Дела сердечные

Глава 1

Дела сердечные

Я бы отдал всё, что у меня есть, чтобы не видеть теперь этой разыгрывающейся внизу сцены. Чтобы не видеть лакированный гроб, увенчанный венком из роскошных садовых роз – белых, как альпийские вершины, которые мы с тобой видели пару недель назад. Не видеть четырех мужчин в трауре, которые несут его. Не видеть тебя в этом ужасном чёрном платье. Впрочем, я вру: оно ужасно только если знаешь его предназначение, на самом деле оно тебе очень идёт. Ты похожа на французскую актрису в этом платье и солнцезащитных очках, за которыми ты прячешь обессмыслившиеся глаза. Вижу, как пялится на тебя мой кузен. А я не хочу смотреть. Честное слово, всё бы отдал, чтобы не видеть тебя такой. Всё бы отдал! Но у меня теперь ничего нет. Потому что в гробу лежу я.

Я похож на дорогую фарфоровую куклу. Может, даже коллекционную фарфоровую куклу – из тех, что продаются не в пёстрой картонно-пластиковой коробке, а в футляре. На «моём» ценнике могло бы быть написано «Жених». Я в своём свадебном наряде. И с тонким обручальным кольцом на руке. Настоящий жених, ничего не скажешь.

Такое же тонкое кольцо надето на твоём пальце. И ты машинально крутишь его, следуя за гробом бесплотной тенью. Никто из присутствующих не заметил, как изранены твои руки (или сделали вид, что не заметили? Безразличие или деликатность? Не знаю. Никогда не понимал разницы между ними). Можно подумать, что ты нарочно исполосовала кожу лезвием. Может, окружающие так и подумали. Но я знаю правду. Венок, лежащий на крышке моего гроба, ты сплела сама. Из наших белых садовых роз. Это их шипами ты изранила себе все руки. В некоторых местах скрепляющее колючие стебли кружево испачкано твоей кровью. Наверное, это очень больно. А меня нет рядом, чтобы прогнать боль поцелуями. Я – лежащая в ящике чертова фарфоровая кукла.

Я никогда не рассказывал тебе, но я так часто видел эту сцену прежде… В своих снах. Только в них всё было наоборот. Ты лежала в гробу – прекрасная юная невеста. А я шёл следом. Я просыпался в холодном поту и в тишине нашей спальни вслушивался в ровное биение твоего сердца. Оно билось прямо под моей ладонью, и, казалось, мой пульс подстраивался под его ритм. Кошмар забывался, и я снова засыпал, теснее прижимая тебя к своей груди. Мои страхи не были напрасными: после очередного планового совместного медосмотра кардиолог попросил меня зайти ещё раз. Он показал мне твою кардиограмму. Он что-то долго говорил об аритмии и шумах, о врождённом пороке. По моему бессмысленному взгляду он понял, что до меня не доходят его слова. И объяснил доходчивей: «У Вашей супруги очень слабое сердце. Ей нельзя нервничать и перенапрягаться. Приступ может случиться в любой момент».

Страх, в который меня погрузили его слова, не оправдался: за 7 лет твоё сердце ни разу не дало сбоя. Но и мы не давали ему повода: никакой беготни за трамваями, никаких тяжёлых сумок, на смотровые площадки – только на лифте («ради особых лифтовых поцелуев» - говорил я тебе. И ты верила.) Я оберегал тебя от плохих новостей, от потрясений и печалей. Ты всегда улыбалась. Может, эти улыбки вылечили твой врождённый порок? А может, это был и не порок вовсе? А просто нехватка любви? Не знаю. Но твоё сердце нас не подвело.

Нас подвело моё. Я так переживал, я так боялся, что однажды ты умрёшь от сердечного приступа, что взял и умер сам. Ночью. Прямо посреди очередного кошмара, в котором я шёл за твоим гробом. Последнее, что я помню в жизни – это то, что сквозь сон ощутил пальцами твои рёбра. И под ними мерно билось твоё маленькое сонное сердечко.

А теперь оно разбито. И я ничего не могу с этим сделать. И просто смотрю, как дурак, на то, как ты идешь за моим гробом. Я больше не чувствую своего тела. Но мне кажется, что я чувствую твоё. Чувствую, каких усилий стоит тебе каждый шаг, каждый жест. Ты не спишь уже третьи сутки. Ты стала легче на несколько бессонных ночей, на несколько пропущенных ужинов. И обедов. Да что там – ты вообще ничего не ешь. Только пьёшь растворимый кофе. Я всегда, всегда запрещал тебе его пить! Откуда вообще в нашем доме взялась эта банка? Должно быть, принёс кто-то из сочувствующих.

Не удивительно, что, стоя рядом с моим гробом и слушая священника, ты держишь ладонь на нижних рёбрах – я почти чувствую, как эта дрянь, которую ты пьешь к тому же на пустой желудок, обжигает пищевод. А тебе стоило бы внимательнее слушать то, что говорит пастор... Он говорит правду. Я и впрямь не исчез бесследно. Я здесь, я тебя не покину. Если бы я мог дать тебе знать… Но я не могу ничего. Только смотрю на тебя. И на себя. И на всё это.

Церемония очень красивая и трогательная. Это не удивительно – её организовала ты. Организовала и продумала – полностью. Она вся – воплощение твоей любви и скорби. И это разбивает мне сердце. Точнее, разбило бы, если б оно не остановилось несколько ночей назад, разбив твоё.

Не знаю, где ты взяла силы на всё это. На то, чтобы выбрать гроб. И обивку. И подушку. И одеть меня – даже это ты делал сама, никому меня не доверила. Ты сама заказала цветы. И продумала меню обеда. И купила себе платье – в твоём шкафу не водился чёрный цвет. И пригласила всех дорогих мне людей. И заполнила кучу бумаг. Ты всё сделала сама. Я уже и забыл, что ты можешь быть такой ужасно самостоятельной… Это так грустно: я всегда с удовольствием заботился о тебе, и меня убивает (что-то не то у меня с выбором слов…), что больше я не смогу этого делать. Но, с другой стороны, мне отрадно видеть твою самостоятельность: значит, ты справишься, сможешь справиться без меня. Горжусь тобой и восхищаюсь твоей силой. Не знаю, смог бы я так, оказавшись на твоём месте?..

Ты стоишь рядом с гробом, и я слышу, я буквально слышу твои мысли. Ты то и дело повторяешь про себя «Сердце, моё сердце, Господи, дай мне сил справиться с этим»… Бедная, бедная моя девочка! Не хочу знать, как больно тебе сейчас. Это тем более не справедливо, что мне совсем не было больно. Я видел сон, ощутил пальцами твоё сердцебиение, а потом очнулся уже вне тела. Вот и всё, что произошло. А ты сейчас вынуждена хоронить меня, и это гораздо, гораздо сложнее, гораздо больнее, чем умереть.

Мой гроб поднимают на веревках и медленно опускают в яму. Священник читает молитву. Ты бросаешь горсть земли – что-то механическое есть в движении твоей руки – вторую ты по-прежнему прижимаешь к груди – но уже выше, посередине грудной клетки, словно тебе больно дышать. Два молодца ловко орудуют лопатами. Мой «сосуд души» надёжно спрятан, словно клад. В качестве ориентира мне в изголовье устанавливают украшенное розами временное маленькое надгробье. Через год, когда осядет почва, сюда привезут прекрасного скорбящего ангела из белоснежного мрамора. Не совсем понимаю, зачем он нужен, но, если он сможет взять на себя хотя бы часть твоей скорби – я согласен на всё. К тому же, это очень трогательный жест твоей безграничной любви: каждый случайный прохожий будет знать, как ты меня любила… Как ты меня любишь – всё ещё любишь.

Церемония окончена, но все в нерешительности стоят у свежей могилы. Тишина. Всех вас окутывает печальная и светлая летняя тишина – такая бывает только в полный штиль на море. Или в безветренном июльском лесу…

Тишина разбивается о твой тихий голос – ты почти шепчешь:

-Уже всё?.. – ты растеряна.

-Да, всё кончилось.

-Мы его похоронили?

-Да, да. Мы сделали всё, что должны были. Церемония была прекрасной, не сомневайтесь. Уверен, он чувствует нашу любовь оттуда. И Вашу любовь особенно.

Не передать, как я благодарен священнику за эти добрые слова, за искренний, совершенно отеческий жест: он поддерживает тебя под локоть – видит, что тебе тяжело стоять.

-Я больше ничего не могу сделать?

-Вы сделали всё, что могли. Вы прекрасная жена.

Несколько секунд ты смотришь куда-то вдаль пустым взглядом. А потом, вырвав у священника локоть, прижимаешь обе руки к груди и сгибаешься пополам. Твоё лицо настолько искажено болью, что мне кажется, будто ты кричишь. И этот несуществующий крик оглушает меня – а из твоих губ вырывается только стон. Ты не можешь вдохнуть. Ты медленно оседаешь на землю… На самом деле, всё происходит быстро, почти молниеносно, но мне кажется, будто я наблюдаю за этим в замедленной съемке. За своим несбывшимся кошмаром.

Я узнаю врага в лицо.

Только что на кладбище у тебя случился сердечный приступ. Сердечный приступ, который нечеловеческим усилием воли ты оттянула до конца похорон, уговаривая сердце и моля бога продержаться ещё немного… Теперь понимаю: повторяя своё бессмысленное «Сердце, моё сердце» ты чувствовала не душевную боль. Не только душевную. Почему ты терпела? Хотела убедиться, что со мной всё будет в порядке? Как это на тебя похоже, заботливая моя. А что, если все эти семь лет ты оттягивала приступ точно таким же напряжением воли?.. Чем иначе объяснить обманутые ожидания врачей? Я бы сказал, что у меня защипало в глазах, но мои глаза закрыты, а я спрятан под землей в деревянном ящике. Точно сокровище. Точно дорогая фарфоровая кукла.

Но я могу сказать, что меня затопило нежностью. Щемящей нежностью к тебе и твоему храброму любящему сердечку.

Захлебываюсь в этой нежности под звуки летящей по шоссе скорой. Неотложка, мчащаяся на кладбище – нечасто увидишь такое в нашем маленьком городке.

Часть гостей суетится вокруг тебя. Другая часть застыла в мистическом ужасе. Теперь у них достаточно времени, чтобы рассмотреть твои израненные руки – они всё ещё прижаты к груди. Вой сирены слышен уже где-то у самых кладбищенских ворот. Пара минут – и над тобой склонятся врачи.

Я единственный знаю, что они не успеют.