эти были пологими, заросшими лопухами, крапивой да полынью, отчего к середине лета Лопухи напоминали заросший барский сад, брошенный и забытый всеми, кроме неугомонных комаров. Зимой же холмы становились белыми, тихими и пустыми, и тогда казалось, что деревню накрыли огромным ватным одеялом и забыли под ним до весны.

Была весна. Не та весна, что по календарю, с подснежниками и робкими ручьями, а та, что в российской глубинке называется «распутицей капитальной». Снег уже сошёл, обнажив всё то, что люди прятали под ним с осени: прошлогодние листья, бутылки из-под пива, потерянные варежки и невероятное количество собачьих следов, застывших в грязи, словно окаменелости мезозойской эры. Дороги развезло так, что даже трактор «Беларусь», дремавший у дома председателя, при виде этого месива тоскливо вздыхал промасленным радиатором и впадал в ещё более глубокую спячку.

В одном из крайних домов, стоявшем на пригорке у самого леса, жила Ирина Сергеевна, для своих — просто Ира. Было ей тридцать два года, и она преподавала английский язык в местной школе, что в здешних краях считалось профессией столь же экзотической, как профессия укротителя тигров. Тигров в Лопухах не водилось, а вот потребность в английском возникала редко, но метко: когда какой-нибудь заезжий иностранец, сбившись с пути в поисках Золотого кольца, случайно забредал в эти края и часами не мог объяснить, что ему нужно от местных жителей. Тогда вызывали Ирину, и она, краснея и путаясь в окончаниях, объясняла иностранцу, что Золотого кольца тут нет, а есть Лопухи, и если ему так приспичило увидеть кольцо, то пусть едет в Суздаль, а здесь только самогон, баня да огурцы малосольные. Иностранцы, как ни странно, чаще всего оставались.

Дом у Ирины был старый, от бабки достался, бревенчатый, с резными наличниками, которые каждый год красили в голубой цвет, и с огромной русской печью, занимавшей едва ли не треть избы. Печь эта была отдельным миром, со своим климатом и обитателями. Главным обитателем являлся кот Бегемот.

Звали его так вовсе не за размеры — хотя размеры были внушительные, килограммов под восемь, — и не за масть, ибо окрас имел он самый обыкновенный, трёхцветный, что для котов вообще-то редкость и причуда природы. Назвали его так за характер. Кот обладал удивительной способностью появляться именно в тот момент, когда его меньше всего ждали, и исчезать, когда его присутствие становилось необходимым. Он мог просидеть на подоконнике целый день, глядя в окно немигающим взглядом, и в этом взгляде читалась такая глубина презрения ко всему происходящему, что даже заезжие философы, окажись они в Лопухах, непременно бы удавились от зависти. Ну, копия Булгаковского персонажа...

Сейчас Бегемот возлежал на лежанке, свернувшись калачиком, и одним открытым глазом наблюдал за Ириной. Ирина сидела за столом, подперев щёку кулаком, и смотрела в окно. На столе стояла початая бутылка портвейна «Три семёрки», лежала раскрытая коробка конфет «Мишка на Севере» и стопка глянцевых журналов, привезённых ещё осенью из города.

В журналах было зелено. Зелёные лужайки, зелёные шляпы, зелёное пиво, зелёные трилистники и улыбающиеся люди в зелёном. «День Святого Патрика, — гласил заголовок, — праздник удачи и весны! Отмечаем ирландские традиции!»

Ирина вздохнула. Посмотрела в окно, где вместо зелёных лужаек простиралось бурое месиво грязи. Посмотрела на «Три семёрки». Посмотрела на кота. Кот смотрел на неё с выражением: «Ну и чего ты ждёшь?»

— А ведь и правда, — сказала Ирина вслух. — Чего я жду?

Вопрос был риторический, но Бегемот на него не ответил. Он вообще редко отвечал на вопросы, предпочитая хранить молчание, полное достоинства и скрытой угрозы.

В сенях заскрипела дверь, потом ещё одна, и в комнату ворвался свежий весенний ветер, а с ним — Катя.

Катерина, или просто Катя, была художницей. Это означало, что в Лопухах она считалась человеком ещё более бесполезным, чем Ирина с её английским. Катя писала картины маслом и продавала их изредка заезжим дачникам, которые вешали эти полотна на стены своих московских квартир и рассказывали гостям: «А это у нас настоящая деревенская живопись, примитивизм, понимаешь ли, очень душевно». Катя на это не обижалась. Она была убеждена, что её время ещё придёт, а пока можно писать лопухи, лес, покосившиеся заборы и небо, которое в этих краях было удивительно высоким и синим, особенно весной.

Катя была полной противоположностью Ирины. Если Ирина отличалась плавностью, медлительностью, мягкими движениями и тихим голосом, то Катя вся состояла из порывов. Она говорила быстро, размахивала руками, вечно что-то теряла, находила, забывала и вспоминала. Волосы у неё вечно выбивались из-под платка, на щеке могла оказаться краска, а на юбке репейник.

— Ирка! — закричала Катя с порога, скидывая сапоги и чуть не падая оттого, что один сапог застрял, а второй вылетел. — Ты представляешь! Я такую идею придумала! Такую!

— Какую? — лениво спросила Ирина, отодвигая портвейн в сторону. С Катей следовало быть осторожной: её идеи редко ограничивались разговорами.

— Смотри! — Катя выхватила из сумки помятый журнал, тот самый, с зелёной лужайкой. — Святой Патрик! Ирландия! А у нас что? У нас тоска зелёная! Надо отметить!

— Чем отметить? — Ирина кивнула на бутылку. — Этим?

— Этим тоже, — Катя махнула рукой. — Но главное — антураж! Зелёный цвет! Мы всё украсим зелёным! Я краски принесла, зелёные есть всякие: изумрудная, болотная, травяная...

— Ты собралась дом красить? — насторожилась Ирина.

— Зачем красить? Мы лица разрисуем! Как у них там, в Ирландии! Или не лица... В общем, что-нибудь придумаем! — Катя заметалась по комнате. — Надо Маринку позвать. Она без дела сидит, скотину свою лечит. Пусть идёт. Сегодня же семнадцатое марта! Сегодня!

— Кать, семнадцатое марта уже было, — вздохнула Ирина. — По календарю. Третьего дня.

— Ну и что? — Катя остановилась как вкопанная. — У нас что, Патрик — чиновник, что ли? Чтобы по графику ходить? Он святой! Святой может и опоздать. Тем более в такую распутицу.

Логика была, безусловно, железобетонной. Ирина даже не нашлась, что возразить. Кот на лежанке приоткрыл второй глаз и посмотрел на Катю с лёгким интересом. Такая наглость в перекраивании календаря ему импонировала.

— И потом, — Катя понизила голос до заговорщического шёпота, — ты видела, что на улице делается? Мужики все по домам сидят, пьют потихоньку. А мы чего? Мы тоже люди. Или не люди?

— Люди, — согласилась Ирина.

— То-то же! — Катя упёрла руки в боки. — Надо, чтобы и у нас праздник был. А то весна, бабы говорят, тоска зелёная... Вот мы им и устроим тоску. То есть зелень. То есть праздник!

Бегемот зевнул, широко и сладко, показав розовый язык и внушительные клыки. В этом зевке читалось полное одобрение плана. Кот вообще любил, когда в доме что-то происходило. Особенно если это что-то можно было потом безнаказанно стащить со стола.

— Ну, зови Маринку, — сдалась Ирина. — Только чур я убирать потом не буду.

— Договорились! — Катя метнулась к двери, на ходу натягивая сапог. — Я мигом! Ты пока зелёное ищи! Всё зелёное, что есть!

Дверь хлопнула, и в комнате снова стало тихо. Только муха билась о стекло, пытаясь выбраться на волю, да где-то за стеной скреблась мышь, на что Бегемот немедленно навострил уши, но с места не сдвинулся — мышь была старая и хитрая, гоняться за ней в его возрасте считалось ниже кошачьего достоинства.

Ирина встала, подошла к шкафу и задумалась. Зелёное... Что у неё было зелёного? Зелёный халат, мамин ещё, старый, выцветший до салатового оттенка. Зелёная кофта, которую она купила лет пять назад и ни разу не надевала, потому что цвет оказался «ядовитым», как сказала тогда Катя. И бабушкин палантин. Вот палантин был хорош. Тяжёлый, шерстяной, тёмно-зелёный, с длинной бахромой. Бабушка его из города привезла ещё в пятидесятых, носила по праздникам, а потом завещала Ирине с наказом: «По большим дням надевай, он счастливый».

— День Святого Патрика — это большой день? — спросила Ирина у кота.

Кот подумал и кивнул. По крайней мере, Ирине показалось, что кивнул. Она достала палантин, расправила его на кровати. Тяжёлая шерсть пахла нафталином и чуть-чуть — бабушкиными духами, которые назывались «Красная Москва» и которые давно уже не выпускают. Ирина прижалась щекой к прохладной ткани и закрыла глаза.

В сенях снова затопали, и на пороге появилась Марина.

Марина была ветеринаром. Это в Лопухах звучало гордо, потому что скотины в деревне держали много, и лечить её приходилось часто, а главное — без лишних сантиментов. Марина как раз сантиментами не страдала. Крупная, коренастая, с короткой стрижкой и руками, которые могли и телёнка принять, и лошадь заковать, она производила впечатление человека надёжного и не склонного к истерикам. Было ей тридцать пять, муж имелся, но какой-то незаметный, работал на пилораме и в семейной жизни, кажется, играл роль декоративного элемента. По крайней мере, все серьёзные вопросы Марина решала сама.

— Здрасьте, — сказала Марина, снимая телогрейку. — Катька прибегала, орёт, что праздник какой-то ирландский. Я уж думала, случилось что. А это, значит, пить будем?

— Вроде того, — улыбнулась Ирина. — Ты как?

— А что я? — Марина пожала плечами. — Свинья у Сидоровых опоросилась, я принимала. Руки чисто вымыла. Можно и выпить. Только зелёного у меня ничего нет.

— Найдём, — пообещала Ирина. — У меня вон палантин, у Катьки красок полно... Что-нибудь придумаем.

Марина с сомнением оглядела палантин, потом перевела взгляд на кота. Бегемот, почуяв вошедшую, спрыгнул с лежанки и подошёл к Марине, чтобы потереться о её ногу. Кот уважал Марину. Марина, когда приходила в гости, всегда приносила что-нибудь вкусное — то ливерной колбасы кусок, то рыбу сырую. Коты это ценят.

— Здоров, Бегемот, — Марина потрепала кота по загривку. — Жирный какой. Мышей ловишь?

Бегемот промолчал. Мышей он ловил редко, предпочитая выпрашивать еду у людей. Но признаваться в этом не любил.

— Ну что, — сказала Марина, усаживаясь за стол и с интересом разглядывая «Три семёрки», — дожидаемся Катьку?

— Дожидаемся, — кивнула Ирина.

За окном темнело. Весенний день короток, а в Лопухах он ещё и серый, без закатов и рассветов — просто медленно сереет небо, и всё. Где-то залаяла собака, ей ответила другая, потом всё стихло. В домах зажглись огни — жёлтые, тёплые, дрожащие. Деревня готовилась к ночи.

Катя влетела через полчаса, запыхавшаяся, с огромным пакетом, из которого торчали какие-то тряпки, бутылки и свёртки.

— Всё! — объявила она с порога. — Я такое нашла! У Петровны зелёный самогон! Она на травах делает, на полыни, на чём-то ещё... Он зелёный! Представляете? Настоящий ирландский!

— Самогон? — уточнила Марина. — Ирландский?

— А чем Ирландия хуже? — парировала Катя. — Там тоже пьют. И потом, Петровна сказала, что это рецепт старинный, ещё от бабки. А у бабки откуда? Может, её предки из Ирландии были? У нас в Лопухах кто только не жил!

Логика Кати была неотразима. Против неё не попрёшь. Ирина только рукой махнула, а Марина одобрительно крякнула.

— А это что? — спросила Ирина, указывая на тряпки.

— А это костюмы! — Катя принялась вытряхивать содержимое пакета на лавку. — Я у кого только не просила! Вот это — зелёная юбка, Зинка дала, она ей велика, а нам в самый раз. Вот это — кофта, правда, болотного цвета, но сойдёт. А вот это, — она извлекла на свет божий нечто неописуемое, напоминающее останки армейского кителя, — это мы перевернём, там подкладка зелёная! Будет стильно!

Бегемот, наблюдавший за этим складом тряпья с возрастающим интересом, вдруг навострил уши. Ему почудилось, что в куче мелькнуло что-то, напоминающее мышь. Но это оказалась только старая мочалка, зелёная, разлохмаченная. Кот разочарованно зевнул.

— Ладно, — подвела черту Марина, — давайте накрывать. Чего ждать? Пока стемнеет, всё равно никуда не пойдём.

— А почему мы никуда не пойдём? — удивилась Катя. — Праздник же на улице надо отмечать! У них там в Ирландии парады, шествия...

— Кать, — ласково сказала Марина, — ты в окно давно смотрела? Там такое шествие начнёшь — до утра из грязи не вылезешь. Будем здесь сидеть. У Ирки тепло, уютно, кот есть. Что ещё для счастья надо?

— Мужиков нет, — резонно заметила Катя.

Наступила пауза. Мужиков действительно не было. То есть мужики в Лопухах, конечно, водились, но либо спившиеся, либо женатые, либо такие, что лучше бы их и не было. Ирина вздохнула, Марина нахмурилась, Катя задумалась.

— А на фиг они нужны? — вдруг сказала Марина. — Нам и без них хорошо. Сейчас выпьем, поговорим по душам, Бегемота погладим... Красота.

Бегемот, услышав своё имя, дёрнул ухом. Он не любил, когда его обсуждали в третьем лице. Кот считал, что разговоры должны вестись либо с ним, либо вообще не вестись.

— Ладно, — Катя махнула рукой, — уговорила. Давайте накрывать. У меня ещё пирог есть. С капустой. Тоже зелёный, если присмотреться.

Ирина зажгла керосиновую лампу — на всякий случай, свет в Лопухах отключали часто и без предупреждения — и достала из буфета тарелки. Марина открыла банку с огурцами. Катя водрузила на стол пирог и бутылки.

В бутылках, которые принесла Катя, жидкость действительно имела зеленоватый оттенок, особенно если смотреть на свет. Самогон Петровны славился на всю округу — крепкий, пахучий, с лёгким оттенком полынной горечи. Говорили, что после двух рюмок человек начинает видеть сны наяву, а после трёх — понимать язык животных. Последнее Ирину немного беспокоило: кто знает, что наговорит Бегемот, если разойдётся.

Бегемот тем временем уже сидел на табурете в углу, сложив лапы и не сводя глаз со стола. В его взгляде читалась надежда. Кот надеялся, что сегодняшнее безумие женщин обернётся для него куском колбасы или, на худой конец, рыбными консервами.

— Ну, с Богом, — сказала Марина, разливая самогон по рюмкам. — То есть, тьфу ты, со Святым Патриком!

— Со святым! — подхватила Катя.

— С праздником, — тихо добавила Ирина.

Чокнулись. Выпили. Закусили огурцом.

За окном совсем стемнело. В лампе тихо потрескивал фитиль. Бегемот, прикрыв глаза, замурлыкал, предчувствуя долгий и, возможно, весёлый вечер.

А в небе над Лопухами, если бы кто-то мог его видеть, зажглась первая звезда. Может быть, это была просто Венера, а может, и впрямь Святой Патрик, заблудившись в среднерусской возвышенности, зажёг свой фонарь, чтобы разглядеть, что за чудаки собрались в крайнем доме у леса и собираются его чествовать с помощью полынного самогона и старого бабушкиного палантина.

Кто знает? В российской глубинке и не такие чудеса случаются.

2

Глава первая, в которой зелёный цвет торжествует над серостью бытия, кот Бегемот подвергается моральному унижению, а женщины обнаруживают, что даже в Лопухах можно встретить Святого Патрика, если достаточно сильно этого захотеть

Первые полчаса прошли в чинной благопристойности, достойной губернаторского приёма. Женщины сидели за столом, степенно похрустывали огурцами, нахваливали Катин пирог и обсуждали деревенские новости. Кто с кем сошёлся, кто разошёлся, у кого корова отелилась двойней, а у кого, наоборот, всё плохо и ничего не растёт.

Бегемот, разочарованный отсутствием подачек, демонстративно улёгся на пол посреди комнаты, повернувшись к столу задом. Это был кошачий жест глубочайшего презрения, понятный без перевода на любой язык, включая ирландский.

— А чего это он? — спросила Катя, кивая на кота.

— Обиделся, — пояснила Ирина. — Мы ему пока ничего не дали. А он, видите ли, привык, что его угощают первым.

— Буржуй, — резюмировала Марина и запустила в кота огрызком. Бегемот даже ухом не повёл. Огрызок отскочил от пушистого зада и укатился под печку.

— Не балуй, — сказала Ирина. — Он мстительный. Потом в тапки нагадит.

— Не нагадит, — усмехнулась Марина, — он умный. В тапки глупые гадят. А этот в кровать, если что. Я таких котов знаю.

Бегемот, услышав, что его обсуждают, чуть повернул голову и одним глазом посмотрел на Марину с таким выражением, будто прикидывал, сколько в ней килограммов и потянет ли он такую добычу. Марина была крупная, килограммов под семьдесят. Кот вздохнул и отвернулся.

Разговор тем временем перетёк из бытового русла в философское. Виной тому оказался самогон Петровны, который действовал исподволь, но неотвратимо. Сначала просто теплело в груди, потом размягчались суставы, потом мысли начинали течь плавно и широко, как весенняя река, захватывая по пути всё новые и новые темы.

— Вот скажи мне, Ирка, — Катя подпёрла щёку рукой и уставилась на подругу влажными, блестящими глазами, — зачем мы здесь живём?

— В смысле? — не поняла Ирина.

— Ну, в Лопухах этих, — Катя обвела рукой комнату, словно та являлась олицетворением всей деревенской тоски. — Сидим, как грибы в лесу. Ни тебе театров, ни выставок, ни... мужиков нормальных. А жизнь идёт. Вон, — она ткнула пальцем в журнал с зелёным трилистником, — люди вон как живут! Парады у них, музыка, танцы... А у нас?

— А у нас распутица, — вставила Марина. — И самогон. И вообще, Кать, ты бы поменьше журналов читала. От них одно расстройство.

— Не в журналах дело, — Катя упрямо мотнула головой, и выбившаяся прядь волос хлестнула её по щеке. — Дело в... в ощущении праздника. Понимаешь? Чтобы душа развернулась. Чтобы захотелось жить, а не существовать.

— Захотеть можно, — философски заметила Марина, наливая себе ещё. — Только куда разворачиваться? В огороде картошку сажать? Там и развернёшься.

— А вот и неправильно! — Катя вскочила, едва не опрокинув табурет. — Мы сами себе праздник должны устраивать! Не будут же они с неба падать, эти праздники!

— Некоторые падают, — тихо сказала Ирина и почему-то посмотрела на потолок.

Катя перехватила её взгляд и захихикала. Марина крякнула. Бегемот, почуяв неладное, поднял голову. Он терпеть не мог, когда женщины начинали хихикать без видимой причины. Это обычно заканчивалось тем, что его начинали тискать, наряжать или, что ещё хуже, разговаривать с ним как с человеком.

— Слушайте, — Катя вдруг остановилась посреди комнаты и хлопнула себя по лбу, отчего на лбу осталось зелёное пятно (краска с пальцев). — А давайте и вправду костюмы наденем! По-настоящему! Чтобы как в Ирландии!

— Кать, ну на ночь глядя? — засомневалась Ирина.

— А что ночь? Ночь — самое время! — Катя уже рылась в пакете с тряпьём. — Ночью все тайны открываются, все чудеса случаются. Вот увидите!

Марина посмотрела на неё с сомнением, но потом махнула рукой:

— А, была не была! Чёрт с ним, с Патриком. Давай свой хлам.

— Это не хлам! — обиделась Катя. — Это исторические костюмы! Ну, почти.

Началось переодевание, сопровождаемое взрывами хохота, визгом и криками «Ой, не могу!». Катя втиснулась в зелёную юбку, которая оказалась ей велика на три размера, отчего юбка постоянно норовила сползти, и Кате приходилось придерживать её рукой. Поверх юбки она нацепила болотную кофту, а голову украсила венком из сухой травы, который сплёл неизвестно когда и зачем.

Марина, как самый практичный человек, нацепила на себя армейский китель подкладкой наружу. Зелёная подкладка топорщилась, пуговицы блестели, и в целом Марина стала похожа на партизанку из отряда особого назначения, загримированную под ёлку.

— Ну как? — спросила она, вставая в позу.

— Страшно, — честно призналась Ирина. — Зелено.

— Это хорошо, — одобрила Катя. — Значит, правильно. Ирка, давай ты палантин надевай! Ну же!

Ирина неохотно встала, сняла с кровати бабушкин палантин и накинула на плечи. Тяжёлая шерсть легла мягко и тепло, почти по-живому. Ирина провела рукой по бахроме, поправила складки.

— Красотища! — восхитилась Катя. — Настоящая ирландская леди! Только рыжей не хватает.

— Волосы красить не буду, — отрезала Ирина.

— Да я не про красить! — Катя подскочила к ней и начала выдёргивать шпильки из Ирининой причёски. Волосы рассыпались по плечам, упали на зелёный палантин. — Вот так хорошо! Распусти! Свобода!

— У меня голова замёрзнет, — слабо сопротивлялась Ирина, но Катя оказалась неумолима.

Марина, глядя на них, вдруг задумалась:

— Слушайте, а у ирландцев коты бывают?

— Все бывают, — отмахнулась Катя. — А что?

— А то, — Марина перевела взгляд на Бегемота, который, почуяв опасность, уже крался к двери. — Надо и его нарядить.

Бегемот замер. В его кошачьем мозгу промелькнула ужасная картина: его, гордого и независимого, впихивают в какой-нибудь дурацкий чепчик или, что ещё хуже, обматывают этой зелёной дрянью. Он рванул к выходу, но Марина оказалась быстрее. Она перехватила кота в дверях, подхватила на руки, и Бегемот, несмотря на все свои восемь килограммов ярости и возмущения, оказался в плену.

— Пусти! — заорал он дурным голосом. — Изыди, женщина!

Никто, конечно, кошачьих воплей не понял. Женщины решили, что Бегемот от радости так орёт. Марина уселась на табурет, зажав кота между колен, а Катя уже разматывала тот самый зелёный палантин, который только что сняла Ирина.

— Не надо! — взмолился кот, сверкая жёлтыми глазами. — Я вам ничего плохого не сделал! Я мышей ловлю! Ну, не ловлю, так мог бы!

— А давай его бантиком, — предложила Марина. — Знаешь, как на ёлке?

— Коты не ёлки, — резонно заметила Ирина, наблюдая за экзекуцией. — Он же взбесится потом.

— Уже взбесился, — констатировала Катя, пытаясь намотать палантин на кота наподобие шарфа. — Держи его крепче!

Бегемот извернулся, выпустил когти и вцепился в Маринину телогрейку. Телогрейка затрещала, но выдержала. Марина только крякнула:

— Ишь ты, боевой какой! Ну-ка, не балуй!

Она слегка тряхнула кота, и тот, поняв бесполезность сопротивления, обмяк. Но взгляд его говорил о многом. Если бы взглядом можно было убивать, Марина превратилась бы в маленькую кучку пепла прямо на этом табурете.

— Всё, готово! — объявила Катя, отступая на шаг и любуясь делом рук своих. Бегемот оказался обмотан зелёным палантином крест-накрест, так что наружу торчали только голова, хвост и все четыре лапы. Вид у кота сделался такой, будто его только что похитили инопланетяне и готовят к каким-то страшным экспериментам.

— Вылитый Святой Патрик, — засмеялась Марина. — Только хвостатый.

— Отпустите его, — попросила Ирина. — Видите, человек мучается.

Марина разжала колени, и Бегемот пулей вылетел в центр комнаты, сделал три круга, пытаясь сбросить с себя ненавистную тряпку, но палантин держался крепко. Тогда кот забился под стол и замер там, сверкая глазами из темноты. Вид у него сделался трагический.

— Ничего, привыкнет, — махнула рукой Катя. — Будет у нас живой символ Ирландии.

— В Лопухах, — уточнила Марина. — Ирландский кот в русской избе. Прямо сюжет для картины.

— Точно! — Катя встрепенулась. — Я напишу! «Кот в зелёном». Или «Утро Святого Патрика». Или...

— Давай сначала допьём, — прервала её Марина. — А то художники из вас, когда трезвые, никакого толку.

Разлили ещё. Выпили. Закусили пирогом, который уже совсем остыл, но оставался по-прежнему вкусным. Катя, захмелев, полезла целоваться к Ирине, но промахнулась и ткнулась носом в плечо. Ирина рассмеялась, отодвинулась, поправила волосы.

— Ты чего?

— А ничего, — Катя смотрела на неё снизу вверх странным, мутным взглядом. — Красивая ты, Ирка. И одинокая. И мы все одинокие. И мужиков нет. А весна.

— Весна, — согласилась Ирина. — И что?

— А то, — Катя вдруг положила голову ей на колени и замерла. — Посиди так. Тепло.

Ирина не стала её отталкивать. Гладила по голове, путалась в спутанных волосах, смотрела на лампу. В комнате стало совсем тихо. Марина, прихлёбывая самогон, наблюдала за ними со странной усмешкой. Бегемот под столом завозился и, кажется, начал потихоньку вылезать из палантина.

— А помните, — вдруг сказала Марина, — как мы в школе учились? В девятом классе? Тоже весна была, мы в лес ходили, костёр жгли, и Серёжка Козырев...

— Ой, молчи! — Катя подняла голову. — Серёжка этот... Женился потом, на козе, на Зинке из соседней деревни. Трое детей.

— А целоваться как умел, — мечтательно сказала Марина. — Помню, как прижмёт к сосне, и всё, плывёшь...

— Марин! — одёрнула её Ирина. — Ты замужем.

— Ну и что? — Марина ничуть не смутилась. — Я при муже, а память при мне. Никто у меня память не отнимал. А Серёжка тот... Эх.

Катя снова уткнулась в Иринины колени и затихла. Ирина продолжала гладить её по голове, чувствуя под пальцами тепло, путаницу волос, какие-то колтуны, которые Катя вечно не расчёсывала. От Кати пахло краской, самогоном и чем-то сладким, вроде духов, но очень старых, выдохшихся.

Вдруг Катя резво вскочила, едва не стукнув Ирину подбородком:

— А давайте танцевать! Танцы же у них там, в Ирландии! Чечётка! Джига! Рила!

— Чего? — не поняла Марина.

— Ну, пляски такие, ногами быстро-быстро! — Катя уже приплясывала на месте, придерживая сползающую юбку. — Вставайте! Ирка, вставай!

— Я не умею, — засмеялась Ирина.

— А никто не умеет! — Катя дёрнула её за руку. — Давай!

Ирина встала. Палантин сполз с одного плеча, открыв круглое, белое, в веснушках плечо. Она поправила, но палантин снова сполз. Марина, глядя на них, тяжело поднялась, одёрнула китель.

— Ладно, уговорили. Только музыки нет.

— Спой! — потребовала Катя.

— Чего спеть?

— Что-нибудь ирландское!

— Я знаю только «В лесу родилась ёлочка», — призналась Марина.

— Не годится, — Катя наморщила лоб. — Хотя... Ёлочка зелёная! А ёлка — это же символ! Не важно чего, но символ! Давай «Ёлочку»!

И Марина запела. Голос у неё оказался неожиданно приятный, низкий, чуть хрипловатый от самогона и от жизни. Катя схватила Ирину за руки и потащила в пляс. Они кружились по комнате, натыкаясь на табуретки, задевая стол, отчего бутылки жалобно звякали. Катина юбка окончательно сползла и волочилась по полу, словно шлейф. Иринин палантин размотался и развевался за спиной, как знамя. Марина пела, притопывая ногой в тяжёлом сапоге, и китель её хлопал полами, будто крылья дохлой вороны.

— В лесу родилась ёлочка, в лесу она росла! — гремело под низкими потолками.

Бегемот, выбравшийся наконец из палантина, забился под печку и смотрел оттуда с ужасом. Он прожил в этом доме семь лет и никогда не видел, чтобы его хозяйка и её подруги вытворяли такое. Даже в Новый год, когда они напивались до положения риз, подобного бесчинства не наблюдалось. Кот начал подозревать, что зелёный самогон Петровны содержит не только полынь, но и что-то ещё, запрещённое к употреблению среди разумных существ.

— Зимой и летом стройная, зелёная была! — орала Катя, задирая ноги так высоко, что становилось ясно: никакого белья под этой исторической юбкой нет и в помине.

Ирина попыталась её одёрнуть, но Катя вывернулась и закружилась волчком. Мелькнули голые колени, бледные бёдра, кружево подола, и снова юбка завернулась вокруг ног.

— Катька! — закричала Ирина сквозь смех. — Остановись! Срам какой!

— Нет срама! — выдохнула Катя, останавливаясь и хватая ртом воздух. — В Ирландии все так пляшут! Я в кино видела!

— В Ирландии юбки длинные! — возразила Ирина.

— А у меня велика! — парировала Катя и снова понеслась по кругу.

Марина перестала петь, смотрела на Катю, и глаза её становились всё более масляными. Потом она перевела взгляд на Ирину, на её голое плечо, на растрёпанные волосы, на то, как вздымается грудь под тонкой кофтой.

— Эх, — сказала Марина глухо. — Хорошо, девки.

Она шагнула к Ирине и вдруг, совершенно неожиданно для всех, включая, кажется, саму себя, обняла её за талию и прижалась лицом к её плечу. Ирина замерла. Катя остановилась как вкопанная.

— Марин... — начала Ирина.

— Тихо, — буркнула Марина в её плечо. — Не дёргайся. Просто... тепло. Мужики все козлы, а вы хорошие. Тёплые. Живые.

Она стояла так несколько секунд, потом резко отстранилась, откашлялась, одёрнула китель.

— Ладно, — сказала она своим обычным, грубоватым голосом. — Чего это я... Сплясали, и хватит. Давайте сядем.

Сели. Катя, придерживая юбку, устроилась на лавке, поджав под себя ноги. Ирина запахнула палантин, прикрыла плечо. Марина налила ещё по одной.

— За нас, — сказала она коротко. — За девок.

Выпили. Закусили огурцом. В комнате повисла странная, тягучая тишина. Слышно стало, как за стеной скребётся мышь, как потрескивает фитиль в лампе, как дышит под печкой Бегемот.

— Скучно, — сказала вдруг Катя. — Мужиков нет. А без мужиков скучно. Хоть плачь.

— А чего плакать? — Марина пожала плечами. — Были бы мужики — другое бы скучно было. Пьяные, грязные, с работы придут — и на диван.

— Не все, — тихо возразила Ирина.

— Все, — отрезала Марина. — Я своего знаю. Придёт, нажрётся, храпит. А от меня только одно надо. — Она помолчала и добавила: — А иногда и не надо.

— А иногда хочется, — вдруг сказала Катя, и в голосе её появились такие нотки, от которых Ирина вздрогнула. — Хочется, чтобы обнял, прижал, поцеловал... Чтобы сильный был, тёплый... Чтобы пахло от него табаком и потом, а не этим... не этим.

— Кать, ты пьяная, — сказала Ирина.

— Пьяная, — легко согласилась Катя. — И что? А ты трезвая, что ли? Ты в зеркало на себя посмотри. Глаза-то горят. Тоже хочешь.

Ирина не нашлась, что ответить. А Катя, не дожидаясь ответа, вдруг перегнулась через стол, схватила её за руку и прижалась губами к запястью. Ирина отдёрнула руку, но поздно — по коже побежали мурашки, пульс застучал в висках, кровь зашумела в ушах.

— С ума сошла? — спросила она хрипло.

— Ага, — ответила Катя и улыбнулась пьяной, размазанной улыбкой. — Сошла. И вы со мной сойдёте. Потому что весна. Потому что тоска. Потому что зелено всё кругом, а мы тут сидим, как мыши в норе.

Марина смотрела на них, и взгляд её сделался странным — тяжёлым, оценивающим, как у ветеринара, который решает, лечить животное или уже поздно.

— А давайте, — начала она медленно, — придумаем себе мужика.

— Как это? — не поняла Ирина.

— Ну, представим, — Марина повела плечом, и китель снова хлопнул полой. — Что он есть. Вот сидит сейчас с нами. Третий. Мужик. Какой он?

— Высокий, — сразу сказала Катя, мечтательно закатывая глаза. — Чтобы выше меня на голову. Чтобы задирать голову, когда целуешься.

— Сильный, — добавила Марина. — Ручищи чтобы как ковши. Обнимет — и кости хрустят.

— Добрый, — тихо сказала Ирина. — Чтобы не бил. Чтобы... чтобы любил.

— Все они добрые, пока не напьются, — отрезала Марина. — Ты конкретней. Волосы какие?

— Тёмные, — сказала Катя. — Или рыжие. Рыжие, как у ирландцев! — Она засмеялась собственной мысли. — Святой Патрик был рыжий?

— Не знаю, — Ирина улыбнулась. — Может, и рыжий.

— Значит, рыжий, — решила Катя. — И глаза зелёные. Чтоб под цвет праздника. И веснушки. Люблю веснушки.

— С ума сошла, — повторила Ирина, но уже без прежней уверенности. — Какой рыжий в Лопухах?

— А мы не в Лопухах, — возразила Марина. — Мы в Ирландии. Мы на берегу океана, ветер дует, волны бьются, а он идёт по берегу, рыжий, в зелёном плаще, и клевер в руке.

— Красиво, — вздохнула Катя. — Идёт к нам.

— Идёт, — подтвердила Марина. — Уже близко. Сейчас войдёт.

Они замолчали, глядя на дверь. Бегемот высунул голову из-под печки и тоже уставился на дверь. Ему почему-то стало не по себе. Кошки вообще чувствуют то, чего не чувствуют люди. А Бегемот чувствовал, что в комнате происходит что-то не то. Что воздух сделался гуще, что тени по углам сгустились, что лампа горит как-то иначе, желтее и тревожнее.

— Войдёт, — прошептала Катя. — Сейчас откроется дверь и войдёт.

И в этот самый момент в сенях что-то грохнуло.

Все трое вздрогнули так, будто выстрелили из пушки. Бегемот подпрыгнул на месте и больно ударился головой о печку. Катя вцепилась в Иринину руку, Марина схватилась за бутылку, явно намереваясь использовать её как оружие.

В сенях затопали, завозились, потом дверь в комнату распахнулась.

На пороге стоял мужик.

Он оказался высокий — под самый косяк. Плечистый — в дверях едва поместился. В телогрейке, в резиновых сапогах, облепленных грязью по самые колена. В руке он держал какой-то свёрток. Лицо у него было широкое, красное с мороза (хотя какой мороз весной?), и совершенно, абсолютно, до неприличия растерянное.

Он смотрел на трёх женщин, накрытый стол, на разбросанные по комнате тряпки, на кота под печкой и, кажется, пытался понять, не ошибся ли дверью.

А женщины смотрели на него.

На его рыжие, торчащие во все стороны волосы, мокрые от растаявшего снега. На его зелёные, совершенно зелёные глаза, которые в свете лампы казались двумя изумрудами. На его широкие ладони, которыми он мял край телогрейки.

— Здравствуйте, — сказал мужик хрипло. — Это Ирина Сергеевна квартира?

Ирина хотела ответить, но горло перехватило. Катя вцепилась ей в руку так, что ногти впились в кожу. Марина выдохнула:

— Святой Патрик...

Мужик попятился.

— Чего? — спросил он растерянно. — Какой Патрик? Я Иван. Электрик. Проводку пришёл проверить, мне председатель велел. Свет у вас не вырубало?

Он переступил с ноги на ногу, и грязь с сапог шлёпнулась на чисто вымытый пол.

— Пустите? — спросил он жалобно. — А то я пойду, если что. Только у вас дверь открыта была, я и зашёл. А так я пойду.

— Не ходи, — вдруг сказала Катя голосом, которого Ирина у неё никогда не слышала. — Заходи. Раз пришёл.

Марина медленно, очень медленно поставила бутылку на стол, поднялась, одёрнула китель.

— Раздевайся, — сказала она. — Садись. Выпей с нами. У нас праздник.

— Какой праздник? — спросил Иван, не двигаясь с места.

— День Святого Патрика, — ответила Ирина, и голос её прозвучал удивительно ровно, будто она каждый день встречала на пороге рыжих электриков. — Ирландский. Садись, Иван.

Иван шагнул внутрь и закрыл за собой дверь.

Бегемот под печкой зажмурился. Он понял, что ночь будет долгой.

3

Эпилог, в котором наступает утро, развеиваются иллюзии, кот Бегемот возвращает себе утраченное достоинство, а жители Лопухов получают пищу для пересудов ровно на три ближайших десятилетия

Утро наступило неожиданно, как всегда в России наступает утро после бурной ночи — внезапно, беспощадно и с колокольным звоном в голове.

Солнце, которому не имелось никакого дела до человеческих слабостей, встало над Лопухами ровно в шесть часов четырнадцать минут по местному времени. Оно заглянуло в окна крайнего дома у леса, осветило разгром, царивший в комнате, и принялось беспристрастно фиксировать последствия вчерашнего вторжения ирландского духа в русскую действительность.

Картина, открывшаяся солнечным лучам, достойна была кисти какого-нибудь фламандца, любящего подробности и не боящегося правды жизни.

Посреди комнаты на полу валялась зелёная юбка, превратившаяся за ночь в бесформенную тряпку. Рядом с ней сиротливо лежал армейский китель, подкладкой кверху, и в утреннем свете отчётливо виднелось, что подкладка эта не зелёная вовсе, а скорее болотная, да ещё и в каких-то подозрительных пятнах. Бабушкин палантин свешивался с печки, бахрома касалась пола, и в бахроме этой запутались крошки, огуречные огрызки и, кажется, одна дохлая муха.

На столе царил первозданный хаос. Бутылки, рюмки, тарелки с недоеденным пирогом, лужица разлитого самогона (зелёного, но уже поблёкшего), огрызки, окурки (хотя никто из женщин не курил — значит, курил кто-то другой), и посреди всего этого безобразия — венок из сухой травы, съехавший набок и напоминающий теперь не ирландский символ, а похоронный атрибут.

За столом, уронив голову на сложенные руки, спала Катя. Волосы её рассыпались по столу, смешались с крошками, на щеке отпечатался след от тарелки, и вся она была такая беззащитная и жалкая, что любой, кто видел её вчера в пляшущем исступлении, ни за что бы не поверил, что это та же самая женщина.

На лавке, подложив под голову собственный кулак, спала Марина. Китель она скинула ещё ночью, и теперь спала в одной фуфайке, из-под которой виднелась полоса загорелого (или просто грязного) тела. Сапоги свои она так и не сняла — так и уснула в сапогах, свесив ноги на пол. Храпела Марина внушительно, с присвистом и подвыванием, и от этого храпа дрожали стёкла в окнах и позвякивала посуда на столе.

На кровати, поверх одеяла, не раздеваясь, спала Ирина. Палантин, которым она укрывалась ночью, сполз на пол, и теперь Ирина лежала, поджав ноги к животу, как ребёнок, и лицо у неё во сне было удивлённое и счастливое, будто она продолжала видеть тот сон, который начался вчера.

А на лежанке, высоко над всем этим бедламом, возлежал Бегемот.

Кот спал, развалившись на спине, лапы растопырив в разные стороны, пузом кверху. Морда его выражала глубочайшее удовлетворение жизнью. И имелось от чего.

Во-первых, ночью, когда люди наконец успокоились и перестали носиться по комнате с воплями и песнями, Бегемоту удалось стащить со стола огромный кусок пирога и даже утащить его под печку, где он оказался съеден с чувством выполненного долга. Во-вторых, кто-то из людей — кажется, тот рыжий, который припёрся под утро, — погладил кота по спине и даже почесал за ухом. Бегемот снизошёл до того, чтобы помурлыкать в ответ. В-третьих, самое главное: с него наконец сняли этот дурацкий палантин. Кот оказался свободен.

В-четвёртых, и это являлось важнее всего, Бегемот знал то, чего не знали люди. Он знал, что, когда этот рыжий уходил под утро, он поцеловал Ирину в щёку и сказал что-то тихо, чего кот не расслышал, но что заставило Ирину улыбаться во сне вот уже три часа подряд. Кот одобрял такие вещи. В конце концов, он был котом, а коты ценят правильные отношения между людьми, особенно если эти отношения сулят дополнительные куски пирога и почёсывание за ухом.

Первой проснулась Катя.

Она подняла голову, поморгала, глядя на солнечный свет, и по лицу её медленно расползлось выражение глубочайшего ужаса. Она попыталась встать, но голова, кажется, решила жить отдельно от тела и осталась лежать на столе. Катя схватилась за край, подтянулась, встала, сделала шаг и наступила на юбку, валявшуюся на полу.

— Ой, — сказала Катя тонким голосом.

Юбка поехала под ногами, Катя взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, и рухнула обратно на лавку, больно ударившись копчиком.

— Твою ж дивизию, — сказала Катя, потирая ушибленное место.

От её падения проснулась Марина. Она открыла глаза, посмотрела на Катю, потом перевела взгляд на стол, потом на собственную ногу в сапоге, потом снова на Катю и спросила хрипло:

— Кто умер?

— Я, — честно призналась Катя. — И не один раз.

Марина села, свесила ноги с лавки, пошевелила пальцами в сапогах. Сапоги противно хлюпнули.

— Почему я в сапогах? — спросила Марина у потолка.

— Потому что ты дура, — ответила Катя без злости, скорее констатируя факт. — Мы все дуры.

На кровати завозилась Ирина. Она перевернулась на спину, открыла глаза, посмотрела в потолок и вдруг улыбнулась. Улыбка вышла такая счастливая, что Катя и Марина переглянулись.

— Ты чего? — спросила Марина подозрительно. — Чему радуешься?

Ирина села на кровати, поправила волосы, запахнула кофту, которая за ночь расстегнулась едва ли не до пояса.

— А что? — спросила она, всё ещё улыбаясь. — Утро прекрасное. Солнце светит. Жить хорошо.

Катя и Марина снова переглянулись. Теперь в их взглядах читалась не только подозрительность, но и лёгкая тревога. Такие речи от Ирины, обычно тихой и меланхоличной, являлись столь же необычными, как говорящая рыба.

— Ты вчера много выпила, — сказала Марина. — Наверное, до сих пор поддатая.

— Ни капельки, — Ирина встала, потянулась, и хрустнули суставы. — Трезвее всех вас. Ой, девки, ну и ночка была!

Катя зажмурилась, будто от боли:

— А что было-то? Я ничего не помню. Помню, как плясали, потом помню, как мужик пришёл, а дальше — провал.

— И у меня провал, — призналась Марина. — Помню, что мужик был. Рыжий. Красивый, кажись. А дальше — темнота.

Ирина посмотрела на них с удивлением:

— Ничего себе! Ничего не помните?

— А ты помнишь? — с надеждой спросила Катя.

Ирина покраснела. Так густо и ярко, что даже уши сделались пунцовыми.

— Помню, — сказала она тихо.

— Ну! — потребовала Марина. — Рассказывай! Что было? Он что, остался?

— Остался, — Ирина отвела взгляд. — Надолго. Ушёл под утро.

Катя присвистнула. Марина одобрительно крякнула.

— И что? — спросила Катя, подаваясь вперёд и забыв о головной боли. — Как он? Рассказывай!

Ирина покраснела ещё гуще, замотала головой:

— Не могу. Не рассказывается такое.

— Значит, хорошо было, — резюмировала Марина. — А то бы рассказала.

— Марин! — возмутилась Ирина.

— А чего «Марин»? — не сдавалась та. — Мы тут, понимаешь, мужика всем миром заказывали, как Святого Патрика, можно сказать, вызывали, а ты нам даже подробностей не расскажешь? Не по-людски это.

— Какие подробности? — Ирина замахала руками. — Вы что? Я вам что, подруга или кто?

— Подруга, — подтвердила Катя. — Поэтому и просим. Колись давай.

Бегемот на лежанке приоткрыл один глаз, посмотрел на суетящихся женщин и снова закрыл. Ему стало скучно. Он знал все подробности — и даже больше, чем знала Ирина, потому что он, в отличие от людей, не спал почти всю ночь. Но рассказывать кот не собирался. Во-первых, он не разговаривал с людьми на их языке (это являлось ниже его достоинства), а во-вторых, он считал, что некоторые вещи должны оставаться тайной. Особенно те, что происходили на кровати, пока Катя храпела на столе, а Марина видела десятые сны на лавке.

— Ладно, — сдалась Ирина, видя, что от подруг не отделаться. — Расскажу, но только в общих чертах. И вы потом надо мной не смейтесь.

— Не будем, — пообещала Катя и тут же захихикала.

— Я серьёзно!

— Всё, молчим, — Марина сделала серьёзное лицо, но глаза её смеялись.

Ирина вздохнула, села на край кровати, подобрала под себя ноги.

— Ну, пришёл он. Иван этот. Стоит в дверях, глазами хлопает, не знает, куда деваться. А мы на него уставились. Вы помните, что мы на него уставились?

— Помню, — кивнула Катя. — Я ещё подумала: точно Святой Патрик. Рыжий, глаза зелёные.

— Вот и я подумала, — призналась Ирина. — Только потом оказалось, что он никакой не святой, а электрик с пятого участка. В командировку к нам приехал, на подстанции какие-то чинить. А у него бабка в соседней деревне живёт, он к ней заехал, ну и председатель попросил заодно проводку проверить, потому что у нас свет моргает.

— И что? — подогнала Марина.

— И ничего. Сел он с нами. Выпил. Разговорились. Оказалось, нормальный мужик. Работает, не пьёт почти, жену бросил полгода назад, детей нет. Тридцать восемь лет.

— Тридцать восемь! — восхитилась Катя. — Самое то!

— Самое, — согласилась Ирина. — Ну, посидели, поговорили, потом вы с Мариной плясать пошли, а я с ним осталась. Разговорились. Он про электричество рассказывал, я про школу. А потом... — Ирина замялась.

— Что потом?

— Потом вы уснули, — выпалила Ирина. — Прямо за столом. Катя упала головой в пирог, Марина на лавку повалилась и захрапела. А мы остались вдвоём. Ну и... посидели ещё.

— Посидели, — многозначительно повторила Марина. — На кровати, значит, посидели?

— Марин!

— Ладно-ладно, молчу.

Ирина помолчала, потом улыбнулась снова той же счастливой улыбкой:

— Он хороший. Обещал зайти сегодня вечером. Проводку доделать.

— Проводку, — хмыкнула Катя. — Знаем мы такую проводку. Ты смотри, Ирка, не продешеви. Мужик в командировке, поживёт и уедет.

— Не уедет, — уверенно сказала Ирина. — У него здесь бабка. И работа. Он сказал, что если подстанцию запустят, его могут насовсем перевести. В районный центр. А это рядом.

— Ох, Ирка, — покачала головой Марина. — Влюбилась ты, что ли?

Ирина не ответила, только улыбнулась. И по этой улыбке всё стало ясно без слов.

Катя вздохнула, встала, пошла к столу, налила себе воды из графина, выпила залпом, поморщилась.

— Ладно, — сказала она. — Хоть у кого-то праздник удался. А мы с тобой, Маринка, как дуры, в сапогах проспали всё самое интересное.

— Не в сапогах, а в сапоге, — поправила Марина. — Один я сняла, видишь? — она пнула ногой валявшийся посреди комнаты резиновый сапог. — А второй, видно, не смогла.

Они посмотрели на сапог, потом друг на друга и вдруг начали хохотать. Хохотали долго, до слёз, до икоты, до боли в животе. Бегемот на лежанке дёрнул ухом, но глаз не открыл. Он считал, что женский смех ничем не лучше женских слёз — и то и другое нарушает покой.

Отсмеявшись, принялись за уборку. Марина сняла наконец второй сапог и вылила из него на пол чуть ли не пол-литра воды (оказывается, она умудрилась за ночь сунуть ногу в лужу). Катя собрала тряпки, пытаясь определить, что из этого можно спасти, а что лучше сразу выкинуть. Ирина подмела пол и вытерла стол.

К завтраку сели уже в относительно прибранной комнате. Пили чай с остатками пирога, который Катя предусмотрительно отодрала от тарелки (пирог оказался немножко с керосиновым привкусом, но есть было можно). Бегемот, почуяв запах еды, спрыгнул с лежанки и уселся у стола, демонстративно глядя на Ирину.

— Да помню я, помню, — сказала Ирина и отрезала коту кусок колбасы, обнаруженной в холодильнике.

Бегемот принял подачку с достоинством, съел её, не торопясь, и удалился на подоконник — смотреть на улицу и думать о вечном.

А на улице в Лопухах наступал новый день. Солнце подсушивало грязь, где-то запел петух, ему ответил другой, и скоро вся деревня наполнилась привычными звуками: скрипом калиток, мычанием коров, далёким тракторным тарахтением. Жизнь продолжалась.

Ближе к обеду в деревне началось брожение. Весть о том, что у Ирины ночевал мужик, разнеслась со скоростью лесного пожара. Первой узнала, конечно, баба Нюра, чей забор граничил с Ирининым участком. Баба Нюра видела, как ранним утром от Ирининого дома отошёл высокий рыжий мужчина в телогрейке и резиновых сапогах, сел в старый «уазик», стоявший у дороги, и уехал в сторону райцентра.

Через час об этом знала вся улица. Ещё через час — полдеревни. А к вечеру в сельском магазине только и разговоров имелось, что о «приезжем, который у Ирки-учительницы заночевал».

— Хахаль, говорят, у неё объявился, — тараторила продавщица Зинаида, взвешивая колбасу. — Рыжий такой, высокий. С электричества.

— Да не с электричества, а из города, — поправляла её покупательница, тётя Паша. — Мне Нюра сказала, он на «уазике» приехал, командировочный.

— А чего у Ирки ночевал? В гостинице бы переночевал.

— Так нет у нас гостиницы, — резонно замечала тётя Паша. — А у Нюры он не захотел, у Нюры холодно.

— У Нюры не холодно, — обижалась Зинаида, — у Нюры чисто. Просто Ирка молодая, красивая, вот и прилип.

Так или иначе, но к закату солнца весь Лопухи знали: у Ирины Сергеевны роман. Ирина, когда Катя рассказала ей об этом, только рукой махнула:

— Пусть болтают. Мне не жалко.

Вечером, когда солнце уже село за лес и в небе зажглись первые звёзды, у дома остановился тот самый «уазик». Иван вышел из машины, достал из кузова ящик с инструментами и направился к крыльцу.

Бегемот, сидевший на подоконнике, проводил его взглядом, полным мудрости. Он знал, что сейчас начнётся. Сначала будут разговоры, потом чай, потом что-нибудь покрепче, а потом... Кот зевнул и отвернулся. Это его не касалось. Главное, чтобы колбасу давали регулярно.

В доме зажёгся свет. В окне мелькнула Иринина тень, потом тень Ивана. Шторы задёрнулись.

В этот же самый момент, за два дома от Ирины, Катя сидела в своей мастерской и смотрела на недописанную картину. На картине изображался кот, обмотанный зелёной тканью, и три женщины, пляшущие вокруг него. Катя взяла кисть, макнула в зелёную краску и пририсовала на заднем плане рыжего мужчину в телогрейке, входящего в дверь.

— Пусть будет, — сказала она вслух. — Для истории.

А в бане на другом конце деревни Марина парилась с мужем. Муж, худой и незаметный, сидел на полке и молчал, а Марина хлестала его веником и думала о своём. О том, что жизнь, в общем-то, налаживается. Что весна пришла по-настоящему. И что День Святого Патрика, оказывается, бывает не только семнадцатого марта, но и тогда, когда очень надо.

Ночью, когда деревня уснула, Бегемот вышел на крыльцо. Он посидел на ступеньке, глядя на звёзды, потом неторопливо обошёл дом, проверяя, всё ли в порядке. Мыши затихли, почуяв его близость. Собака у соседей спала. Где-то далеко гудел трактор, но это не мешало.

Кот вернулся в дом, запрыгнул на лежанку, свернулся калачиком и закрыл глаза. В комнате было тепло, пахло пирогом, самогоном и ещё чем-то новым — мужским запахом, который Бегемот одобрял. За стеной тихо разговаривали Ирина и Иван, и голоса их звучали мирно и согласно.

«Ну что ж, — подумал кот, засыпая, — жизнь удалась. По крайней мере, на сегодня».

И ему приснилось, что он не просто трёхцветный кот из Лопухов, а самый настоящий ирландский Бегемот, который важно вышагивает по зелёным холмам, а вокруг цветёт клевер, и пахнет океаном, и все ему улыбаются.

А наутро пошёл дождь. Настоящий весенний ливень, который смыл с дорог последний снег, напоил землю водой, заставил набухнуть почки на деревьях. И когда дождь кончился, над Лопухами встала радуга — огромная, яркая, упирающаяся одним концом прямо в Иринин огород.

Бабка Нюра, выйдя на крыльцо, перекрестилась на радугу и сказала:

— К добру это. К хорошему.

И, надо думать, была права.