Дело было в деревне

"Береги честь смолоду!"

Деревенька с поэтическим названием Сосенки вошла в мою жизнь внезапно, почти одновременно с появлением моего будущего мужа Саши. Познакомишься с человеком, и твой привычный мир вдруг становится больше. В нем появляются новые люди, города, увлечения. А если этот человек тебе нравится, то его мир очень скоро становится твоим. Вот так прицепом к семейному гнездышку моей стала крошечная уютная деревушка, затерянная средь лесов и полей Владимирской области, в которой прошло Сашино детство. Но обо всем по порядку.

С будущим мужем я познакомилась на его двадцатилетии, через месяц мы начали встречаться, еще через пару месяцев он сделал мне предложение и пригласил в деревню Сосенки на недельку в августе, пока не началась учеба в институте. Предложение руки и сердца я приняла, конечно, потому как все у нас было взаимно и прекрасно: конфеты, букеты, подарки, театры, любовь-морковь... Да и вообще в двадцать лет такие решения даются легко. А вот насчет поездки сомнение меня брало: мама-то ладно, с ней можно было договориться, а вот папа...

Как-то на третьем курсе я за ужином сообщила, что хочу поехать на выходные к подружке в военный городок. Мама восприняла новость вполне адекватно: расспросила, какие планы, знают ли родители подружки, что я приеду, и все в таком духе. Папа же как-то сразу осунулся, погрустнел, а потом всю ночь ворочался, трагически шепча маме в ухо: "Военный городок! Знаешь ли ты, мать, что там, в этих военных городках? Разврат!" К утру договорился до того, что его кровиночку прожженные донжуаны, умело замаскированные под бравых офицеров, будут караулить чуть ли не на КПП, чтобы как... Маме это надоело, и она предложила папе лично запретить его двадцатилетней дочери ездить к подружкам, раз он настолько в ней не уверен. Конечно, запрещать он не стал, но пару вечеров потратил на беседы со мной о том, что главное "честь не потерять", и правилах поведения в логове греха с обманчивым названием "Военный городок № 71".

Вообще у моего папы было три особенности: он обожал меня, подозревал всех моих знакомых мужского пола в нечестивых помыслах и, принимая важные решения, полагался на мнение мамы. Так что сватовство Саши внешне напоминало анекдот:

— Я хочу жениться на вашей дочери.

— А с моей женой вы говорили?

— Да, но я предпочитаю вашу дочь.

В итоге жених был одобрен, согласие на брак дано, но, как и ожидалось, новость о моей поездке в деревню вызвала бурную реакцию.

— Выйдешь замуж — и езжай куда хочешь, — папа сказал, как отрезал: это была его любимая тема. — А до свадьбы ни-ни! Береги честь смолоду!

Я в очередной раз почувствовала себя Петрушей Гриневым из повести Пушкина "Капитанская дочка" и обиженно засопела, а папины небесно-голубые глаза посерели, как туча, и заметали молнии. Он знал, что его дочь кротким агнцем никогда не была, а теперь и вовсе считала себя взрослой: все-таки, на минуточку, замуж собиралась, жених официально руки попросил, согласие получил! Но папа решил стоять на своем до конца.

— У тебя просто нет опыта и ты не знаешь, какими коварными могут быть мужчины! — он возбужденно нарезал круги по квартире.

— Ты просто меня не уважаешь и хочешь испортить мне жизнь! — парировала я и демонстративно шла рыдать в свою комнату, зная, что он страдает, когда я плачу.

Но я любила своего папу и не хотела его расстраивать излишним своеволием, поэтому мы с Сашей целиком доверились маме, которая за несколько дней убедила его, что едем мы не одни, а с родителями, и жить будем у бабушки в поселке на станции, а вовсе не в какой-то там глухой деревне Сосенки (нелегко далась ей эта "ложь во спасение", до сих пор нам припоминает). После этого я получила официальное разрешение на выезд из отчего дома в родовую деревню будущего мужа, чтобы "познакомиться с бабушкой".

Бабушка Зина была необыкновенной. Она жила на станции Нововязники в маленьком уютном домике, окруженном чудесным вишневым садом. "Родительская" — так назывался сорт вишен с крупными, почти черными и очень сладкими плодами. Через год, когда мы с мужем приедем в те места после свадьбы, как раз попадем на сбор ягод, и это воспоминание станет одним из самых ярких в то лето. А пока нас встретила на крылечке маленькая светлая женщина с мелкими чертами лица, в платочке и переднике поверх простого ситцевого платьица. Покоем и добротой веяло от ее сухонькой фигурки, небольших глаз в паутинке морщинок, разбегавшихся по щекам, как солнечные лучики. Она обняла меня, словно родную, и пригласила нас в горницу, где был скромно, по-домашнему, накрыт стол.

Я с любопытством рассматривала комнату: все в ней было таким же светлым и округлым, как хозяйка: овальное зеркало на стене, накидушки на подушках, вязаные половички возле двери и подстилочки на табуретках, ажурные салфетки на комоде и старинные часы на стене. В углу теплилась лампадка у старинного образа Богородицы, напротив белела печка. Тепло, уютно, тихо.

Бабушка Зина (как оказалось, ее настоящее имя было Зиновия) всегда улыбалась. Она любила, когда к ней кто-то приезжал или приходил. Из ее четверых детей тогда в добром здравии были трое: Сашина мама Нина, ее сестра Валя и их брат Борис. Тетя Валя, удивительно похожая на бабушку Зину внешне, жила по соседству, но Зиновия особенно радовалась, когда ее навещали дети и внуки, живущие в других городах. А тут такое событие — внук девушку привез!

Слово за слово, мы разговорились. Прошло много лет, а я по-прежнему считаю бабу Зину одним из лучших слушателей, что встречались мне в жизни. Эта простая полуграмотная женщина обладала удивительным обаянием. Она так заинтересованно и благодарно воспринимала наши рассказы, так искренне реагировала на них, что с ней хотелось побыть подольше. Но до Сосенок, конечной цели путешествия, было около часа пути, в августе темнело быстро, так что мы, переглянувшись, вскоре стали прощаться. И вот что поразило меня в этот момент. Бабушка, человек еще более строгих правил в быту, чем мой папа, тихонько и очень ласково сказала:

— Да ладно, посидите еще! Ночь-то долгая...

И потом не раз меня поражала в деревенских какая-то удивительная способность держать дистанцию, не поучая в духе "береги честь смолоду" и не смущая намёками, мол, знаем мы, чего вы, городские, в деревне забыли! Было много теплоты, радушия, но не было панибратства, той простоты, которая, как известно, хуже воровства, снисходительности старшего к младшему. Здесь мы действительно чувствовали себя взрослыми.

Дорога в Сосенки пролегала через Цыганский овраг, который у местных долго считался гиблым. Раньше там останавливались цыганские таборы, отсюда и название. Случалось, грабили путников, а то и убивали. Мрачное местечко, одним словом.

Мы пришли туда уже в сумерках, так что рассказы Саши о душегубстве в этих местах были как нельзя "кстати": мне то и дело мерещилось, что из кустов за нами следят бородатые разбойники, сжимающие в огромных ручищах острые ножи. А когда в орешнике, заполонившем овраг, вскрикивала потревоженная птица, я подпрыгивала и хватала Сашу за рукав, да так, что постепенно практически его оторвала.

Едва выбравшись из оврага, мы увидели, как над полем носятся большие серебристые совы — зрелище завораживающее и жуткое. Чтобы отвлечь меня, Саша рассказывал разные истории о деревне. Например, как однажды они играли на окраине и увидели путника.

— Ребята, не подскажете, где тут деревня? Название у нее такое, то ли Березки, то ли Дубки... — спросил он.

Дети переглянулись, потом неуверенно предположили:

— Может, Сосенки?

— Точно! Сосенки! — обрадовался тот.

Нестрашная история — настроение слегка улучшилось. Но как тропинка до деревни петляла туда-сюда, так и рассказы Саши все время сворачивали в сторону какой-то жути.

— А видишь там, на окраине, домик такой маленький?

И правда, последние лучи гаснущего заката подсвечивали покосившуюся избушку на краю деревни. Она едва виднелась из зарослей.

— Вижу, — говорю.

— Ну так вот, там ведьма жила.

Час от часу не легче!

— Шутишь? — спрашиваю с надеждой.

— Да нет, — отвечает, — бабки рассказывали, скот лечила, людям в основном помогала. Но могла и наколдовать чего. Мы-то ее уже не застали, но бабки строго-настрого наказывали нам в дом этот не лезть. Да мы и сами не хотели — мало ли чего она там после себя оставила...

Честно говоря, пока мы мимо этого дома в деревню заворачивали, у меня поджилки тряслись. Думала, поседею, пока до места доберемся! Но ничего, обошлось.

Я вот сейчас, столько лет спустя, думаю, может, и не было никакой ведьмы. Просто дом бесхозный . Бабки, конечно, боялись: залезут мальчишки, пожар сдуру устроят — всей деревне угроза. Вот и придумали историю, чтобы охоту отбить. Знали, видимо, что "хорошо запуганное растение в поливе не нуждается" (не помню, кто сказал, но по сути верно).

Ночная охота

Деревня Сосенки встретила нас тишиной: у деревенских не принято было гулять в темноте. А вот в соседних домах свет горел. После вечерней прогулки по Цыганскому оврагу это несказанно грело душу. К тому же в деревне светили фонари, а это уже, как-никак признак цивилизации!

Дом, принадлежащий семье Саши по отцовской линии, был одним из самых добротных и красивых: семья по меркам прошлого была зажиточной. Прадед Дмитрий держал пасеку, сына Сергея женил на дочери фабриканта Александре. У них родилось пятеро детей: Сашин отец Геннадий стал железнодорожником, машинистом, как Сергей, Владимир — военным моряком, капитаном второго ранга, позже мы ездили к нему в гости в Санкт-Петербург, Анатолий тоже работал на железной дороге, дочки Валентина и Тамара вышли замуж, Валя жила всю жизнь на станции рядышком, а Тамара уехала в Калининград и трудилась главным бухгалтером в колхозе - миллионере, в ее большом гостеприимном доме в Светлогорске мы тоже потом бывали с удовольствием.

К тому времени, как мы приехали в деревню, дом использовался как дача. Он был очень сухой, чистый, ухоженный. Мебель — старинные горки и комоды — хотя и были поедены изнутри жучком, выглядели очень уютно. Кухня, горница, вторая комната, летняя изба (дом был, как его называли, "пятистенок") — были просторными и светлыми.

Меня очень умилили шкатулки из открыток: была раньше такая мода — деревенские рукодельницы создавали красоту своими руками. Длинными осенними и зимними вечерами собирались они в самой большой избе, то есть как раз в этой, и женщины вязали, вышивали, клеили вот такие коробочки, шили, а мужчины в крытом дворе гири поднимали, силой мерились. Одну такую гирю Саша мне показал. Она меня впечатлила: силачи были мужики в деревне Сосенки!

Печка наша разгорелась, в доме стало еще уютнее. И вот теперь я вас спрошу, дорогой читатель: что может прийти на ум двадцатилетним жениху и невесте поздним вечером, когда они остались наедине? Правильно! Пойти к соседям воровать яблоки. Именно это мероприятие, по мнению Саши, было необходимо провести, чтобы я немедленно прониклась романтикой деревенской жизни.

Но если вы думаете, что пойти на грабеж можно в том, в чем ты, как последний пижон, приехал из города, а именно в модных джинсах и свитере, то вы точно ничего не понимаете в яблочной ночной охоте! Подготовка начинается с переодевания в то, что лежит, заботливо переложенное нафталином, в бабушкином сундуке. Примерно через полчаса я уже фасонилась перед зеркалом в черном плюшевом пальтишке, подбитом с изнанки веселеньким цветастым сатином, и коротких резиновых сапожках, а Саша — в дедовой черной железнодорожной шинели в пол и в кирзачах.

Придирчиво осмотрев мой прикид, будущий муж удовлетворенно кивнул:

— Отличный лапсердак! Драп "поплюй" — полкопейки километр. Не замерзнешь!

В этом ужасном виде мы пошли на улицу: Саша, кстати, в шинели смотрелся ничего так — примерно как пленный немец в Первую мировую, а я в своем "лапсердаке" и платочке казалась себе бабулькой. Но вообще-то вечер и правда был холодный, а в пальтишке было тепло.

Грабить было решено дачу Марьи Дмитриевны — ответственного работника профсоюзов на пенсии. Ну как грабить? Перелезть через забор, взять с земли десяток антоновки и с радостным смехом Мефистофеля утащить их домой. Вот и все приключение. Все деревенские так делали, ибо старинная народная мудрость гласит: у соседа яблоки слаще!

Я как девушка, берегущая честь смолоду, лезть через забор решительно отказалась, предоставив техническую часть будущему супругу, сама же осталась "караулить".

Картина вышла эпичная: у чужого забора стоит тетка в старомодном приталенном пальтеце, в платочке, повязанном а-ля Марфушенька-душенька, а через забор лезет долговязый мужик в кирзачах, цепляясь длинными полами черной шинели за что попало и матерясь на чистейшем французском (ибо не зря учился в инязе). Мне кажется, если бы Марья Дмитриевна каким-то чудом не спала и увидела нас в окно, она решила бы, что это ночной кошмар, и на улицу не вышла бы ни под каким предлогом, но тогда я думала только о том, как ужасно то, что мы делаем и о том, что никакой "романтики" в этом нет и быть не может.

Когда мой суженый-ряженый преодолел забор, снова стало тихо. И это жутко, доложу я вам! В моем сознании явственно всплыли образы волосатых мужиков с ножами из Цыганского оврага и сов, бесшумно парящих над полем. Чего-чего, а накручивать я себя умею! Минут через пять я уже точно знала, что нас засекут! Как пить дать! Еще до начала вылазки я спрашивала у Саши, что мне сказать, если ко мне кто-нибудь подойдет и спросит, кто я и что здесь делаю. Он на это сказал: "Ну-ка покрутись". Осмотрев мой несуразный наряд со всех сторон и убедившись, что узнать меня в нем нельзя, удовлетворенно кивнул, потом поправил на мне платок, надвинув его поглубже на глаза, и уверенно сказал: "Не, никто не подойдет, не боись!"

Ага, "не боись"! В этот самый момент, когда мне уже хотелось зареветь от страха, за забором послышались шаги и мужской голос довольно ехидно спросил:

— Лезешь?

Я похолодела, представив, как Сашу кто-то поймал с той стороны, а я даже помочь не могу. И что теперь делать?! Вдруг вижу, над забором показалась знакомая голова и черная шинель. Улыбающийся будущий супруг спрыгнул с забора и показал золотистую антоновку, спрятанную за пазухой.

— А мужик где? — спрашиваю я.

Он испуганно осмотрелся:

— Какой мужик? Где?

— Ну, тот, который с той стороны забора у тебя спросил: "Лезешь?"

Тут Саша рассмеялся и говорит:

— Вот уж воистину у страха глаза велики. Это я тебя спросил: "Стоишь?"

Всё! Это была первая и последняя моя яблочная охота! Да будь у соседей яблоки в миллион раз слаще, не стоят они того, чтоб еще раз такой страх пережить!

Пашенинский петух

Утро первого дня в деревне особенно памятное. Лежу под лоскутным стеганым одеялом, тепло, уютно, за окном солнышко играет, его луч скользит по половицам, по потолку из добротных толстых досок, по вышивке на противоположной стене. Вышивка эта, кстати, необычная оказалась. Саша рассказал, что, по семейному преданию, бабушка Александра Федоровна в молодости вышила свой портрет — талантливая женщина была.

Но вскоре мое внимание привлек шум за окном.

Я выглянула. Мимо нашего дома шли по двое - по трое бабки. И все с орудиями труда: у кого грабли, у кого лопата, у кого мотыга.

— Крестьянки на работу идут, — догадалась я.

Шествие мне показалось очень эпичным и чем-то напоминающим советские плакаты, воспевающие мирный созидательный труд.

— Не, —сонно ответил Саша. — Это они в магазин.

— С лопатами? — не поняла я. — Зачем?

— Увидишь, — буркнул Саша и накрылся с головой одеялом.

"Странно, — подумала я, — и где тут логика?" Да и магазина на нашем краю деревни я как-то не заметила. А между тем оказалось, что логика была, да еще какая!

Три раза в неделю в деревню приезжала машина с продуктами — передвижная лавка. Все, что было предназначено для продажи, оставляли в избе наших соседей напротив — Пашениных. Они были семейством уважаемым, порядочным и за небольшой процент организовывали сбыт в определенные часы. Потом машина приезжала, забирала выручку и нереализованный товар. Местным это было очень удобно, потому что избавляло от необходимости идти за продуктами на станцию. Если бы не одно но!

У Пашениных в хозяйстве были куры. А где куры, там и петух. Огромный разноцветный глава куриного гарема. Так что бабки вооружались не зря. Сине-зеленое с золотом чудовище невозможно было удержать ни в сарае, ни в курятнике — ровно в 6 утра он был на посту и прохаживался вдоль лужайки, кровожадно поджидая покупателей.

Нет никаких сомнений, что в мускулистом теле пашенинского монстра бурлили беспокойные крови великих филиппинских или пуэрториканских бойцовых петухов. Женщины с лопатами и мотыгами бодрили его сумеречную душу, но нисколько не пугали: он чувствовал их страх и упивался им. Каждый свой бой он тщательно планировал, и никто не знал, кого он сегодня выберет жертвой.

Сначала петух делал вид, что люди его совершенно не интересуют, и сосредоточенно копался в земле. Сам же в это время присматривался, какая бабка затарится в хозяйском магазинчике плотнее всех: понятно же, что когда у тебя две руки и три сумки, то граблями отбиваться сложнее. При малейшей потере бдительности со стороны намеченной жертвы он издавал воинственный клич, мгновенно распушал перья, топорщил гребень и молниеносно атаковал деморализованного противника. Петушиный блиц-криг неизменно вызывал панику и срочное перестроение в рядах бабок.

И начинался кордебалет! Бабки бросали сумки, хватали грабли и лопаты и с визгом отбивались, пытаясь загнать злодея в огород. Из дома выходил глуховатый дядя Федя Пашенин, высокий грузный дед, первый на деревне сплетник.

— Я щас его, поганца, в суп! Отрублю башку баламуту! — орал он. На самом деле, петуха своего Пашенины любили и лелеяли, так что грозился дядя Федя больше для форсу и для успокоения взвинченных покупателей. Это были ритуальные угрозы, которые никак не влияли на расстановку сил.

Через некоторое время петуху надоедала возня с бабками, и он, сделав последний победный круг под восхищенное кудахтанье своего фан-клуба, гордо шел к курятнику дабы восстановить силы и поддержать самооценку традиционным петушиным способом. А взбодрившиеся и сплотившиеся пуще прежнего бабки, подхватив сумки и садовый инвентарь, теперь уже не просто покупатели, а ветераны очередного сражения, отправлялись на исходные позиции. Они шли по домам, громко обсуждая инцидент: «А я ему лопатой по хвосту!», «А он, стервец, мне прямо по авоське!».

В деревне нечасто случалось что-то выдающееся, поэтому противостояние с петухом было для местных и клубом по интересам, и фитнесом, и темой для разговоров.

И лишь один раз петуху удалось одержать полную и безоговорочную победу. Жертвой стала Марья Дмитриевна. Та самая, у которой мы в первый вечер воровали яблоки. Но это случится через год, а пока мы три раза в неделю гадали, получит петух, вообразивший себя бессмертным драконом, отпор, который запомнит надолго, или бабки обречены на бессмысленную и беспощадную войну с курятником.

Деревенские сплетники

В каждой деревне общественная жизнь организована по-разному. В этом небольшом мирке есть свои лидеры, возмутители спокойствия, мудрецы, к которым ходят за советом, "летописцы", которые лучше всех помнят историю места и почти никогда не ошибаются. Но самая интересная категория, на мой взгляд, это деревенские сплетники! Прежде чем познакомить вас с ними, позволю себе маленькое лирическое отступление.

Именно сплетники, на мой взгляд, представляют самый большой интерес для психолога: ведь что-то должно побуждать людей вот так отвлекаться от собственной жизни и внимательно следить за чужой? И до поездки в Сосенки знала я тех, кому только дай свободные уши, и он выльет в них помойное ведро слухов и сплетен, которые насобирал по комнатам студенческой общаги, в курилках, в общественном транспорте. И потом искренне удивится, когда ты такой: "Ну и на кой мне это знать?"

Помните Валю из "Москва слезам не верит?". Вот у нас в общежитии была такая "Валя", только Наташа. В институте или, скажем, в библиотеке, с ней встретиться было сложно, хотя учились мы в соседних группах. Зато в общежитии она сновала из комнаты в комнату, а потом прибегала в нашу, аж подскакивая на месте, — так ее распирали собранные за день сплетни.

— Так, девы, слушайте, что расскажу! Сейчас упадете, поэтому сразу садитесь! — так начинался словесный понос, который мог не останавливаться примерно час, пока эта трещотка не перескажет, кто где и с кем что делали, кто это видел и что по этому поводу сказал.

Наташа имела благодарную слушательницу в лице нашей соседки по комнате, остальные под благовидными предлогами спешили уйти, сославшись на неотложные дела. Предполагаю, что и мы после этого становились объектом сплетен, но про нас особенно рассказывать было нечего — обыкновенные заучки, ничего интересного.

Теперь про Сосенки. В деревне была малочисленная, но мощная коалиция сплетников. В ней состояли два постоянных и неизменных члена: дядя Федя Пашенин и Изаура — бабка Сашиных друзей детства. Вообще-то бабку звали Нюра, но на момент нашего приезда мало кто называл ее так, потому что она уже стала Изаурой. И все из-за любви к сплетням.

Вышло вот что. В 1988 году голубые экраны нашей тогда еще необъятной страны взорвал сериал, который до сих пор с ностальгией вспоминают представители старшего поколения, — "Рабыня Изаура". Деревня Сосенки тоже с упоением прильнула к телевизорам. Звук включали погромче, чтобы ни словечка не пропустить! Так что все привыкли: если на улице шумно — это все смотрят любимый сериал. А через некоторое время на лавочке недалеко от нашего дома стали собираться Дед Федя и баба Нюра и тоже разговаривать очень громко. Народ прислушался и столько интересного про себя узнал! У кого дети непослушные, у кого дочка с парнем рассталась, какая бабка поправится "вот те крест", а какая помрёт "как пить дать". И ведь не менее интересно, чем тот сериал, получалось! За эти задушевные беседы на повышенных тонах и нарекли бабу Нюру Изаурой.

Вы спросите: с чего бы сплетни — и на "повышенных тонах"? Так потому что сплетники глухие были! Комичность этой ситуации в том и состояла. Сидят на лавочке под липой дед, высокий, крепкий, и маленькая, кругленькая, с личиком, похожим на печеное яблочко, бабка. Вежливые такие, улыбчивые. Со всеми, кто мимо идет, раскланиваются. А потом, как, по их представлениям, человек далеко отошел, не услышит, что они говорят, начинают обсуждать. И как-то у них это выходило необидно, беззлобно что ли. Потому и относились к этой коалиции все, как к местной достопримечательности. Никому и в голову не приходило упрекать стариков, живущих как будто в своем, только им понятном мире.

— Петровна вышагиват! Видал? А у Витьки ейного в "запорожце" багажник, как мусорна свалка. Давеча, знашь, чего он оттудова достал?

— Чаво?

— Пальму!

Дядя Федя удивлен, слов не находит, а бабка, решив, что он не расслышал, кричит ему в самое ухо:

— Пальму, говорю, достал из багажника! Дерево, прости Господи! Пошто в дом-то дерево, вот ты мне скажи!

— А как он ее довез, в багажнике-то? — дядю Федю интересует прежде всего техническая сторона вопроса.

— А я почем знаю! — всплескивает сухонькими ручками Изаура. — Мож, с открытым ехал с самой станции.

Оба неодобрительно кивают головами, но новость интересная, стоит поговорить о ней подольше.

— Не к добру пальма в доме! — кричит бабка. — К покойнику.

— Да не! — не соглашается дядя Федя. — Это если елку у забора посадить, то к покойнику. А если пальма, то ничего!

— А Марья из девятнадцатого, помнишь, померла? — не унимается Изаура. — Ей тоже дерево привезли, а она и померла!

— Так ты подожди, — кричит в ответ дядя Федя. — Марье-то не пальму, чай, подарили. У ней розан был. Она его так называла. Ро-зан, говорю! Не пальма! И померла она лет через пять после этого. Так что не считается.

Тут мимо проходит другая соседка:

— Доброго здоровьичка, земляки! Гуляете?

Старички расплываются в благостных улыбках:

— Здравствуй, Катенька! Вот, подышать вышли...

Как только соседка заходит в калитку, начинается новое обсуждение.

— А я вчера иду с того конца, — бабка машет рукой в противоположную сторону деревни, — а Поля, сестра Катькина, бельё вывешивает сушить. Черное!

— Да ты што! — изумляется дядя Федя. — А как под им спать, под черным-то?

— Вот и я прям перекрестилася! — подхватывает Изаура. — Я, конечно, Поле ничего не сказала, но не к добру это!

— Да, мож, просто модно? — неуверенно возражает дядя Федя.

— Да ты што, Федор! — бабка едва не падает с лавки. — Разве православные-то на таком будут спать? Только безбожники или нечисть кака!

Дядя Федя крестится:

— Да ну тя! Стирать надоело просто, вот и стелют черное! Нечисть, нечисть...Тьфу!

После этого коалиция ненадолго распадается, чтобы вечером вновь сойтись на низкой лавочке под липами и обсуждать соседей. А на других лавочках будут сидеть деревенские жители, лузгать семечки и по-доброму посмеиваться над стариками...

Роня

Когда через год после первой короткой поездки в Сосенки встал вопрос о свадебном путешествии, мы с мужем, не задумываясь, хором сообщили, что едем в деревню. Альтернативой был круиз по Черному морю, предложенный знакомыми, но тут уж моя мама взмолилась "только через мой труп": тогда в тех краях было неспокойно. Да и накладно — чего уж там! Но с другой стороны, сейчас-то мы многое можем себе позволить, но снова выбрали деревню, правда, в Ярославской области. И хотя я скучаю по Ленинской библиотеке, ВДНХ и Царицыно, но из этой тишины и красоты никуда не хочу. Так что Англия, где живет дочка, и Подмосковье, где живет сын, простите, пока мы не приедем!

Ну так вот. Отправились мы в Сосенки второй раз, теперь уже с солидными чемоданами и на целый месяц. Июль, жарко, птицы заливаются! Сашин двоюродный брат Гоша где-то достал телегу с лошадью и привез нас с шиком к уже знакомому дому. Ох и круто же это было! Под залихватское "Гони, твою мать, залетная!" телега тряслась на ухабах так, будто колеса у нее были квадратные. Пару раз мы чуть не перевернулись и я чудом не улетела в какой-то ручей в дебрях Цыганского оврага. Одним словом, когда возле дома я ощутила под ногами землю, поняла, что внутренности у меня перемешались и хожу я теперь, как морской волк со стажем...

И вот пока я так покачивалась возле дома, пытаясь обрести устойчивость, а муж сгружал с телеги вещи, краем глаза я увидела, как из соседнего огорода выходит ... волк. Не морской. У него были стоячие уши, длинные лапы, серая шерсть и внимательно-настороженный взгляд: "И кто это тут приехал?"

К счастью, вслед за "волком" на крыльцо выскочила тетя Надя Алексеева — соседка справа — и истошно закричала:

— Роня, Роня, домой! Паршивец ты этакий! Как ты из огорода-то выбрался?

Чуть позже, когда чудовище было загнано обратно в огород, женщина поделилась, что вот, дочке кто-то подарил щенка овчарки, а он и на овчарку-то мало похож. Года еще нет, а вымахал с теленка. Зовут Рональд Рейган.

Мы с мужем переглянулись: имя какое-то странное для деревенской собаки. Тетя Надя пожала плечами:

— Да я Пушком хотела назвать, он маленьким такой лохматик был! А соседи мне говорят:"Да ты что, Надежда! Какой еще Пушок! Это кошачье имя. Надо Бур-р-ран или Кар-р-рай, чтобы "р-р-р" такое раскатистое было. А Володя, пьяненький был (это наш сосед слева), и говорит: "Рональд Рейган хорошо будет." Так Роней и зовем.

Потом мы с этим Роней познакомились поближе и очень подружились. Всех деревенских он знал наперечет, а вот чужих не жаловал. И если чужой не наглел, а давал себя обнюхать, познакомиться, так сказать, он его не трогал: порычит для порядка и отпустит. А вот если чужак начинал ругаться, кричать и чего доброго руками размахивать или угрожать, этого Роня не любил. Нелюбовь свою он выражал примерно так же, как и симпатию: старался человека повалить на землю. Но если в одном случае это сопровождалось радостным поскуливанием, вилянием хвостом и слюнявыми поцелуями куда попало, то в другом — раздавался грозный рык, напоминающий громовые раскаты, и зубы Рональда Рейгана в почти голливудской улыбке оказывались около горла грубияна. После того, как Роня героически отстоял честь одной соседки, которую терроризировал после развода ее непутевый муж, еженедельно приезжая на велике в деревню, чтобы вытянуть из бывшей денег или чего съестного, о нем с гордостью заговорила вся деревня.

На этого "мудака", по меткому выражению соседа Володи, не действовали ни увещевания местных жителей, ни попытки бывшей супруги договориться, и только Рональд нашел подход к этому недомужику. Когда тот в очередной раз приехал на своем драндулете поживиться, вихляя рулем из стороны в сторону и распространяя характерное амбре, Роня молча подошел к нему познакомиться поближе. Как известно, пьяненькому море по колено, потому и начал мужик в себе супергероя искать. Сам еле на ногах держится, но орет что-то нечленораздельное матом. Роня это долго слушать не стал и по-быстрому превратил брюки незваного гостя в изящные шорты на глазах у всей деревни. Если бы вы видели, каким эпичным велопробегом закончилось знакомство местного жиголо с Рональдом Рейганом! Мы даже представить не могли, что из его ободранного пепелаца, собранного из каких-то запчастей, можно было выжать такую скорость.

А однажды под раздачу чуть не попала мать наша Ниночка Васильевна (моя свекровь). Была она женщиной довольно честной, справедливой, но жесткой, уважала людей с чувством собственного достоинства, которые могут за себя постоять. Нытьё и жеманство терпеть не могла. Поначалу, пока не поняла, какая я, прессовала меня довольно сильно. Но однажды я очень вежливо и спокойно объяснила ей с глазу на глаз, что моим воспитанием до двадцати одного года занимались родители, а теперь муж. А от прочих родственников пожелания принимаются только в спокойной вежливой форме. После этого она как-то сразу успокоилась, и мы стали добрыми подругами до конца ее дней. Родителям Саши я посвятила рассказ "Рыжик Второй".

Ну так вот. В разгар нашего свадебного путешествия приезжает наша маман. Да-да, приезжает. На велосипеде. Аккурат после того чмыря, которого Рональд чуть без ног не оставил. Уже один этот факт заставил нашего овчара-переростка напрячься. А тут еще тетка забегает в дом, орет что-то (это она нас искала, а мы в это время в лесу гуляли). Роня встал в боевую стойку. Свекровь, конечно, этого не видит — знай себе круги нарезает. А переполошилась она оттого, что ей на станции историю про кабанов рассказали. Причем, кто в курсе, тот поймет: сарафанное радио в деревне работает по приницу ОБГ (одна баба говорила), и в процессе передачи из уст в уста простая история обрастает кучей подробностей.

Нет, кабаны реально были, тут мы не спорим. У соседа-охотника, что жил через три дома от нас, они несколько раз выкапывали часть картошки. Причем мужик он был пьющий, недавно с зоны откинулся, жил один и на охоту уж давно не ходил. Ну и, собственно, курьезность происходящего заключалась в том, что больше ни на чьи огороды лесные хрюшки не покушались, жили мирно, а этого дядю просто невзлюбили и объедали почем зря. Тот уж и в засаде сидел, и будильник заводил на разное время — ничего не помогало: кабаны целым стадом приходили топтать его посадки ровно тогда, когда он мертвецким сном спал или шлялся где-то с такой же пьянью. Одним словом, сейчас уж не помню, удалось ди ему спасти хоть что-то от урожая.

И вот эта история вышла за пределы Сосенок как местный анекдот. Потом какая-то впечатлительная бабка придала ей трагическую окраску, а до свекрови, которая приехала в гости к маме своей — бабе Зине — она дошла уже с такими подробностями, что кабаны - убийцы терроризируют нашу деревню. А как же кровиночка, который там с женой своей, глупой девочкой, живет и подвергается такому риску? И вот мать наша вскакивает на велосипед, как на боевого скакуна, хватает сумку с едой из города, потому что понятно же, что дети в осаде голодают, и мчит на всех парах в Сосенки. И узнает, что мы в лесу. Одни. А там кабаны.

Наверно, у среднестатистической чувствительной женщины случился бы обморок или нервный припадок, но наша мать привыкла брать ситуацию в свои руки, какой бы страшной она ни была. В итоге она помчалась по деревне звать народ на наши поиски, а люди решили, что пожар, начали с ведрами выскакивать, потом ругаться на "заполошную Нинку", которая подняла ложную тревогу: какая опасность может быть в ясный день в орешнике (мы как раз за орехами направились), никто не понимал.

С нашим соседом дядей Володей (Вовкой, как его все звали), жила в те поры Сашина двоюродная сестра Танька, в меру разбитная, в меру хозяйственная, с отличным чувством юмора и очень добрая. Со мной она сразу подружилась, а вот мать наша ее терпеть не могла, потому что "Танька на Бабу Ягу похожа и непутевая". И если уж по справедливости, неприязнь была у них взаимная, ибо кому же понравится, если с ним, как с Бабой Ягой, разговаривают.

Понимая, что Нина Васильевна в ярости любую фурию за пояс заткнет, Володя с Таней перемигнулись и решили караулить нас в разных концах деревни, чтобы предупредить о стихийном бедствии, которое нас ожидает. А маман хотела вернуться в дом, чтобы там подготовить плацдарм для воспитания отбившегося от рук сына и его бестолковой женушки. И вот тут на ее пути встал Роня, который долго молча следил за ее хаотичным передвижением по деревне и принял решение, что в этом кроется какая-то опасность. Тут бы нашей матери проявить уважение и такт и сказать Рональду Рейгану что-нибудь успокаивающее, но она в свойственной ей воинственной манере произнесла что-то типа "брысь" и "откуда взялась эта псина". Зря, конечно...

Дальше рассказ Таньки, которая встретила нас на краю деревни, и первым делом сообщила:

— Домой идете? Ну-ну. У вас там гостья. Мать ваша приехала. Но вы не переживайте. Ей там Роня штаны порвал, поэтому она злится, но сейчас уже меньше, потому что сначала она на нас с Вовкой наорала. Долго орала, минут двадцать. Даже Изаура с дядь Федей по домам разбежались. Про каких-то кабанов нам втирала, но мы ничего не поняли. Ну и про Роню, который ей в штаны вцепился, когда она хотела палку взять, чтобы его отпугнуть. Мы Роню оттащили, в огород загнали. Говорю: "Ну ты, теть Нин, даешь! Ты бессмертная, что ли?" А она и давай от страха на нас орать. А мне-то что? Мне ничего. Она на меня орет, а я ей говорю: "Иди ты на хрен, теть Нин."

В итоге когда мы пришли, мать наша изрядно устала со всей деревней воевать и по-своему даже обрадовалась, что мы живы-здоровы:

— Давайте живо собирайтесь и поехали домой! Нечего тут среди этих кабанов и собак бешеных сидеть. На даче поживете, там как раз урожай поспел...

Но тут уж муж мой взбеленился: мол, мать наша, ты чего это? У нас медовый месяц, между прочим. Ты внуков хочешь или нет? На этом последнем аргументе мы дискуссию завершили, зашили Нинусе штаны, посадили на велосипед и отправили на станцию, а сами пошли чай пить и орехи лесные кушать.

Марья Дмитриевна

В каждой деревне есть своя "историческая личность" , по меткому выражению Н. В. Гоголя. В Сосенках таковой была дачница Марья Дмитриевна, пожилая грузная женщина, бывший профсоюзный вожак и пламенный коммунист.

Веру Марьи Дмитриевны в светлое будущее не удалось поколебать даже горбачёвской перестройке с ее сомнительными ценностями: она свято верила, что мода на демократию пройдёт, все эти ларьки и стихийные рынки снесут, молодежь снова наденет пионерские галстуки и комсомольские значки, и вся страна, как прежде, будет весело ходить на демонстрации первого мая и хором петь "Катюшу". Ну а пока к власти пришел "не пойми кто" и "не ведает, что творит", Марья Дмитриевна весь нерастраченный пыл профсоюзного вожака направила на грядки. И хотя была она в силу физической комплекции неповоротливой и плохо ходила, медленно, но верно растила урожай.

Из родни у Марьи Дмитриевны был взрослый сын — приятный, но очень занятой мужчина, который в нашу глушь наведывался редко. Зная об этом, над ней шефствовала вся деревня: кто дров наколет, кто в магазин или в аптеку на станцию сгоняет, кто воды принесет. Иногда она ездила в Нижний Новгород. Тогда на станцию ее провожал, а потом обязательно встречал кто-то из местных, непременно на машине, так как путь в наше захолустье был неблизкий. Она же старалась каждого поблагодарить: кого огурцами, кого яблоками. Так что уживались все с этой внешне властной и серьезной дамой мирно и ладно. Все, кроме петуха Пашениных.

Уже никто не помнил, как началась между ними неприязнь. Может, Марья Дмитриевна, идя с покупками, косо посмотрела на петуха или, чего доброго, недальновидно шуганула его в пути. А может, дурная птица почувствовала в громогласной большой женщине конкурента, только вскоре он стал выделять ее из толпы бабушек с граблями и лопатами, ибо у Марьи Дмитриевны была только клюка, на которую она опиралась при ходьбе, да и то не всегда: мы подозревали, что ее суровое сердце смягчалось в присутствии вдовствующего дяди Феди Пашенина, поэтому тросточку свою она, идя к ним, нередко забывала дома...

В тот роковой день ко мне прибежала Танька, сестра мужа, и с порога, едва отдышавшись, затараторила:

— Ох, что было, что было! Пришла я Марью Дмитриевну на станцию встречать — она из Нижнего прибывала. Жду-пожду — нет ее. Уж скоро электричка в тупик поедет, а ее все нет. Я бегом через весь перрон — нет и все. Ну, думаю, не приехала, значит. Вдруг вижу: состав в тупик едет, и голос такой, как труба ирихонская: "Аааааа!" Батюшки! Марья Дмитриевна! Она, видно, замешкалась, в ногах свои больных запуталась, а как выходить стала, машинист не видел, двери закрыл, и ей голову прищемило! Торчит в дверях ее лицо и басом орет вот это: "Ааааа!" Я, конечно, бегу за электричкой, прямо по запасным путям, ору: “Стойте, ироды! Бабку прищемили!" — а они, понятное дело, меня не слышат! Но потом, видно, по рации им со станции сообщили. В тупике вытащили мы Марью Дмитриевну кое-как. Она перепугалась, плачет, растрепалась вся, на щеках синяки... Короче, в медпункт я ее водила, там ей голову перебинтовали, стала на Щорса похожа, только коня и шашки не хватает.

И смех, и грех. Но Танька не унималась:

— Так вы что думаете, на этом ее злоключения закончились? Нееет! Я ее домой привела, накормила, напоила. Поспи, говорю, теть Маш. Она прилегла, а только я за порог, она шмыг — и к Пашениным. И палку дома оставила — прям герой! Я только дома хотела суп варить, слышу снова это "Ааааа!" Всё бросила, на крыльцо выбегаю и вижу. Лежит моя Марья Дмитриевна возле пашенинского дома, а петух ихний её атакует. Тут и Пашенины сразу выбежали, конечно, петуха в огород загнали, а Щорса нашего пошли чаем отпаивать. Может, еще чего предложат от стресса... Уф! Ну и беспокойная, бабка. Одно слово — профком!

И хотя для Марьи Дмитриевны это была совсем не смешная история, я вспоминаю о ней с улыбкой. Кстати, после этого случая "наш Щорс", идя на свидание к дяде Феде, клюку забывать перестала.