День не с той ноги

I

Её разбудил забавно выстроенный трёхэтажный мат.

Нет, на самом деле никто не бранился, не ругался, не кричал, не обзывался. Просто её любимая песенка, давным-давно закаченная на телефон, была определена, как сигнал для пробуждения. Забавно, лет пять назад, она махала «козами» в такт этой панкушной мелодии где-то в клубе, как-то ночью, а теперь взяла вот, и обрекла её на роль ненавистного будильника. Только сейчас она поняла, что это можно расценивать как предательство с её, практически фанатской, стороны. Всё, срочно стоит записать для пробудки какой-нибудь образец попсяры позорной, да только – погромче и погадливее.

И всё бы ничего, обычно она умудрялась отловить голосящий будильник в течение первых двух-трёх секунд его искренних порывов и перевести временные циферки куда-нибудь необозримо подальше, сознательно решаясь и в этот раз проспать первую пару или две. Но в этот раз её угораздило ещё с вечера (с ночи, переходящей в утро) присобачить мобильник на режим зарядки, а это значит – на другом конце такой огромной в утренние часы комнаты.

И даже это было бы нормально. Ну, протопала бы по комнате, в худшем случае вырубила бы телефон напрочь, до лучших часов. Да не тут-то было! Любимая кошечка, чтоб ей пусто было, придумала, видите ли, дрыхнуть возле кровати, свернувшись уютным калачиком как раз в том месте, куда лениво опускаются ноги в процессе насильственного пробуждения. И тут досталось по полной, но не кошке, к сожалению, а хозяйке, наступившей со всей дури на домашнее-дикую скотину.

А тут уж, как ни крути – ненормативный будильник орёт, кошка визжит, младший брат, удирая в школу, ржёт, царапина на ноге ноет. Всё такое любимое, но всё это любимое придушить хочется.

II

Пришлось ехать к первой паре. Не дома ж от злобы зевать. Раз проснулась – так уж извольте соответствовать образу и подобию прилежной студентки.

А первая пара настолько скучная и необязательная, что аж тошно. И оттого, что даже препод осознаёт то, что его предмет скучен и необязателен, начитывает его он вдвойне скучнее и необязательнее, а сам от этого – втройне скучнее и необязательнее. Хотя умудрился самолично опоздать на 19 минут, то есть – появился у дверей кабинета как раз за минуту до того, как студенты могли бы вполне законно смыться, чтобы пожрать, поспать или куда-нибудь подальше.

Препод начал упрямо мямлить лекцию и вдруг у нашей героини ожил телефон. Ожил он предательски громко и опять-таки – ненормативно. Ну что поделаешь, у всех любимая музыка – своя.

А звонит Он – объект всех её мечтаний, и не ответить никак нельзя, иначе лучше сразу повеситься.

Испуганной газелью, вывизгивая бесполезное «Извините», она прогарцевала мимо освирепевшего препода, строящего неподражаемо хищные мины. Прижала обожаемую трубку с обожаемым абонентом поплотнее к уху, поёживаясь от волнения, усугублённого холодом промёрзшего институтского коридора, и дрогнувшим голосом ответила: «Да-а-а?»

«Мне надо тебя увидеть после работы, – неприветливо прохрипел обожаемый абонент, – сказать чё-та надо».

Она даже и не подумала, почему это любимый абонент настолько неприветлив, но зато поняла, что часы, минуты и даже секунды, оставшиеся до встречи с ним, обречены теперь бесконечно тянуться, ехидно дразня предполагаемой интригой.

III

Часа три пришлось провести в столовой, медленно и старательно пережёвывая две жёсткие и прохладные булочки, на которые пришлось потратить денежки, сохранённые для спонтанных перекусов. Его рабочий день заканчивался гораздо позднее завершения её студенческих мучений, а домой ехать и потом – обратно в парк было, если честно, просто неохота. Можно было бы подремать в библиотеке, но там, как назло, устроили нежданный ремонт-покраску-побелку.

Она жевала булочку и думала о том, почему же их жаркие и горячие встречи стали ограничиваться в последнее время невинными посиделками в парке. Она думала, но ответа не находила, лишь только надеялась, что в самом ближайшем будущем всё возвратится с лихвой.

Но вот наступил долгожданный вечерний час и Она на крыльях радости и счастья упорхала к месту встречи.

На дорогах ещё блестела серая корочка льда.

В парке голые ветви деревьев, морально уже готовых к Весне, наливались силой и мощью, внешне не торопясь обналичивать свою готовность. Но все они, учтиво и приветливо махали вслед спешащей куда-то девушке, придерживая длинными пальцами слишком холодные струйки шального предвесеннего ветерка.

На спортивной площадке пузатые заводские фаны спортивного досуга уже мёрзли, собравшись для игры во что-то, отдалённо напоминающее баскетбол. Игроки комично имитировали тренировочные подпрыжки и недорастяжки. Все они, как один, повернули головы, провожая взглядом девицу, решившую сократить путь через их игровую территорию. И обязательно кто-нибудь один бросит ей вслед: «Ах, какая, куда торопишься?»

А вот Он взял и опоздал. Прямо как злобный и необязательный препод, опоздал на 19 минут.

IV

Явился объект её мечтаний. Сегодня он был каким-то недобритым, красноглазым и уставшим. Когда она приблизилась к нему, чтобы обнять от невыразимой радости встречи, он лениво отстранил девушку и протянул ей бутылку дешёвого пива. Вторую бутылку посасывал он сам.

— Я скучала, дорогой мой, — нежным голосом несмело прошептала она, пытаясь спасти романтический настрой.

В ответ он мощно сморкнулся куда-то слева от себя, поморщил раскрасневшийся нос и пробубнил:

— И те не хворать, — после чего звонко стукнул своим бутылём о посудину, зажатую в её руках, и опять присосался к пиву.

Честно говоря, она думала, что если он так желал что-то сказать, это что-то должно быть чем-то очень приятным. И она думала, что он попытается сказать это сразу же.

Но после пары минут чавкающего молчания, он, как обычно, пустился в экскурс по житейским историям собственных друзей.

— …! — обычно он начинал и заканчивал свои рассказы этим непечатным словом. Она же, хоть и предпочитала песенки, перенасыщенные ненормативной лексикой, в жизни как-то не обнаруживала случаев для её применения. — Сёмка запарился весь, не знает, как от Таньки-стервы избавиться. А она, сволота, со всех сторон обложила его.

Если честно, ей было жалко именно Татьяну, первую жену Семёна, который всеми правдами-неправдами пытался избавиться от алиментных обязательств. Она понимала, что он назвал бы это «бабья солидарность», но всё же.

— А я рассказ написала, про нас, — не выдержала она очередных «молчаливых» минут, — Только я там тебя программистом сделала.

— Твою мать! — взвыл он, на этот раз использовав наиболее мягкую присказку. — Опять ты! Да ещё! Я этих халтурщиков итак за версту не перевариваю — все игрухи у нас в офисах поубивали, а ты... тьфу!

— Ну, вообще-то, мы там погибаем оба, — добавила она с крайней осторожностью, — а то, что программист — так это совсем не главное. А хочешь — я пришлю тебе? На почту скину? Ага?

— …! — подытожил он.

V

— Ты знаешь, что больше всего меня бесит в тебе, — опять взвился он, – так это то, что ты мне и правда пришлёшь свою писанину. Ты прекрасно знаешь, что я читать не буду, но ты же всё равно пришлёшь! Ещё больше меня бесит то, что ты строчишь и строчишь все эти свои стишки и рассказики, не переставая. Да у нас в 6-7 классах каждый второй царапал на партах подобные стишки, марал тетрадки точно такими же россказнями, но ведь все перестали. А ты что? Заело тебя что ли? А ещё больше меня бесит то, как ты сама называешь себя! Поэтесса, …! Писательница, …! Да то, чем ты занимаешься, называется никак не иначе, как графоманство. Вот, когда ты хоть одним стишком или рассказиком хотя б копейку заработаешь, называй себя так, как тебе заблагорассудится. Вон, люди поздравлялки на открытках пишут – вот они поэты! Вон, рекламные зазывалки сочиняют – писатели! А ты мараешь бумагу и мои нервы нахаляву, да ещё и кичишься этим. А то нашла в сети кучку таких же лохов и лохушек, которые выпячивают друг перед дружкой свои лжеталанты, а на деле их писанина никому на хер не нужна, даже им самим. Они ж сами читают тебя и плюются, как ты – читаешь их и плюёшься, так вот и вы там все плюётесь, но, блин, читаете, извращенцы, …!

Она хотела что-то ответить ему, резкое и дерзкое, но тут вспомнила, что он-то — объект её мечтаний, а значит, в чём-то, возможно, и прав. Может быть, действительно, вся её писанина даже ей не нужна? Ведь, и правда, зачем она ей? Может быть, она даже зарыдала бы, но странные мысли прервал пронзительный и противный звук — в его кармане застрекотал телефон. Объект её мечтаний поспешно снял трубу, отпрыгнув метра на три.

Ей же ничего не оставалось, кроме того, как рассматривать немногочисленные лужи. В одной из них, случайно образовавшейся на обочине дороги посреди сугробчиков, увенчанных почерневшим настом, увлечённо купались воробьи. Они так забавно ерошились и бултыхались в студёной водице, что девушке захотелось улыбаться. Неспешно, но уверенно, к ней возвращалось желание жить и наслаждаться жизнью, желание радоваться и радовать, замечать и рассказывать. И она, на миг забыв об обидном монологе объекта своих мечтаний, даже пожелала поделиться с ним своим вновь обретённым счастьем, пока не подслушала случайно его телефонный разговор. И хотя он старательно загораживался рукой, да и держался на порядочном расстоянии, шёпот его получился предательски громким и чётким:

«Да, конечно, послезавтра у клуба… Билеты не забудь… Ага, в семь, но можно и пораньше встретиться, погулять-поболтать».

VI

Она сразу же очень хорошо поняла, что всё это значит, но не решилась наезжать с выяснениями отношений, а осторожно поинтересовалась:

— А концертик-то «Царя и Скомороха» не перенесли случайно? А то я уже жду - не дождусь, вся в изнеможении, да и ты ж так настойчиво приглашал…

— Бли-и-ин! — он задрал лицо к небу и трижды произнёс заветное: — …! …! …! Да, я и правда приглашал тебя на «ЦИС»-ов, болван. А тут, понимаешь, э-э-э, приятель мой, дружище один, вот взял и купил пару билетов, так вот с ним-то и сговорились заново. Тут, понимаешь, дружище – не могу обидеть его, да и с баблом, как оказалось, у меня натуральная жопа. Так что, ты уж извини меня, на этот концертик я пока без тебя вынужден свалить, но как-нибудь потом мы с тобой организуемся, только потом, лады?

Она ничего не ответила, потому что даже и не знала, что сказать. Никакой обиды, как ни странно, не наблюдалось, просто стало как бы слишком холодно и смешно, но как-то не по-хорошему. А тут как раз колючий ветерок подоспел, окутав её облаком запоздавших к зимнему сезону снежинок.

— Хороша погодка, — тихо произнесла она безразличным голосом и чуть заметно улыбнулась.

— Да уж, херовато, — ехидно усмехнулся он в ответ.

VII

— А я недавно человека убила, — неожиданная новость, сопровождаемая окрепшей, но очень странной улыбкой, сорвалась с её губ.

От удивления он закашлялся и уставился на собеседницу округлевшими до предела глазами, даже не рискуя моргнуть.

Она же наблюдала комическую вариацию объекта своих мечтаний, по-дурацки подмигивая, похмыкивая и даже чуточку приплясывая на месте, пока вдруг не прыснула от смеха. Округлость его глаз превысила границы возможности, но обнаружила в себе неожиданные перспективы дальнейшего роста.

— Да это я всё о той же кучке лохов и лохушек из сети, о которых ты только что так красноречиво разорялся, — принялась спешно объяснять она, попутно вытирая брызнувшие от смеха слёзы, — один из них вдруг заявляет, что удалиться прочь желает, а потом вдруг передумывает, представляешь. Ну так я и пишу, чувак, прежде чем передумывать, стоит наверное думать получше. А он-то, видимо, так и не понял моих переживаний, взял и всерьёз удалился напрочь.

— Тьфу на тебя! — прикрикнул он и уже было открыл рот для того, чтобы более развёрнуто выразить своё мнение по этому поводу, как вдруг его телефон заверещал очередным звонком.

VIII

Он опять отскочил на приличное расстояние, опять прикрыл рукою свою говорилку, опять старательно шептал вполголоса, но она опять, вопреки своему желанию, всё услыхала.

«Да, — шипел он, — ещё до концерта прогуляться предлагаешь?... Прям щас?... Да, конечно ж... Щас, тут только э-э-э с друганом распрощаюсь... Ну да, столько лет, сто... Ну, можно и ко мне заглянуть потом, пивка в тепле тяпнуть... Ну, покашки, Надюш...»

Далее всё происходило, как будто в тумане. Он подскочил к ней с прытью горного козла, принялся смущённо объяснять о том, что кто-то зачем-то потребовал его драгоценную особу сейчас на работе, сбивчиво извинялся, что-то планировал и обещал. Его как будто пробило на никчёмные, добрые и милые комплиментики, он морщился и краснел, сморкался и плевался, а ей хотелось, подобно герою любимого мультика, ответить безразличным голосом: «Можжевеловых», заворожённо уставясь в одну точку. Хотя она и не понимала, к чему это всё, но, как назло, понимать-то что-либо хотелось меньше всего.

А он даже приобнял её на прощание, даже осмелился чмокнуть её в щёчку и, бросив дежурное «Удач тебе, я позвоню», бодро загарцевал на автобусную остановку.

Она постояла на том же самом месте примерно с пять минут, затем с усилием потрясла головой, пытаясь отсеять оттуда всё самое гадкое и противное, неожиданно улыбнулась и отправилась домой.

«Надюша, — спокойно думала Она, — а я ведь к тебе и не ревную. Я-то знаю тебя, я знаю — ты его бывшая истеричная подруга, до сих пор помышляющая возвратить прошлое. А он всего лишь хороший и добрый человек, не умеющий выкидывать такое прошлое, как ты, Надюша, на помойку. И он до сих пор старается хоть как-то смягчить ваше расставание, старается напоследок сделать приятным твоё путешествие в мир брошенных и обиженных. Потому что он добрый и хороший, хоть и пытается показаться иным. И он мне позвонит».

Вокруг неё был только лёд, и Она поскользнулась...