День рождения

Глава 1

Живу я - умудрился же поселиться! - в похабной сочинской яме. Из ямы вырастают, торчат дома. Строили как-нибудь. Деньги, количеством около половины спортивной сумки, или земля, достались по наследству от ушлых папки с мамкой, что и в Москве завоевали жилплощади. Вместе дом и построили. Осмотрелись — маловато. А давай для людей дело доброе сделаем, — подумали. И пока бабки не встали поперек общего бюджета, начали штамповать и откладывать кучку за кучкой. Растут кучки, бумажки множатся. Цепочка простая — купюра, кучка, сумка и сейф, в котором хранится и ружье, на случай возникновения обманутых вкладчиков. Не жизнь, а одно за другим непрекращающееся удовольствие!

Пока люди деньги на строительные нужды несут, землевладелец с высоты в яму глядит: земля — камень с щебнем, перемешанные с мусором и песком. Выживают приспособленцы: ежевике все ни почем; пальма мрет; розмариновые кусты клумбы и ухода требуют; эвкалипт — красиво, но дорого. Надо бы мотыгой проработать... Но когда мотыга в руках неумелых оказывается, мне вспоминаются "красные кхмеры". Сочинец мотыги не видел. Сочинцу ленивому быстрей бы хату замостырить и от сезона к сезону спать вдалеке от туристической рутины. Забыл сочинец крестьянское свое предназначение. Пока активен — настрогал детей. Дети еще детей. Дети детей с детьми переженились и понеслось — тачки, яхты, образование заграничное или столичное, кому как. В общем, пока бабки липнут - не до мотыги. И в том, и в ином смыслах.

Вот кран подогнать — дело пустяковое! Проект сварганить на процессе закладки фундамента — как дважды два. Шаблон готов и чем больше квартирок впихнешь, тем быстрее цепочка прирастет звеньями. От сейфа денежки потянутся в банк, а может инвестиции в абхазский криптовалютный стартап.

В общем сказать — квартиры созданы для уюта тех из обывателей, что видели живопись с экрана телефона, но имеют амбиции на счет живописи выражаться. Обои в цветах, пластиковые плинтуса, ламинат "под старину", в ванной состаренные тумбочки, которые при просмотре квартиры увиделись мне приличными. А позже присмотрелся — стикер местного мебельного дилера, что гонит свой "стиль модерн" в современные — по-советским меркам — интерьеры. Как если бы приходит советский сантехник в хрущевку, интерьер кухни которой выдержан в стилистике «современная городская дача», и вгоняет в этот квази-сруб расписанную "под-Гжель" раковину. Владелица квартиры сразу ему как деревенская жена — покорная, хлебосольная, и сапоги снимет, и дети накормлены, да и ты муженек садись, поешь.

Я разведен и порой наблюдая за драмой супружеской жизни в квартире дома напротив, укрепляюсь в осознании себя холостяком. А ведь столько лет... Иногда охочусь, но найти пару чужаку в Сочи непросто. Не будучи владельцем земли или квартала, или территории размером с небольшой хуторок — клева не будет. Секс возможен со столичными или иноземками. Местные бабы пугливо надменны и скучны. Устроил одной романтический ужин на закате, — а я могу, уж поверьте! — но та долго мялась, сопротивлялась романтическому шквалу. Вино не то, не принято у них на пляже, ресторан подавай, апартаменты. Приступив активно к действиям, я достиг языком низа ее живота. Девица вскочила, галька хрустнула под подошвами нарядных кроссовок, и писклявое «извращенец» поглотил рокот волн.

В этом городе можно оставаться призраком. Прятаться, к примеру, в горах, писать пейзажи, рассуждать о величии природы над скромной человеческой фигуркой, по вечерам читать, или вообще - создать тайное общество, водить паству по "гурджиевским" местам... Утопия! Так нетрудно сдохнуть от голода и скуки — болезненной томной скуки, в моменты наплыва которой смотришь не в телевизор, но в пульт и дрочишь на кнопку некогда запускавшую канал «Милые крошки», ныне отключенный за неуплату. Призрак одинок и бестелесен. Призрак страдает по инерции. Призрак пугает самого себя бестелесностью. Вдруг шарахнет оконной рамой и то, содрогнувшись, примут за ветер.

Потому и неудобная жилплощадь, и обои в розах, и состаренные доски, устраивают меня более, чем изба в горах. И пускай роза не пахнет, а стена сруба лишь иллюзорно сочится смолой, я — животное социальное. А еще я хочу и буду часами сидеть у моря, слушать перекаты гальки в волнах, выдыхая в закат сигаретный дым. Мальчик постукивает камешками в воде и жаждет узреть чудо. Щелчки под водой разносятся на мили и якобы способны привлечь дельфинью стаю. Но дельфинам плевать. Они свободны, скользят в толще воды, невесомы и безразличны к щемящему мальчишескому любопытству. Мальчик не отчаивайся — чудес не бывает. Море и есть чудо.

Добраться до пляжа несложно: 527 ступеней вверх и затяжной спуск, извилистый словно хлыст, опустившийся на землю, чтобы взмыть от вспыхнувшей агрессии. И спокойно все, кроме беличьих рывков, кроме визгливых дроздов, кроме важных таксистов-грачей. Эти-то все в жизни видели, многое знают.

Сегодня я сделаю остановку у магазина, что расположился напротив ампирного портала, ведущего в сталинский санаторий, где кровавые палачи скрежетали зубами, сидя за одним столом с будущими жертвами. Напротив сталинского, стена санатория хрущевского периода. Здесь оставшиеся палачи разжирели, пропитались салом и трудовым потом их муслиновые костюмы-саваны. Нарядными и сонными щеголяли променадом палачи в сопровождении нечесаных бабищ в халатах в мелкий цветок. Со вздохами, по-советски.

От исторического контекста становится дурно. Или то тлетворный дух магазина, или одолевает похмельное бытие. Или просто противно все то, что связывает меня с прошлым страны, на веки засевшей двуглавым орлом над бездной толчка, страдая от большевистского поноса. Беру два пива и бутылку коньяку, сыр полосками, орешки, воду. За спиной из телевизора раздаются угрозы:

– Еда должна быть здоровой... появилась плесень..? выбросить... когда едите, ножки не скрещивайте... ручки запрокиньте за голову перед тем как... глотать... глубже глотать...

Кассирша грузная, с лицом, выдающим собак породы ньюфаундленд в родовом древе. Толстыми пальцами она лущит одно за другим семена подсолнуха. Скорлупа третьего трещит под золотой фиксой.

– Наличные? — глаза впечатаны в телевизор.

– Карта, – пищит терминал, бутылки отвечают звоном. Влажные глаза кассирши сползают на экран ниже. Розовый ноготь опускается на красную кнопку. Жужжит бумажная лента.

Темные кипарисы, как огарки свечей вдоль стен зиккуратов. Говорят, усатый тиран приказывал вырубать реликтовые кипарисы рощами. Деревья напоминали вождю о смерти. А тот думал, что вечен. Прохожих не много. За поворотом поворот. У пляжа слева здание футуристического, для начала восьмидесятых, вида, с круглыми проемами с четырех сторон. Похоже, будто японские "метаболисты" приложили руку к проекту. Но оставив горожанам реализацию — промахнулись. Те, высчитав, сэкономили, и по привычке, вместо дорогого круглого окна, вмонтировали кирпичный балкон. Курит седовласый бюрократ и сосна упирается иголками в красный округлый нос.

Молчаливый охранник у входа на пляж приветственно кивает. Когда его нет, на море шторм. Вестник богов! Другой – болтливый, на подпитии. Торчит у второй секции. Предлагаю коньяк. выпьет и поделится новостями. Речь его бессвязна, голос как у крикливой бабы:

– С утра мужики пришли. Искатели. Нам накинут, если найдут. Не найдут - потрещим о том, о сем... да... А я на кладбище вчера ходил. Помянуть. На могиле женки ворона. Вооон такая. Ворона, как ворона. Сидит значит. Ага. Налей еще... ага, сидит и смотрит. Потом порхнула и куды-то вверх-вверх, в деревья. не успел я и рюмку налить, помянуть — когтями и клювом скребет гранит. В клюве блестит... колечко блестит, ага. Под ноги — швырь. Смотрю, а кольцо женкино! А вчера Федька по пляжу искал и утопленника прибивает. Маленький такой, белый как брюхо дельфина, лет десяти мальчонка. Того, значит, глядим – Федькин сын. Федька как обезумел! Домой звонить. А жена: дурак, мол, вот сын сидит, борщ лопает. А обернулись – утопленника нету. Мистика! Места такие, пальмы на костях. Не зря тут Георгий Иваныч ошивался. Ты зайди на обратном, авось Колька занесет чего.

Дальняя секция в солнечный день: выстроились у стены потомки не то жертв, не то палачей, не то пленники санатория, жарятся. На волнорезе чайки рядами, ждут как рябь пойдет. Самый зоркий даст клич, стая встанет на крыло и спланирует пировать. Спокойно море. Растекается лазурь, сливается с небом. С полудня небо засвечено, но к вечеру из голубого плавно перетечет в розовый.

Взору художника предстает пугающая простотой бытового ужаса картина: детишки – четверо – от четырех до восьми, окапывают тело долговязого мужчины. Мужчина, прикрыв веки, лежит на песке, руки скрещены на груди, бледен, аж светится. Зимнее солнышко ласково, лучами коснется, не сгоришь. Маленькая девочка сидит у долговязого на груди. Тот не шелохнется, головой не поведет. Думает:

"Ну с четырьмя-то тяжело; работает небось в ночь; жена... а может овдовел? Ну и мысли! Черт бы их... - пустой бутылкой звенит о цинковое ведро. Открывает вторую. - Отдых! Мучишься по вечерам, давишься излишками спиртного, утром воздух лечит, а скорбь, тревога о потраченном времени остается. Да еще ненависть к обывательским привычкам. Живем как мухи. А долговязый видать другой. Свободный. Коли дети вот так без веревок и окриков сами по себе занимаются".

Закопали ноги, и от пояса подсыпают и подсыпают к голове. Командует старший, двое помладше помогают — ведерками носят песок. В этой секции гальку съедает море, оголяя ровное полотно черного, как пепелище, песка. Кое-где наносит останки раковин моллюсков. Ожерелье из таких болтается на шее девочки.

А никому и дела нет! Песок уж достиг подбородка, как старший мальчишка командует сбор. Дети одеваются, строятся у заборчика, с песней уходят. А отец как же? Дети свернули и вверх на извилистую дорожку. Художник присел рядом с долговязым. Под песком нащупал кисть: холодная, сухая. А пульса-то нет! Голова художника упала от бессилия и страха. Он судорожно нащупал яремную вену, удостовериться.

– Люди! Вы что ж не видите? Человек помер! - слова выдавливаю дозировано, как из тюбика пасту. Никто не слышит.

– Да что же вы за люди-то такие! — под руки художника хватает охранник, шепчет в ухо: — отдохни , — уводит в каморку.

– Но я же человек! Человек! Нужно спасти человека! Спасти отца! Детей вернуть! Что вы за нелюди???

– Ну чего ты, ну. Бревно бревном. А ты... Вздремни. Отойдешь чутка.

Слова не застаивались, слова смывало волной и, в шуме перекатывающейся гальки, дробились слова на слоги, на буквы, тонули в массе холодной воды. Глаза слипались. Голова тяжелела. На дно за словами опускалось тело. Воздуха еще хватало, пузырьки стремились вверх и где пропасть — не распознать. Быть может парил художник над Вселенной. Быть может воплощался в новой, и скоро, проснувшись, ощетинится, возьмется за скульптуру, закончит шедевр, которого ждет публика. Так он полагал. И наяву, и во сне не прекращал верить в собственную гениальность, что пузырьками струилась к свету. Прямо из тела. То ли действовал на сознание накопленный за долгие годы алкоголь, а не то пороки, на фоне которых выпивка — пустая психологическая зависимость, или даже каприз. Пасть безумия поглощала художника целиком, без распознавания и разделения на "кто" и "что".

Художник приподнялся на узкой шконке. Локоть уперся в ряд книжек — конспирология, боевик, фантастические рассказы. На пол шлепнулись один за другим томики с плохими обложками. Нога зацепилась за корявый столик. Скрипнула дверь.

– На-ка, пивка хлебни, — взгляд охранника не растерял колючести.

– Ты Петя, ментом или солдафоном служил?

– А с чего тебе? кем был, тем не стану.

– Охранник — тот же...

– Ты не ерепенься, я тебе что - зла желаю? С больной головы на здоровую валишь...

– Прости... я такая скотина...

– Не хуже, и не лучше других. Живешь и живи себе, не зарывайся, - Петр взглядом смерил художника: что за фигура, а лицо какое? удался! А дурак дураком, страдает все. Приодеть, так и выстрелит. От баб отбоя не будет.

– Тут ко мне эта заходила. С ребенком которая. Зойка! Ну муж у нее еще рыхлый такой. Мерседес. Ну?

– Зоя неземной красоты!

– Вот-вот — неземной, ага. А муж ейный...

– Дамы выбирают надежных.

– ...познакомь с художником, говорит, что малюет тут картинки.

– Эскизы, Петр, эскизы...

– Ну, эскизы, ага, малюет. Познакомь, говорит, мол, портрет семейный, рукописный хочу.

– Чертовы обыватели. Семейный портрет! Я искусством, Петя, занимаюсь! Искусством!

– Ну толку-то... – слеза скатилась по щеке художника. – Ты кулаки-то разожми, ишь, угроза обществу. Я ж не про искусство. Про заработок. Ну, чего тебе стоит? А она баба-то какая...

– Баба-то да...

– Так телефончик нарисую?

– Нарисуй-нарисуй, не обрисуйся...

– Чего?

– Говорю – нарисуй, Петя, телефончик той бабе и ее мужу.

– Ага, а ты тогда и про меня не забудь, когда озолотишься, — смех рассыпался как бараний горох по деревянному полу.

– Пойду я, спасибо.

– Заходи...

Художник устремился было мимо здания в соснах вверх к стенам пансионатов, но что-то хрустнуло - не то внутри, не то под ногой ветка, и он обернулся. Заскакали в голове детские писклявые голоса, старушки закудахтали чайками, мужик ушел лысиной в гигантскую, бурой пеной бурлящую, волну. Художника порадовал мотив: а был же еще труп! Он развернулся и пустился назад. Там снова Петр. Болтает о чем зря. Говорит молчаливому о необходимости выйти после шторма с металлоискателями. Художник пробежал мимо и только услышал в спину:

– Слышь, ты только не ныряй, шторм начинается огого, – смех покатился камешками по асфальту. Молчаливый сухо кашлянул.

Небо вдруг потемнело, солнце нырнуло в воду. Назревало безумие. Пока волны достигли только середины пляжа. На гладкой песчаной поверхности, напомнившей художнику спину морского млекопитающего, лежал тот самый тип. Теперь его швыряло из стороны в сторону, вертело и ворочало. Казалось он разбух, изменил цвет. Спасать! Художник бросился на мокрый песок с ощущением глубокой праведности в действиях, причитая шепотом выдуманные духовные наставления.

Он хватается за скользкое холодное тело, силится поднять, тело выскальзывает, тело как деревянное или окаменелое, как бывают каменными утопленные в каналах дубовые бревна. Волоком тащить, за ноги. Откуда-то взялись силы чтоб водрузить на плечо. Ну ничего, донесу до каморки, там отогрею, очнешься, будешь еще кому-то нужен, детям, жене, миру вообще! Красивый, статный, чуть-чуть подчистим, приоденем, будешь как новенький! В каморке передохнем и домой. А то шторм разыгрался, дождь громыхнет — не потяну.

Зажег лампу. Рассмотрел черты лица. Икона! Вот он - Спаситель! Всего себя отдал и в конце цивилизации оказался на свалке. Всеми брошенный, забытый собственными детьми, собственным народом. Сейчас же художник извлек из кармашка нож и принялся очищать от мидий, водорослей и впившихся камешков. Счистив, разглядел глаза – как гладь воды в штиль, прямой нос, губы. Через тряпочку примкнул ко рту и вдыхал сколько мог в ледяное тело воздух. Чуть потеплело, зашевелились ресницы, отозвалась гортань, заклокотало в бронхах. Брызнуло на книги, вновь локтем сдвинутые с подоконника. На пол пролилась вода. Столик углом впился в подколенную ямку. В рождении есть сила искусства! – торжественно рухнул гром, искры посыпались из глаз. Пальцы разжать Долговязый не мог, для того у художника был нож. С усилием явились пальцы на длинных ладонях. Долговязый взял ими запястье художника и поблагодарил за спасение.

– А детей моих... детей моих унесла сама жизнь, не успел я глаз раскрыть.

– Видел! видел я детей твоих!

– Нечего горевать, пускай идут, им теперь жизнь – дорога и постигнут они ее, в том сомнений нет.

– А ты что же?

– Моя миссия — тебе помочь. Помочь стать тем, кем до сих пор не чувствовал, о чем не помышлял.

– Кем же, кем мне себя чувствовать?

– Ты меня спас, вселил в меня новую веру, светом озарил, тебе я дарую высшее знание.

– Что за знание?

– Будь настойчив и алчен до нового, ищи по моему научению путь, истину. То что ранее творил – снеси на свалку. Возьми тело мое, делай с ним то, что укажу и постигнешь знание, с которым станешь вечен, с которым пойдешь к людям озаряя их души светом.

Художник встал и пошел. Следом за ним шел Долговязый. Художник сетовал на дождь, а тот - "узри красоту шторма". Художник не забыл захватить коньяку. Дома уже налил стакан, выпил залпом. Завертелась в руке стамеска, полетели кольца на деревянный пол. Посмотрел на гипсовую бабу рядом — чудовище! Выпил второй стакан и ступня пришлась в область развесистой груди. Грохот грома заглушил рухнувший истукан. Крупные куски алебастра осветила вспышка молнии. Художник работал, принимая словесные наставления.

В пять утра стихло. Затаились под одеялами сонные глаза, в нежелании разомкнуться навстречу солнцу. Журчала по спуску вода. По карнизам колотили капли. Художник скрючившись лежал на полу под курткой. Бутылка укатилась под мольберт, на котором стоял недописанный восточный склон Бытхи, вид на Ахун в жемчужном ожерелье облаков. Не хватало света и тени. Не хватало объема. Художник отложил работу, когда впервые увидел Зою. Ее зад напоминал корму небольшой яхты, что чванливо и призывно покачивалась на волнах. под легкой тканью шелкового платья свободного кроя, тело было будто нагим - все выпуклости очерчены. Кудри падали на плечи и пока не видел художник лица девушки, то без труда дорисовал. Представил с горбинкой нос, темные коровьи глаза и удивился, когда глаза запылали изумрудом. Не ошибся только с горбинкой, а припухлость губ даже не предусмотрел.

– Как вас зовут?

– Зоя, – на безымянном пальце блеснул бриллиант. Сверху, по-пеликаньи, спускался к пляжу одутловатый тип. Глаза Зои скользнули стыдливо вниз.

– Мой муж, Коля.

– Очень приятная пара. Не хотите ли заказать у меня портрет? Семейный, на фоне... впрочем фон можно самим... эээ... Вы предпочитаете горы или море?

– Мы раз в неделю в горах, покатушки, – голос толстяка бороздил по медной трубе, – Зойка, хочешь живопИсь?

Нечисть проклятая... ЖивопИсь! Художник скрежетал зубами от злости. Кудрявая богиня томилась в потных слоновьих объятиях. Что может быть чудовищнее порочной связи? Скотство в раз уничтожит красоту, сожрет молодость и обернется старостью души.

Вдохновившись на скульптуру, лепил почем зря, срезал, крошил, топтал, мял. А поплыл головой и нога пришлась ровно в развесистую грудь. Отрекся.

Долговязый — другой. Какое красивое лицо, ноги выточены, ступни. Руки расставлены в стороны, как если бы он хотел бы обнять несколько человек сразу. Стоит Долговязый у окна, наблюдает затишье соседской драмы: она курит, сплевывает вниз скорлупу семечек; он рядом, обнимает плечо пухлой рукой, ладонью удерживает увесистую грудь. Задрали вверх головы.

– Гляди чего!

– Ну дает художник! Красота! А как на НЕГО похож!

Телефон проиграл знакомую мелодию. Художник завертелся под курткой. Во рту пересохло, давил в шею гипсовый осколок, ломило суставы. Солнце расписало стены, подсветило розовые лепестки на обоях. Щёлкнул кнопкой чайник. После душа показалось — день самый радостный из прожитых до. Художник отпил кофе, воткнул в желток кусок черного хлеба. Жевал и думал: а схожу в ресторан! «Завтрак бедняка» тут же послан в помойку. Наскоро художник оделся, выскочил на улицу. Пока курил слушал как соседка снизу рассказывала подруге про "настоящее искусство". Выставка художника из столицы — событие масштаба строительства первой железной дороги, не меньше. Сдалось им это "настоящее"? Простые ведь люди, земные.

Шуршит по дырявому асфальту шина. Такси подано. В кофейне "У Негра" завсегдатаи решают «кавказские» вопросы. Потрясает мохнатой бородой самый крепкий: как изъять деньги у нечестивца? Другие придумывают наказание. Художник видит колоритный групповой портрет: орлы на плечах джигитов, горы синеют на горизонте, окутанные духом Гурджиева, мутное солнце в зените. Январь — месяц теплый, хоть в этом году и непредсказуемый. Покончив с беглым эскизом, художник спешит в сторону набережной, как будто теплоход отправляется с минуты на минуту, а вещи в лобби отеля. Через переход, левее, череда сувенирных лавок, мелькают лица отдыхающих, трезвонит телефон: с днем рождения!

Да-да, сорок три стукнуло. Как завидовал он тем, что выглядят моложе своих лет. Сам, по мере приближения к середине пятого десятка, силился, избавлялся от дурных тревог, замечал — сегодня тревогой меньше.

Случайный официант ткнул пальцем в темный угол - для одиноких гостей. Художник потребовал менеджера, улыбался, басовито подсказывал, что вот де интерьер бы обновить, а он как раз закончил полотно... Менеджер — парень лет двадцати пяти, послал случайного заниматься верандой. Подозвал на помощь высокую черноволосую официантку. Эта уж точно профи! Девушка блеснула цветными линзами из-под неестественно густых ресниц, одернула юбку, заглянула за спину и провела на кой-то черт рукой по чулку. Нога в чулке была полутораметровой длины. С детским восторгом художник заметил небрежный жест и довольно хрюкнул. Старт: дюжина устриц, бутылка игристого. Основной курс: рыбный суп, спагетти с моллюсками вонголе - под водочку и бокал красного чтоб от скуки не умереть.

Художник причмокивал. Рука колыхалась на приветливые улыбки девушек за столиком справа. Официантка удостоилась двух десятков комплиментов. Повару были посланы благодарности. Устричной ферме, винодельне и винограду достались оды и гортанные дифирамбы. Звонила мама. Желала счастья. Мама, спасибо, я счастлив, что у меня есть близкие люди! Минутой позже — с мамой он не имел привычки говорить дольше — сестра. Сухие благодарности. Разговор с живописцем Егоровым оборвался на термине "феноменология", а скульптор Гребунов-Поточный заливал о новой выставке и по привычке вставил — а все равно ты дурак нищий! Поговорил он и с давним другом, бывшим наркоманом Лифановым, а теперь известным музыкальным продюсером. Лифанов предлагал "не пыльную" работу над новой картиной для его студии. Не забыли! Спасибо, вас так не хватало в этот замечательный день! Рявкнула чайка. В ответ хлопнула пробка. Зашипело в бокале. Ключ, как говорится, забил из темных недр бытия.

Подали рыбную уху по-марсельски. Ледяной графин с водкой тут как тут. Выпитая рюмка распалила ностальгию. Звонила Юля. В поздравлении она незаметно просит вернуть долг. Нет, он не скрывается в темном углу и сегодня же готов дарить подарки, возвращать долги, раздавать призы. Сегодня идет он на жертвы, все - до последней копейки. Что есть завтра, когда есть чудо настоящего дня? Вот она радость бытия!

За соседний столик художник отправляет шампанское. На карте появляется тридцать тысяч рублей. Продан «Наполеоновский бомбардир». Долг возвращает с закрытыми глазами. Уведомление о продаже "Кошачьего вальса" спешит радовать в то же мгновение. Прекрасно! Художник запивает спагетти красным, смакуя мелких моллюсков. Расправившись с блюдом он пересаживается к девушкам справа. Щебетуньи... Ну что за милые крошки! Скуластая – пермячка, упитанная – омичка. Нарядны по московской моде. Цвета яркие, глаз устает. Переглядываются. Дела, мол. На вечер договариваются встретиться в баре. Пермячка готова нарушать правила. Омичка держится - только бы не напиться.

Коротал время, гулял по саду, заглянул к Зевсу за шавермой, оттуда через Альпийскую на кладбище, спустился в центр. В баре расспрашивают: когда ждать новых работ? Искусство, отвечает художник — дело не быстрое: осмыслить, познать, постичь!

Как он выбирался из бара, не помнил. Красотой наполнялись глаза, от поздравлений сотрясалась голова, распахнутая душа стремилась в ночное сочинское небо. Духами несло от пермячки, алкоголем от омички. Истерический хохот, грязные шутки, скатывающееся в выгребную яму такси — художник едва ли вспомнил адрес. В яме он резко передумал и скомандовал таксисту – на Ривьеру. На пляже разлеглись, сплелись в подростковых ласках, и после того, как возбуждение-таки навалилось решились идти. По пути в апартаменты на центральной улице, трое ввалились в ночной магазин за пивом и еще черт те чем.

– О да, детка! Сейчас ты увидишь, детка! – басил художник держась за упругую ягодицу омички и грудь скуластой пермячки, отхлебывал из полторашки пиво.

Утром ароматы белья, дорогих духов и перегара выудили непокорную голову творца из тревожного сна. Как само собой, как само собой, — подумалось у окна, и художник рассмеялся разгорающемуся на востоке зареву. Тяжелы конечности от недосыпа, или от житейской доли. Захотелось выразиться: вот и прожил жизнь! — но сдержал слова и отхаркнув, сплюнул в окно. Хрустнуло снова, как сухая ветка, на уровне груди. Хруст как намек: пустое тягостное одиночество. Как же я..?! Художник выбежал. Дамы храпели вслед. Таксист заломил цену. Черт с ним! Лишь бы скорее добраться, ведь ОН там ОДИН!

Скатились в яму. Сюда еще не добрались золотистые лучи, смеркается и воняет отбросами свалка. Художник вбегает на пятый этаж. Пульсирует в конечностях — да что там! — все тело пульсирует! Давит в висках.

Квартира пуста, только гипсовые осколки романтической любви да бутылки на полу. Небрежное "Пляж" со стрелкой на клочке бумаге пришпиленной к доске. Вон из дома! Пятьсот двадцать семь ступеней встают непреодолимой стеной. В тишине, под чириканье невидимых птиц, мимо зиккуратов, мимо одиноко скатывающегося булыжника, художник несется по дороге. У пляжа он лоб в лоб сталкивается с молчаливым охранником.

– А долговязый говорит, купаться...

– Где???

– Где-где... Да вон, светится! – и исчез. Как не бывало.

Свечение на дальней секции, человеческий контур удалялся в спокойное море. Художник на ходу срывает с себя одежду, спотыкаясь и откашливаясь, как говорят, легкими, мимо пустых каморок, душевых, догнать с небрежной по случайности и порочности забытое. Как-будто предал! — и такие мысли возятся в больной голове, мешаются, пытают волю, каковой не хватало от рождения. Художник не терпел дискомфорта, но вошел в воду словно бы жарким летом, по-детски поеживаясь, почесывая кожу и охая.

Когда художник сделал первый взмах, надежда согрела сердце. Стало значительно лучше. Плыл и улыбался свету. Не чувствуя тела, позабыв о том, что на дворе январь, он спешил нагнать и крикнул. Вместе с воздухом из легких вырвалось "постой!". Соль обожгла слизистую.

– Постой! – звук поглотила вода. Свечение казалось ближе, как нервный спазм, что сковывает ногу и по мышцам расползается паралич. Каменные волокна левой голени вызывают в памяти навыки выживания. Варианты не выстраиваются в логическую цепочку, а напротив — возникшая жажда легкого спасения побуждает художника выкрикнуть "спасите". Он с головой окунается в ледяную – ощутимую уже нутром – воду.

Барахтающейся беспомощно кистью он нащупал холодную скользкую поверхность. Схватившись другой за невидимый отросток вынырнул. Дельфин? Но пред глазами восстал лик.

– Ты оставил меня. Я ждал. Ты поддался страстям, но время очиститься.

– Прости меня, прости!

– Ты сотворил меня и в силах постигнуть много больше.

– Я буду, буду предан, буду верен! Спаси!

– Мы отправимся в лучшее время, где нет ни прошлого, ни настоящего, нет будущего. Все живут в благости. Все творят мир. Друг друга. Всем принадлежит все. Где достойные обрели рай!

– Спаси! – под воду ушла кудрявая голова. Судорога достигла поясницы. Спина и конечности стали чужими и тащили ко дну. На метре от поверхности разум художника озарился неземным светом. Золотая дорожка тащилась к лазорево-розовому горизонту. Он взмахнул по-дельфиньи и воздухом наполнились легкие.

Двое плыли к неведомой земле. Долговязый рассказывал говорящей голове о прелестях благочестивого бытия. Говорящая голова басом раскатывала громкое "Вот это дааа!". Море было гладким и спокойным и ничто не могло нарушить того спокойствия.

– Так куда говорите делся ваш арендатор?

– Не знаю я... Деньги внес заранее. Нынче срок к концу подходит... Может съехал?

– А вещи? Это же его вещи?

– Да он такой... Раздолбай... Вроде бы возраст, а как дитё... Хиппи что ли... Не удивительно... Мог и съехать.

– Такое бывало ранее?

– Да почем мне знать? Я что его караулю? У меня своих двое. Не приведи Господь такими вырастут. Что тогда делать?

– Утром, на пляже "Ласточка" охранником Звонаревым была найдена одежда вашего арендатора. Следы вели в воду. Водолазы осмотрели дно. Ничего не нашли. Алло! Да! Какие новости? Что еще за дерево? Инициалы? Простите, как звали вашего арендатора?

– Борис... Борис Долгов...

– Алло! Да! БД? Тащите бревно... Не бревно? А что же? Статуя... хм... Ну, тащите "эту статую"... Разберемся! В отделение!

Седой строгого советского типа следователь спустился за девушкой. На втором этаже она остановилась и поправила прическу.

– Если найдется, сообщите - платить пора. Сезон-то на носу, квартиру сдавать...

– Сообщим, не беспокойтесь.

Полицейская машина дернулась с места и яма зажила привычной жизнью. Через неделю деревянную скульптуру Христа установили на сочинском кладбище. Рядом поставили алебастровый бюст неизвестной музы. Эпитафия на табличке гласила:

Не найден, но вечен! Упокой море несчастную душу раба Божьего Бориса.