Дельфин и меланхолик

Глава 1

(Быль, как всегда)

В. Красавиной

Л. Шаровой

Всё смешалось. Солнце жарко обогревало, море волнилось, барахталось, знойный ветер кружил отдыхающих. Путь на пляж пролегал сквозь раскидистые ветви пальм, катальп и магнолий. Мелкая галька охотно стелилась перед ногами, крупная пузырилась и норовила померяться силой. Камни, неистово обжигая ноги, заставляли цеплять к себе только скинутые было сандалии, руки выпрастывались из вороха простыней, полотенец, облаками навязанных платков-сарафанов, решительно тянулись к пляжной поклаже. Крем наконец находился, и густая сметанка занималась смазывать нежные розовые поцарапанные пяточки. Лёгкие одежды благополучно скидывались; бледное тело вновь приехавших отдыхающих готовилось принимать солнечные ванны.

Жарко, шумно, весело, пёстро. Как всегда.

Это лето запомнилось ей ощущением долгожданной свободы и счастливого одиночества. Неудачный брак и долгие серые дни завершились разводом, обязанность перед всеми отчитываться, согласовывать каждый свой будущий поступок, любой, ещё не сделанный шаг выглядела теперь смешной, лишней, утраченной, пожалуй, навсегда. Наконец понемногу обретала она свободную саму себя.

На пляж приходила раньше других, бережно складывала у морской линии немногочисленные свои вещи и счастливо погружалась в воду. Здесь начинался долгий морской танец. Волны вбирали её всю, без остатка. Пенный водоворот кружил, унося лёгкое тело далеко за буйки. Там она окончательно теряла тонкую связь с реальностью, готовая думать ни о чем, мечтать о несбыточном, понемногу избавляясь от прошлого и придумывая яркие краски для будущего.

— Я свободна, свободна, я — птица. Нет, рыба. Я лечу, куда захочу, нет, иду, нет, плыву. Тело моё принадлежит мне и только мне. Мои мысли — о чём-то хорошем, и прекрасное будущее ждёт меня. Солнце всегда будет тепло и нежно обогревать меня. Жизнь моя — как бескрайнее глубокое море — полна удивительных событий и богатых ярких впечатлений.

Мысли скользили вместе с образом далёкой бесстрашной купальщицы по мерно волнующейся глади моря. С берега было её почти не видать — эфемерная слабая точка за железной оградой, даже взгляда спасателей, вензелями рисующихся круг буйков, она не привлекала.

Вдосталь наплававшись и порядком устав, она опрокидывалась на спину, распластывала тело подобно морской звезде и, готовая впитывать в себя бескрайнее облако солнечных ванн, принималась сочинять стихи, которые здесь же и оставляла.

Вдали над морем стук колёс —

Мчится в Сочи паровоз.

Неправда, паровозных гудков на таком отдалении практически не улавливалось. Поезда, разумеется, виднелись, стоило чуть приподнять и слегка наклонить голову. Они красовались короткими зелёными лентами, спешащими обогнуть край горы, обнимающими подножие белого паруса — пансионата, торопливо соскальзывающими к железнодорожному мосту, перепрыгивающими в соседнюю гору и теряющимися за ней перламутровыми хвостиками. Взгляд перемещался на насыпь, прохаживался вдоль берега, окунался в воду.

Море, пенное, неторопливое, ленное,

Ты бережно колышешь меня, как дар.

Мы превращаемся в одно неделимое целое,

Льётся нежность твоя, твой солёный нектар.

Я почти не плыву, не дышу, замираю.

Прикрываюсь мягкой волной,

Глаза закрываю.

Я в тебе, мы — одно, обо всём забывая,

Я гляжу вглубь себя, созерцаю тебя и себя,

Возрождаюсь.

Слова лёгкой морской пенкой набегали, укладывались строчками, теснили друг друга, конкурировали: «плещет нежность твоя» вместо «льётся», но тогда не «почти не плыву» — много «п». «Созерцаю тебя и себя», или только «себя», или «нас созерцаю»? Мах руками, присоединение бёдер, разворот. Нет, оставим «тебя и себя» — повторение, усиление, наличие ритма.

Обессилев от долгих морских заплывов и вдоволь наигравшись рисовкой словесных форм, она не торопясь поворачивала к берегу.

Так случилось и на тот день, впоследствии припоминаемый ею с немалой долей удивления, восторга, хвастовства и, я бы даже отметила, ужаса.

Устав от очередной долгой прогулки и вознамерившись было развернуться к дому, на горизонте она вдруг заметила слабую тёмную точку. Это не выглядело кораблём и не двигалось на далёкой линии неба и моря, но на воде пространство обманчиво искажает зрение, и удивление растёт, открывая скорость приближающейся только что слабой было точки — миг — и она сильно увеличилась в размерах. Миг спустя — и в отдалении обнаруживается энергичный весёлый дельфин, беззаботно скользящий по волнам, свободный, сверкающий солнцем, упругим лёгким мячом взмывающий над морем. Пловчиха остановилась, забыв обо всех своих прежних намерениях. Издали дельфин выглядел чудесной игрушкой — ладно очерченный, скачущий как заводной. Как вдруг она с ужасом для себя отметила, что расстояние между ней и рыбой заметно сократилось, что, продолжая свой природный танец, дельфин стремительно приближается к ней! Весёлый резиновый мяч неумолимо набирал солидные размеры. Что, если в очередном из своих гигантских прыжков он просто тёмным бесконечным пространством свалится ей на голову?

— Вот ты и доплавалась! Кому теперь пригодятся твои жалкие стихи? Кто скажет тебе, что за намерения у этой громадной рыбы? Как объяснить ей, что в её обществе я не нуждалась? Что я и одна неплохо плаваю и минуту назад не собиралась тонуть?

В ошеломлении она замерла, не зная, куда теперь путь держать — то ли скорее грести к суше, то ли притвориться индифферентной медузой, проводящей лучшие часы жизни в медитациях… Страх заставил её выбрать последнее. Она расползлась по воде и лежала не шелохнувшись. Огромная рыба была теперь совсем близко. Она показывала из воды сначала диковинный хвост, живо напоминавший пловчихе акулий треугольник, затем достойной величины блестящую чёрную спину и, развернувшись, будто в насмешку, опять острый акулий плавник. До всей этой громадной красоты было рукой подать.

— Один только весёлый славный хвост — махни оно им — и от меня мокрого места не останется! — Мысли завертелись, отчаянно запричитали: — Господи! Убери его отсюда! Его или меня, только срочно! Какой ужас, и эти люди говорят, что дельфины — добрые млекопитающие. Они же ничего не знают о каждом млекопитающем конкретно! К примеру, этот: кто скажет мне, в каком он сейчас настрое? Что ел на завтрак, да и завтракал ли сегодня вообще? Что он плавает тут вкруг меня? Изучает меню на обед? Прикидывает, чем кормить дорогую супругу? Или это — она? Крикнуть ей: «Хеллоу, милая, а вот и я — лучший питательный корм твоим славным малюткам»?! Как прикажете говорить — по-русски или английски?

На этом мысли её остановились, обратившись в одно стойкое пожелание-команду: «Плыви отсюда! Аккуратно, не трогая, не задевая, мимо меня. Плыви быстро, не оглядываясь!» Дельфин нырнул и, сократив расстояние, приблизился почти вплотную. Внутри у неё всё подобралось, надрывно закричало: «Плыви! Мимо! Не задевая! Не трогая!»

Теперь гигантская рыба, кажется, поняла! Ещё раз ловко развернулась, ушла под воду и мгновение не показывалась над волной, в следующий миг в направлении моря последний раз оголилась её искрящаяся солёными брызгами, мраморно пенная спина, и через паузу, для логической точки прощально взметнулся хищный плавник. Аудиенция казалась законченной.

Она с облегчением перевела дух. Найдя себя живой и невредимой, не захлёбывающейся, не потерявшей ориентир, способной ещё держаться на волнах и грести к берегу, она бешено заколотила руками. Кроль использовался ею редко, лишь в особых случаях, сейчас настал тот самый момент, и единственное заветное желание — скорее добраться до земли — подхлёстывало, заставляя судорожно, безостановочно работая всем телом, нестись прочь от солёной стихии.

Выболтыхнувшись на берег, она ещё отряхивалась от солёного наваждения, от нежданной ошеломляющей встречи и, пьяно шатаясь, брела к сложенным горкой вещам.

Напротив, лениво улыбаясь солнцепёку, дружно обнималась сладкая парочка. При виде её они нехотя оторвались друг от друга, посерьёзнели, поскучнели:

— Слушайте! Это действительно ваши вещи? Мы наблюдаем за ними битый час и всё гадаем, идти ли нам за спасателями.

— Да, мои.

Она натянуто улыбнулась. Хлопчатая ткань липла к мокрым плечам и отказывалась натягиваться дальше. Камни сладко, дико, до одури больно и счастливо жгли ступни — вот и ты, вот и мы! Вот он — берег обетованный! Кончился твой морской кошмар, кончился!

Она ещё шире, блаженно улыбнулась:

— Знаете, я сейчас плавала с дельфином…

Находясь теперь на седьмых небесах, радуясь, что невредима, она пока не налаживала связи с реальностью и видеть не могла, как одинаково кинематографично синхронно распахнулись глаза и вытянулись лица. Одновременно дружно раскрылись оба рта, и два голоса, сглотнув дыхание, одинаково дружно воскликнули:

— Вы сейчас пла-ва-ли с дельфином?!

— Ну да…

— Это — там? Мы ведь сейчас видели Его! Минут пять назад! Он так забавно, так высоко плескался, подпрыгивал!

— Да, забавно… Там, далеко… — Она неопределённо махнула рукой и, слегка пошатываясь, побрела на гору, к пансионату. Сладкая парочка долго смотрела ей вслед и опомнилась, лишь когда она скрылась из виду.

Знойный ветер почти обсушил её, сарафан с удовольствием лёг на привычные формы. Блаженной походкой, будто всё ещё на волнах, она подходила к столовой. Пара-тройка знакомых отдыхающих приветственно кивнула:

— Мы были в Сочи, в дендрарии! Прекрасное место, обязательно посетите! А вы что видели — где были — как время провели?

— А я… — Она рассеянно пожала плечами, опасливо оглянулась в сторону моря и, подняв к собеседникам глаза, неожиданно произнесла торжественным голосом:

— Я плавала с дельфином!

— Где плавали — как плавали — куда плавали?

— Не где, а с кем плавали. С Дельфином плавали? Как долго плавали? Где и куда плавали? Сколько стоит?

— В море! С живым, с настоящим, бесплатно!

— Быть не может! Ну-ка, ну-ка, расскажите!

И завертелось. Как будто бы на неё вдруг напал, нахлынул сонм журналистов. В одночасье она стала прибрежной звездой — успех её разливался, ширился. В последующие дни отдыхающие спешили приблизиться к ней, задать ей каждый свой вопрос, уточнить, понять, раскрыть для себя что-то важное, будто она — это была уже и не вполне она, а скорее — сам он, добрый дельфин, сошедший из вод и примеривший на себя женское платье.

— И вы не побоялись? Вот это да! Впрочем, чего бояться? Знаете, какие Они добрые! Я бы не испугался!

— Ну, даёте! И как Он себя вёл? Видите ли, я читал о Них в книгах. Если пловец попал в беду, Они приходят на помощь. Как вы в тот момент себя чувствовали?

Иные пытались вначале иронизировать: «Как, говорите, звали вашего друга-дельфина? Часом не Гиви?» Но, видя в её искренне улыбающемся лице отсутствие выдумки, спохватывались и, посерьёзнев, занимались обстоятельно выяснять:

— Где это было? У каких конкретно буйков? Думаете, назавра Он опять появится? Я рвану туда сам. Эх, мне бы так повезло!

Многие сразу начинали с похвалы:

— А вы молодец, не испугались. Нет, Они не разговаривают по-английски. У них есть свой язык, так по телевизору объясняли. При помощи сложных звуков Они передают огромный объём информации. Кстати, они — прекрасные семьянины…

Никакие её заверения в собственных страхах перед лицом стихии на публику не действовали, хуже того, выслушав её подробный рассказ о пережитом ужасе, интервьюеры восторженно качали головами, похваливая: «Однако какая вы молодец! Не испугались!» Абсолютно все были уверены, что бояться там нечего — дело пустячное, что если бы посчастливилось и им, они бы тоже не оплошали. Каждый выразил надежду на собственную восхитительную встречу с морским другом. Оставалось дело за малым — плыть в сторону моря.

В следующие две недели работы у спасателей поприбавилось: отметилось яркое желание отдыхающих заплывать за буйки.

Подстёгнутая восторгами публики, героиня почти позабыла о своём смятении и страхах, уверившись, что на следующий раз при встрече с дельфином оплошностей не произойдёт, и она решительно направится к доброму другу. Как и большинство смелых пловцов, большую часть времени она проводила теперь у буйков в надежде на чудо, но, к сожалению, совершено напрасно.

Дельфин больше не появлялся.