Дела житейские

Похороны г-на Беляева

Во всей стране, вероятно, не собралось сегодня столько народу, сколько пришло на Яблоково кладбище. Хоронили некоего господина Беляева, уважаемого в народе человека.

Чем господин Беляев жил и где работал, увы, никто из присутствующих не знал, да и не особо интересовался, знавали только разве, что господин Беляев был крайне скуп и скрытен. Незыблемой глыбой рассекал он торговые ряды, весь в чёрном, хмурый, с кустистыми бровями и косматой бородой. Бывало, подойдёт он к лавочке, да начнёт так торговаться, что бедному продавцу хоть стой, хоть падай — товар так и придётся отдавать за бесценок. Лавочки же, продающие спирт и сахар, порой даже закрывались на время, когда узнавали, кто пожаловал на рынок.

Как умер достопочтенный, так и не было известно — кто-то считал, что сам ушел, годов тому немало было, кто-то говорил, мол, водки перепил, знающие же люди «по секрету» шептали, мол, сам убился, да жена его из петли сняла тайком, чтобы похоронить по-христиански можно было.

Несмотря на слухи, всё же отпевание прошло как надо, кто-то даже прослезился тайком.

На кладбище гроб несли семеро мужиков — все добровольцы. За гробом, причитая да постанывая, шла тётка, толстая, как перезрелая груша, а за ней, молчаливою тенью, шла жена господина Беляева. Народ же всякий, кто шествие встречал, тут же дела свои бросал да присоединялся: шутка ли, такое событие! Так шли до самых кладбищенских ворот, кто-то молча, кто-то прилежно завывая, остальные же тихо переговаривались. Закрывала сие действо праздная молодёжь, имеющая наглость даже на таком мероприятии шутить да смеяться. Гроб же, однако, в могилу возлагали молча, в какой-то мере даже торжественно, если бы не громкие шмыганья носом той самой грушевидной особы, что всю дорогу громко стенала. Наконец были произнесены все слова, все горсти земли были брошены, тело закопано, и пришло время поминок.

Поминали усопшего в большой столовой, кто-то озаботился тем, чтобы сдвинуть столы, наготовить еды и создать, как говорится, нужную атмосферу. Народа набилось, однако, тьма — гораздо больше того, что могла вместить в себя рядовая сельская столовая.

Люди, однако, не ушли. Кто-то остался стоять, кучкуясь небольшими группами вдоль стен и по углам, кто-то, помоложе, забрался на подоконники... Сидели и на полу, и на ступенях, а народ всё прибывал.

Жена господина Беляева, вернее сказать, уже вдова, сиротливо жалась на краю лавочки вместе с незнакомыми ей довольно громкими молодыми людьми и такой же громкой, но вдобавок еще и мокрой от слез и пота тёткой Грушей. В столовой стоял шум, казалось, он достигал потолка, проникал через щели на улицу — настолько было громко. Но в один момент все замолчали — принесли кутьи да водки.

Водка была отменная, другой, впрочем, у Беляевых не водилось. Как водится, первой слово взяла тётка Груша. Водилось так, однако, только здесь, да и традицию эту ввела она сама, и перечить ей никто не мог. Говорила тётка долго, с чувством, то всхлипывая, то срываясь на вой. Называла покойного то Прохором, то Фёдором, а под конец так расчувствовалась, что, фразу не договорив, опрокинула в себя сначала свою рюмку, а следом, не закусывая, рюмку вдовы.

То был знак: каждый к своей рюмке тут же потянулся, да с таким энтузиазмом, будто не на поминках вовсе, а на свадьбе у любимых родственничков.

Несколько раз несчастная вдова порывалась хоть слово в память о муже сказать, да всё не давали ей. То песней застольной прервут, то соседка возомнила вдруг себя поэтессой, да давай то стихи, то частушки читать. Уж пять часов кряду прошло, а гостей меньше не становилось. Водка кончилась — мужики своей принесли, да давай разливать, кутью да блины с киселём все съели — женщины уже картошки да супов из дому тащат, да сами зорко глядят, как бы без них мужики всю водку не выхлебали. Солнце уж стало деревья задевать, а они всё сидят, кто помладше — баян принесли да похабные песни девицам поют, тётки с мужьями танцуют да трогают неположено где, от столов — громкий смех, кто-то притащил карты да режется в дурака теперь, да не просто так — на целую свинью с поросятами.

Одна лишь вдова ни жива ни мертва стоит у окна — руки её дрожат, плечи скорбно опущены, а взгляд... Будто лань подстрелили, будто не осталось у неё ничего в этом мире, словно смерть не за ним, за ней пришла, и не будет больше весны и цветов — только вечная скорбь и вечная тоска.

Не нашлось ей места в этом празднике жизни — из-за стола, за которым сидела, выперли, говорят, мол, будь добра, водочки принеси. Пока вдова за водкой к соседнему столу ходила, её место уже и занял кто-то. Люди все незнакомые, дикие, бог мой, как мечтала она сейчас, чтобы не было этого всего, чтобы оказаться вновь в Петербурге, среди друзей и семьи, чтобы муж рядом, чтобы не пришлось в село ехать с ним, за унаследованным от его матушки домом ухаживать... Вот бы... Вот бы...

С грохотом сломался вдруг стол под весом кучи пьяных, дерущихся тел, зазвенели тарелки, закричали в то ли притворном, то ли настоящем ужасе женщины, и не выдержала вдруг вдова — кинулась прочь из столовой через село, куда-то к реке, через церковь, через кладбище к новому кресту да могиле...

«Ничего, — пробормотала себе под нос еле соображающая Груша. — Главное, чтобы через 9 дней живая вернулась». Сказала это и отрубилась.

Путешествие в амигдалу

Амигдала, или миндалевидное тело, — область мозга миндалевидной формы. Находится в белом веществе височной доли полушария под скорлупой, примерно на 1,5–2,0 см сзади от височного полюса.

Функции амигдалы:

1. участвует в формировании эмоций, в частности страха;

2. играет важную роль в функционировании памяти, принятии решений и эмоциональных реакциях;

3. распознаёт угрозы и выдаёт немедленную рефлекторную реакцию на них, обеспечивает оборонительное поведение;

4. хранит все эмоциональные импульсы, с которыми столкнулся человек, и запоминает его действия в тот момент.

Свет слепил глаза так сильно, что ему ничего не было видно, казалось, Он успел проникнуть в каждую клеточку тела, то ли выжигая, то ли растворяя его в себе.

Он не помнил собственного имени, не помнил ничего, даже не был уверен, существует ли он вообще. Будто пылинка под солнечным светом, его несло куда-то, и он не хотел даже узнать куда. Но свет становился всё нестерпимее, жег нутро, ворошил, заставляя проснуться, мешал так сильно, что он всё же открыл глаза.

Всё остановилось. Остановилось и рухнуло. И вот Он лежит на полу, плотно прижавшись щекой к холодным крашеным доскам пола. Вокруг темно, но это явно чья-то спальня, виднеется очертание старой кровати, выцветшие обои в цветочек подозрительно знакомы, но Он точно не может сказать, откуда он знает их.

Он пытается встать, но тело не слушается, движения медленные, будто он движется сквозь густой кисель. В конце концов удаётся принять вертикальное положение.

Интересно, где же тот выжигающий свет?

Так темно в комнате, потому что Он слишком слепил, или во всём виноваты фейковые окна, за которыми непроглядная чернота, будто живая, извивается и стремится попасть сквозь тонкое стекло. На стенах картины. Нет, фото. Вот – счастливая семья, мужчина, видимо, отец, здоровый и счастливый, кружит на руках свою молодую жену, а рядом, совсем маленький, стоит ребёнок. Следующее фото – ребёнок уже подрос. Первоклассник. Позади мама – уже старше, но всё с такой же мягкой улыбкой, видно, что волнуется так же, как и новоиспечённый школьник.

И только папа, обнимая их вдвоём, стоит всё такой же уверенный и добрый. Фото с отпуска, фото из больницы – ребёнок сломал ногу, но выглядит всё таким же счастливым – рядом, как нерушимая стена, фото из поездки, с отдыха в деревне… Выпускной. Ребёнок на фото выглядит таким взрослым в своём костюме с галстуком. В руках – диплом. И снова рядом всё такая же красивая любящая мама и такой же надёжный отец.

Что-то влечёт Его к этому снимку, Он протягивает руку, пытается коснуться фотографии, но не успевает – мир вокруг меркнет и внезапно меняется. Тёмная спальня сменяется на кухню. На кухне мама. Его мама, вдруг понимает Он. На том снимке – Он, его семья, этот дом – его дом, но мама не видит его, её крошечная сгорбленная фигурка дрожит, меняет очертания, то меркнет, то снова становится видной, по лицу её текут слёзы, но Он ничего не может сделать, чтобы помочь ей, не может ни дотронуться, ни обнять, он и передвигается-то с трудом.

Из рук мамы падает лист. Он поднимает, но не может прочесть – буквы то отсутствуют, то становятся в ряд, то выходят за пределы листа нестройным хороводом. Он не может прочесть, но уже знает – с папой что-то не так. Фигурка мамы тает на глазах, её волосы то становятся белыми, словно снег, припорошенный золой, то возвращаются к своему золотому оттенку. На его глазах мама меркнет, тускнеет, пропадает, и он снова не может сделать, не может помочь… Как раньше. И вот мама исчезает, и он снова падает в темноту.

Теперь это коридор.

Бесконечный и тёмный, но Он знает: за дверью, что прямо перед ним, — мама. Она зовёт Его, но дверь заперта, и она ему не откроет. Она то воет волком, то замолкает, и если её слёзы бьют по нервам хлеще ножа, то тишина — медленно убивает. Мама зовёт, теряет свою личность, превращаясь в отрешённую тень, Он этого не видит, но знает. И ничем не может помочь — это её война. На стенах вновь появляются фотографии — их бесконечное количество, но у всех них одно общее: отец перечеркнут, а мамино лицо больше не похоже на неё, словно это кто-то другой в её личине.

Он смотрит на фото, не в силах отвести взгляд или притронуться, и фото словно поглощает его. Секунда. И локация снова меняется.

Он внутри маминой комнаты. Всё вокруг ненастоящее, будто увеличенный кукольный домик, мрачный, забытый. Но вот она, мама, сидит у кровати, больше не плачет – лишь смотрит печально. Он идёт к ней, но стоит лишь дотронуться – как мама превращается в куклу. Она смотрит всё тем же пустым взглядом внутрь себя, и становится жутко.

Он оглядывается вокруг, но ничего не находит: за окнами всё та же живая тьма, в комнате — мама-кукла и пластиковая мебель, которой даже невозможно воспользоваться. Но из всего этого пластмассового мира вдруг выбивается что-то. Сначала Он не понимает что, но потом улавливает. Запах. Те самые мамины духи, «Красная Москва», вроде. Он идёт вслед за шипровым ароматом, сбивает пару кукольных табуреток, но это сейчас его не волнует, как и кукла-мама, как и тьма за окном. Пару раз сбивается, идёт не туда, а комната всё удлиняется, превращается в лабиринт, и Он не знает, что Его поджидает в конце, то ли мама на золотой перине, то ли коварный минотавр, но продолжает идти.

В какой-то момент к запаху присоединяется голос. Он не может разобрать слов, но знает, что это голос мамы, знает, что он на верном пути. И верно. В сердце лабиринта висит, качаясь на золотых цепях, хрустальный гроб, в этом гробу, среди цветов и мха, пахнущих мамиными духами, спит золотая гончая.

Ему так хочется закричать во весь голос, ведь это мама, и мама должна проснуться, но он не может издать ни звука. Но гончая будто слышит его, просыпается и стремительным прыжком прыгает ему на грудь. И он понимает, что всё хорошо, мама пришла в себя, она снова стала собой, а он… Он снова провалился в темноту.

Кладбище историй

В похоронной процессии иду я одна. Окоченевшие от утреннего мороза руки крепко держат виновника мероприятия. Книгу.

Хотя нет, Книгой она еще не стала. Это рукопись. С какой любовью и теплотой ее когда-то писали, сколько же сил было вложено, сколько мечтаний, а сейчас я несу ее туда.

Под ногами - снег да еловые ветви, невидимые для всех остальных. Это только наш с Книгой путь, и быть книжным проводником - моя работа.

Сколько же их таких я уже проводила на книжное кладбище, сколько еще смогу проводить...

Мы прибыли. Это мрачное место. С виду - маленький ветхий домик, того и гляди упадет да рассыплется в прах, но стоит только зайти ты окажешься в невероятном месте.

Здесь не будет могил, здесь не будет плачущих вдов и пышных пластиковых букетов. Это - библиотека без единого посетителя. Здесь живут книги, которых никто не ждет, здесь древние забытые фолианты соседствуют с бульварными романчиками, здесь детские и наивные пробы пера уживаются на одной полке с книгами, настолько ужасными, что человечество предпочло навсегда забыть их.

Я передаю Книгу хранителю. Он - единственный человек здесь, бережно охраняет он мертвые книги от пыли да моли, ожидая момента, когда о какой-то из Книг вспомнят, вернут в мир, возможно, даже начнут читать.

Тогда Хранитель, для праздника, сменить свой выцветший свитер на новый, и, возможно, даже перекинется со мной парой слов.

Но это редкость. Большинству книг в этой бездонной библиотеке лежать вечно, и никому, даже Хранителю, не позволено их читать.

Я передаю Книгу, и Хранитель сразу определяет ее на нужную полку. Я выхожу. На улице снова метель, но еловые ветки видно - они ведут меня к новой забытой всеми Книге.

Еще недавно я чувствовала тяжесть прошлой Книги в своих руках, помнила ее имя, ощущала шероховатость бумаги в руках, но вот еще минута - и я забуду о том, что несла ее сюда, Кладбище Книг сотрет последние воспоминания, а я снова отправлюсь в путь - за новой Книгой.