Дедушкины рассказы

ВСТРЕЧА С ПАРИЖЕМ

Благодарение судьбе, на шестьдесят шестом году жизни, она подарила мне и Жене, — а мы одногодки, — путешествие в Калифорнию, а на шестьдесят седьмом — поездку в Париж.

Семья, великодушно приютившая нас на три недели в столице Франции, была большой и дружной. Ее достойно представляли брат и сестра — Саша и Лика, милая хозяйка дома мама — Таня, очаровательная Франсуаза — трехлетняя дочурка Лики и верный страж дома — овчарка Шер Хан.

Вечерами Саша возвращался из Сорбонны, где учился, и шел выгуливать пса. Я увязывался за ними, хотя Шер Хану, наверное, было непонятно, зачем я это делал, когда в квартире оба санузла работали исправно.

Возвращались обычно ближе к полуночи, пройдя немалый километраж с единственным желанием скорее добраться до кровати. А на утро, как ни в чем не бывало, я оказывался свежим и готовым к новым испытаниям. Именно в утренние часы, когда служивый люд спешил в конторы и компании, а многочисленный частный сектор только открывал свои магазинчики и кафе, мы с женой отправлялись в путь тем же маршрутом, которым накануне я проходил в компании Саши и Шер Хана. Память, к счастью, не подводила, и я точно соблюдал схему движения, попутно пересказывая жене маленькие парижские тайны и истории, сообщенные прошлым вечером Сашей. Жена была преисполнена благодарности и смотрела на меня с нежностью, которую раньше я испытывал разве что после женитьбы.

Как и в 1988 году, в Калифорнии, мы медленно бродили по улицам Парижа, нежно поддерживая друг друга, ощущая сердцебиение от поражавшей нас жизни, в которой, как оказалось, у французов тоже были проблемы. Картины пережитого в те райские дни и сегодня стоят перед глазами как живые, волнуя своей неповторимостью. Они и легли в основу этого путевого очерка.

Мы открываем Париж

Следующий после приезда день встретил жарким дыханием июля. Казалось, воздух готов был расплавиться от нестерпимого зноя, но мы ничего не замечали, — так горели желанием скорее увидеть Париж и поверить в то, что мы уже в столице Франции.

Район, в котором мы обосновались, напоминал Нью-Йоркский Манхеттен с его кристаллами небоскребов, вознесшихся к пронзительно голубому небу.

— Вот он, блистательный Париж! — вырвалась у Жени. Она хотела дать волю чувствам, но Саша, сопровождавший нас в то первое утро, несколько охладил ее пыл:

— Это еще не Париж, — заметил он серьезно, — а один из многочисленных его районов. До исконной столицы, откуда когда- то начался город, не менее семи остановок на метро. Мы живем в самом современном районе большого Парижа — Пюто, сохранившем историческое название квартал Дефанс. Когда-то тут был холм, а на нем крепостные сооружения, служившие защитой только зарождавшейся столицы.

Саша подвел нас к гранитному «парапету гигантской террасы, уступами спускавшейся к Сене, за которой в зыбком мареве раскаленного воздуха, как на ладони, неподвижно лежал Париж. Только где-то слева угадывались контуры возвышенности, увенчанной белоснежным храмом. Монмартр, некогда господствовавший над Парижем, сегодня сдавал свои полномочия властелина высоты небоскребам Пюто.

— Вон там, в конце магистрали, образовавшейся из двух центральных улиц — Шарля де Голля и Великой армии, виднеется Триумфальная арка, — жестом показал Саша. — За ней Елисейские поля. Там и начинается старый Париж со всеми своими достопримечательностями — Латинским кварталом, Сорбонной, Лувром, Собором Парижской богоматери, дворцами Правосудия и Консьержери… Но прежде побродите по Пюто — вы же здесь живете. Поверьте, квартал Дефанс заслуживает вашего внимания.

Шестнадцатиэтажный дом, в котором мы жили, стоял напротив красавца-небоскреба, отражавшего в своих зеркальных боках обступивших его более низкорослых собратьев. Но путь к нему преградила магистраль с интенсивным движением. Как перейти? Отцы города решили проблему просто и разумно: они перекинули мост. Стоил он, конечно, больших денег, но все же обошелся дешевле, чем могло понадобиться на бюллетени, страховку и похороны для неосторожных пешеходов.

С пролета моста, повисшего над путепроводом, словно над ущельем, было занятно наблюдать, как под него непрерывным потоком неслось пестрое племя автомобилей, как мелькали в глазах юркие лихачи-мотоциклисты в разноцветных шлемах и прокладывали себе дорогу полицейские машины с включенной сиреной.

Перейдя мост, мы оказались в центре квартала Дефанс. Небоскребы чинно расступились, давая простор величественной перспективе. Вместо привычной глазу проезжей части мы увидели широкую ленту бульвара, с лестничными террасками, прерываемую декоративными фонтанами, главный из которых, со светомузыкой, постоянно собирал отдыхающих жителей и вездесущую ребятню.

Машин нигде не было видно: архитекторы загнали их под землю, сохранив людям прохладу бульвара, хрустальную тишину и чистый воздух.

В стыках между небоскребами, принадлежащими разным фирмам, банкам, концернам, словно детские кубики возникли в обрамлении газонов восьми-девятиэтажные жилые дома муниципального подчинения, с самыми дешевыми квартирами для малоимущих. Здесь проживают, в основном, арабы, ливанцы, выходцы с Ближнего востока. Смуглые ребятишки стали заметным явлением в жизни квартала Дефанс.

Но, пожалуй, самое примечательное — это жизнь подземного города. Под толщей огромной железобетонной платформы длиной в километр и шириной в его четверть, над которой разбит упомянутый бульвар, создано неповторимое подземное царство. Это не только подвальные этажи небоскребов, традиционно отданные под гаражи, но целый комплекс величественных сооружений, в числе которых пригородный и метро вокзалы, развязки автомобильных путепроводов, спортивные сооружения, торговые улицы с эскалаторами. Здесь же разместился коммерческий центр со множеством ресторанов, кафе, бистро, роскошным универсальным магазином «Катр-Таун» и продовольственным «Ашан», вырвавшимся на несколько этажей из-под земли. Трудно себе представить, что это грандиозное сооружение с десятью небоскребами, жилыми муниципальными домами и развитой сетью подземных коммуникаций построено всего за тридцать лет! Таковы темпы градостроительства в условиях капитализма. Но не будем сегодня о политике.

Особенно красив район Пюто в вечернее время, когда вспыхивают разноцветные неоновые рекламы фирм. Их много, некоторые с мировым именем — «Фиат», «Петроль д’Акитен», «Эссо», «Афнор» и другие. На вершине небоскреба ЮАП, на высоте 128 метров, установлены гигантские часы-барометр. Изменение цвета информирует об ожидаемой погоде в парижском районе. В тот вечер он был синим, что означало перемены. Назавтра прогноз оправдался, жара сменилась относительно прохладной погодой с изредка моросящим дождем. Понадобился зонтик, но все же это было лучше угнетавшей нас нестерпимой жары.

Несмотря ни на что, мы путешествуем

Как лучше знакомиться с Парижем? Для организованного туриста это не вопрос: его всегда ожидает у гостиницы комфортабельный автобус. У нас автомобиля не было: Саша заканчивал Сорбонский университет и пока только присматривался к покупке. Оставалось метро. И оно действительно выручало, когда изнуренные многочасовыми прогулками, мы доплетались до дома. Тем не менее, путешествия не прерывались ни на день.

После знакомства с кварталом Дефанс естественным было желание увидеть центр Парижа. Саша посоветовал начать с Лувра. Он посадил нас в метро и дважды напомнил, что выходить нужно на станции «Лувр», откуда начинается старый Париж.

К своему стыду, мы мало что знали о Париже, поэтому, прежде чем пуститься во все нелегкие, решили хотя бы полистать путеводитель. Он и поведал, например, что во времена средневековья первые постройки возникли на одном из больших островов Сены — Сите, а королевский дворец и Собор Парижской богоматери построены во времена династии Капетингов (987 г.). В ту пору Париж и стал столицей французского королевства.

В XII веке на северном склоне холма Сен-Женевьев, что на левом берегу Сены, возник университетский центр Парижа — Латинский квартал. Название произошло от латинского языка, господствовавшего тогда в медицине, философии, богословии и других науках. Сегодня, как и восемь веков назад, по старой и доброй традиции, здесь процветает студенческая республика. Даже в бесчисленных бистро и магазинчиках, разметавшихся по лабиринту старого квартала, цены намного ниже существующих в остальной части города: основной покупатель-то малоимущий.

В Латинском квартале расположен старейший университет Франции — Сорбонна, ставший со временем Меккой международного студенчества. Учиться здесь престижно. Название университет получил от Робера де Сорбонна, своего основателя, — духовника Людовика Девятого.

Мы бродили вокруг старинной каменной постройки, потемневшей от прожитых лет, и всматривались в остроконечные зарешеченные окна, изразцовые двери, через которые когда-то входили Лавуазье, Гей-Люссак, Пастер, Кюри и другие светила науки. Парадный двор удивлял своей простотой. Размерами он был не более пятидесятиметрового бассейна. Мощеный прямоугольник двора украшали статуи, а в глубине, словно замыкая фланги здания, стояла небольшая церковь, ставшая исторической достопримечательностью. Самое время напомнить, что церковь Сорбонны — единственная часть архитектурного ансамбля, сохранившегося со времен Ришелье. Могущественный кардинал похоронен здесь же, в гробнице.

У начала Латинского квартала мы увидели и другое необычное здание, построенное в стиле классицизма — Дворец Правосудия. Величественный архитектурный ансамбль с внутренним двором отделялся от улицы высокой ажурной решеткой. Во времена династии Капетингов первоначальная его постройка представляла собой укрепленный замок, служивший резиденцией первым французским королям. Лишь в конце четырнадцатого века королевская семья перекочевала в только что выстроенный роскошный Лувр. Старый же дворец перешел в ведение высшего судебно-административного органа — французского парламента. Такова была воля Карла Пятого. Путеводитель утверждает, что после революции 1789—1794 годов здание стало называться Дворцом Правосудия. Ну а сегодня здесь размещается высший кассационный суд Франции. Мы внутрь не заходили, хотя при соблюдении некоторых формальностей можно было рассчитывать на успех.

В Латинском же квартале, в паутине улочек, мы наткнулись на вывеску «Балалайка». Повеяло чем-то родным и близким. Но вскоре все стало на свои места: то был неказистый на вид ресторанчик, в котором подавали разные напитки за высокую цену, видимо для того, чтобы оправдать расходы на шоу в русском стиле. Наш кошелек не позволял даже подумать о самой возможности посещения такого дорогого увеселительного заведения. Но, если бы нашелся меценат, мы все равно не рискнули бы вернуться вечером: слишком много сил уходило на дневные хождения.

Так закончился второй день нашего пребывания в Париже. Устало передвигая ноги, мы добрались до метро и с облегчением сели в поезд.

Лувр или Эрмитаж?

Вопрос этот напросился сам собой, когда, выйдя из метро, мы увидели массивное желто-серое здание вотчины французских королей. Во всяком случае, первое впечатление не было ошеломляющим, как ожидалось. Мы невольно заговорили об Эрмитаже, и он показался нарядней и более подходящим для проживания монаршей семьи. Забегая вперед, скажу, что мнение это по мере знакомства с дворцом менялось, и к концу посещения мы испытали облегчение от несостоявшегося разочарования.

Официально Лувр входит в четверку крупнейших собраний произведений искусств в мире наряду с нашим Эрмитажем, Прадо в Мадриде и Метрополитен-Гарден в Нью-Йорке. Осмотреть его за день, как и Эрмитаж, под силу только марафонцу. Мне говорили, что в Лувре десять тысяч комнат и залов и свыше двухсот тысяч экспонатов. Это по каталогу. Если же верить газетным сообщениям, то в нем размещено и хранится в запасниках восемьсот тысяч произведений!

Лувр — огромный дворцовый ансамбль в центре Парижа. Здание построено в виде буквы «П», но с перекладинкой, как у «А». Верхняя часть буквы представляет собой внутренний дворик с фонтаном и тремя боковыми арками. Четвертая, самая высокая и нарядная, именуемая «Карусель», выводит посетителей из-под прохладных сводов на широкую дворцовую площадь, ограниченную королевскими чертогами: слева — собственно Лувр, справа — Тюильри — резиденция Наполеона I, возведенная по его указанию вдоль старинной улицы Риволи. Так образовался дворцовый ансамбль, лишь с одной стороны открытый роскошному парку.

В середине площади установлено башенное сооружение из стекла в виде пирамиды, окруженное бассейнами с фонтанами. На углах — малые декоративные пирамидки. Все воспринимается как единое целое. В солнечный день центральный конус, несмотря на солидные формы, кажется хрустальным замком, парящим в воздухе. Подкупает простота и изящество. И еще одно наблюдение: современная постройка благодаря своей чистоте и прозрачности на удивление гармонично вписывается в исторический ансамбль.

Жара в тот день стояла нестерпимая. Казалось, еще немного, и конусы башен оплавятся, как стеариновые свечи. Даже брызги фонтанов, разносимые порывами горячего воздуха, не приносили облегчения. Но, несмотря на жару, к главной, самой большой пирамиде выстроилась очередь, единственная, увиденная нами в Париже. Однако, не прошло и десяти минут, как все были уже внутри, потрясаясь тем, что оказались в прохладном раю среди цветов и декоративных растений. Два эскалатора торопливо свозили посетителей в кассовый зал, спрятанный под землю.

Билеты стоили дорого, по тринадцать франков. При нашем безденежье этот удар мы все-таки выдержали, однако, ощущение досады возросло, когда позже узнали, что по воскресеньям вход в Лувр свободный.

Мы прошли к широкой лестничной развилке, гадая, в какой стороне картинная галерея. Надписи на французском нам ничего не объясняли.

Как и у Эрмитажа, в Лувре несколько отделов, в том числе греко-римский, египетский, восточного искусства, предметов народного художественного творчества, скульптуры и живописи. Возникновение Лувра как музея в чем-то схоже с образованием наших музеев. Произошло это после свершения Великой французской революции: в мае 1791 года Учредительное собрание Конвента постановило собрать в Лувре «памятники наук и искусств». Основу музея первоначально составили королевские собрания, а также коллекции знатных семей и церкви, национализированные во время революции. В дальнейшем музей расширялся за счет закупок произведений искусств частных коллекций в стране и за границей. Так народ Франции завоевал одну из величайших человеческих привилегий — право на искусство.

Нас интересовала коллекция картин. Да возможно ли было осмотреть другие разделы за тот короткий срок в несколько часов, которым мы располагали? Тем не менее, пока искали отдел живописи, забрели в греко-римский. Потом, в надежде, что идем в нужном направлении, поплутали в египетском и окончательно заблудились в отделе восточного искусства. После долгих объяснений на обоюдно плохом английском со служащей-мулаткой мы поняли, что разумней пройти тот же путь в обратном направлении, а, достигнув парадной лестницы, подняться наверх. До сих пор не пойму, почему не поступили так сразу. Правда, зато имеем о Лувре чуть более широкое представление.

И вот мы в Большой картинной галерее. Коллекция действительно превосходнейшая. Сколько имен — Леонардо да Винчи, Рафаэль, Тициан, Веронезе! А чуть менее титулованных? Голова шла кругом. Так, часто останавливаясь, иногда подолгу задерживаясь, мы двигались по широкой, протянувшейся метров на двести галерее.

Иногда подходили к мольбертам, за которыми работали копиисты и начинающие художники, невольно сравнивая уровень дарования.

Неожиданно для себя мы обнаружили, что справа по ходу движения имеются обширные залы с картинами, принадлежащими кисти крупных мастеров какой-либо одной школы или направления. Пришлось вернуться назад и вторично пройти Большую галерею, заходя в каждый зал.

В одном из них находилось творение Леонардо — «Джоконда». Она висела в одиночестве. Мы улыбнулись друг другу, как и в музее Пушкина несколько лет назад. Она находилась в глубокой нише, задрапированной темным материалом, защищенная пуленепробиваемым стеклом. При ней постоянно находился недремлющий страж в образе ветхой старушки с пронзительным взглядом.

— Для чего нужна такая немощная охрана? Это же Лувр! — искренне удивилась Женя.

— Чтобы не «сбежала», — съязвил я, поражаясь наивности супруги.

Но, в общем, она была права: попытки выкрасть картину были. Одна из них, например, увенчалась успехом. В 1911 году ее похитил некто Перуджи, в разное время работавший в Лувре стекольщиком. Картина была найдена только через два года. На суде Перуджи заявил, что хотел вернуть ее Италии: он не мог смириться с тем, что картину увезли из Италии во времена Наполеона. Однако суд не внял «патриотическим» убеждениям стекольщика и определил ему наказание в один год и пятнадцать дней тюрьмы. Наказание оказалось мягким потому, что картина сохранилась в хорошем состоянии.

Мы долго оставались наедине с Джокондой. Казалось, ничто не изменилось на ее прекрасном челе — ни таинственный взгляд, ни роковая улыбка, ни спокойный поворот головы. И все-таки, по незримым признакам чудилось, что с ней что-то происходит. Это почувствовали даже мы, не специалисты: вся картина слегка потускнела, будто на нее набросили полупрозрачную вуаль. Позже догадка подтвердилась: нам сказали, что жухнут краски. Факт прискорбный, но куда денешься, если этой прекрасной даме почти пятьсот лет?

В зале «Фламандской школы» находились Рубенс, Ван Дейк, Рембрандт, Дюрер, Гойя и другие представители этого направления. Сильное впечатление произвел зал с монументальными произведениями Делакруа, особенно его «Свободой, ведущей народ на баррикады», портреты и полотна на библейские темы Давида, огромные картины Гроса на исторические темы. Зрелище превосходное и как хорошо, что к нему приобщались дети. Школьники — приметная деталь Лувра. Они с неподдельным интересом слушали экскурсовода, усевшись вокруг него прямо на паркет. Так принято. А почему бы и нет? Впрочем, в Эрмитаже или Третьяковке такое вряд ли возможно: увы, и детей много меньше и паркет не той стерильности.

Мы провели в Лувре более четырех часов, но впервые не почувствовали усталости. Мы были взволнованы, потому что в творениях великих мастеров почувствовали дыхание самой жизни, услышали голос того самого благолепия, которое можно ощутить только у подлинного искусства.

Выйдя из стеклянной пирамиды наружу, мы снова оказались на дворцовой площади. С незастроенной стороны королевской резиденции возвышался знаменитый парк Тюильри. Некогда этот зеленый массив в центре Парижа с его Главной аллеей служил местом прогулок сиятельных особ, но к 1680 году вотчина французских королей была перенесена в Версаль, и парк стал доступным местом для всех сословий.

В другой раз, под вечер, я с Сашей прошел парком до площади Согласия и только тут впервые увидел еще одну постройку, относящуюся к дворцовой композиции Лувра. Это невзрачного вида угловое здание, выходящее одной стороной в парк, а другой — на улицу Риволи, когда-то было «Залом для игры в мяч». В годы второй мировой войны в нем размещалась нацистская контора, куда поступали произведения искусств, захваченные гитлеровцами. Сейчас это музей импрессионизма, ставший филиалом Лувра. В нем собрана богатейшая коллекция французской живописи второй половины XIX века от Будена и Добиньи до Сезанна и Ван-Гога.

К нашему великому огорчению, музей посетить не удалось. Вернувшись в Москву, я снял с полки монографию об импрессионистах, изданную в Дрездене, и погрузился в мир красочного волшебства. Ренуар, Эдуард и Клод Моне, Дега, Спелей, Писсаро… Только теперь, вдали от Парижа, я понял, какой интересной встречи лишили себя, как непростительно легковесно обошлись с предоставленной самой судьбой уникальной возможностью увидеть редчайшую экспозицию в подлинниках.

Но вернемся к площади Согласия, куда мы спустились с Сашей по ступеням парка Тюильри. Солнце близилось к закату, тени загустели, вытянулись, поэтому все восемь скульптурных групп, расставленных чьей-то умелой рукой по периметру площади, выглядели особенно величественно. Саша объяснил, что они символизируют крупнейшие города Франции — Руан, Лион, Марсель, Бордо, Брест, Страсбург, Нант и Лиль.

Спустя несколько дней я пришел сюда с Женей, чтобы показать площадь и еще раз полюбоваться монументальной скульптурой. Полчаса ушло на упрашивание сфотографироваться: Женя, как всегда, отказывалась, но я настоял. Сейчас, в Москве, она с удовольствием смотрит на открытку, где стоит у одного из двух фонтанов, архитектурные формы которого имитируют знаменитые фонтаны на площади Святого Петра в Риме. За ее милой фигуркой, в сиреневой дымке виднеется силуэт Эйфелевой башни. Нам есть что вспомнить.

Фасадом к площади Согласия обращены два больших здания — отель Крийон и Морское министерство. Перед отелем Крийон в эпоху Великой французской революции стоял эшафот с гильотиной. Здесь были обезглавлены Людовик Шестнадцатый и Мария Антуанетта — королева Франции, Шарлота Корде и жирондисты, а в 1794 году казнены жертвы термидорианского переворота во главе с Робеспьером. Многих из них мы позже увидели в музее восковых фигур, но об этом рассказ впереди.

И последний штрих к зарисовке. На улице, которая начинается буквально за углом Морского министерства, мы с Женей набрели на широко известный в старое доброе время ресторан «Максим». Фигурирует он и в оперетте «Веселая вдова». Помните, «Пойду к „Максиму“ я, там ждут меня друзья»? Было утро, и в его прозрачных витражах застыл непривычный полумрак. Ресторан по- прежнему пользовался благосклонностью парижан, но с появлением когорты роскошных собратьев несколько потускнел в их славе.

Зной усиливался, и хотелось пить. Рядом с «Максимом», занимая столиками половину тротуара, расположилось уютное бистро в разноцветных зонтиках. Оно манило прохладой. Но мы устояли, вовремя вспомнив, что являемся советскими туристами, со всеми вытекающими из этого грустными обстоятельствами. Словом, жажду утолили дома.

Нотр-Дам далекий и близкий

После прочтения «Собора Парижской богоматери» Виктора Мари Гюго, описанное им величественное церковное сооружение всегда стояло перед глазами. Оно представлялось мне, мальчишке, каким-то средневековым замком, в котором совершались таинства, а зловещие фигуры химер, корчивших ужасные гримасы, только усиливали тревогу в юной душе. Сейчас мне было шестьдесят семь, но ощущение неразгаданной тайны по-прежнему довлело. Я мечтал увидеть предмет детских грез наяву.

Сойдя на станции метро Сите, мы с Женей свернули на набережную и двинулись вдоль улицы, больше напоминавшей оранжерею, чем городскую магистраль. Тротуар сплошь был заставлен цветами, декоративными растениями. Они стояли на столах, полках, подставках, в горшках и ящичках, кашпо и кадках. Охапки срезанных цветов в вазах и ведрах заполняли все свободное пространство. Это буйное разноцветие на тротуаре оставляло пешеходам только узкую дорожку, чтобы разминуться.

Дальше еще интересней: появились магазинчики по продаже разных животных. Они островками вклинились в цветочный ряд, привлекая внимание прохожих экзотическими рыбками, разнообразным зверьем и птицами. Живность продавалась самая невероятная — от саламандр и удавчиков до породистых щенят и кошек, хомяков и мышей. Покупателей было мало, все больше любопытствующие.

…Мы спешили на площадь Парви, где находились две достопримечательности Парижа — священная обитель Нотр-Дам и совсем незаметная для несведущего туриста «точка земли» — небольшая бронзовая плита, вмонтированная в брусчатку, откуда исстари ведется счет километрам от столицы.

Собор Парижской богоматери возник перед нами неожиданно, как только свернули на площадь из-за угла. Казалось, то был не реальный храм, а застывшая театральная декорация, только что опущенная с колосников. Он стоял строгий и величественный, со множеством портиков, арок и галерей, связавший воедино фрагменты парадного интерьера. Две башни высотой 65 метров тянулись к небу, а между ними вознесся шпиль, венчавший крышу главного нефа. В центре сооружения, над основным входом, застыло каменное кружево «Розы» — витража, инкрустированного цветным стеклом. Три глубоких арочных свода вели внутрь церкви. Знаменитая Большая галерея, на фронтоне которой установлены высеченные из камня химеры, проходила на высоте примерно пятиэтажного здания. К ней вели триста девяносто семь ступеней. За удовольствие их преодолеть нужно было заплатить 25 франков с человека. Оба эти фактора сыграли роковую роль в путешествии, и мы ограничились посещением храма и прогулкой вокруг него.

Внутреннее убранство святилищ на западе весьма схоже и, прежде всего, своей простотой: вместо пышных золоченых иконостасов, к которым мы привыкли в православных церквях, здесь возведено небольшое возвышение — алтарь, с игрушечным балкончиком под балдахином, прилипшим наподобие осиного гнезда к одной из колонн. Отсюда ведутся проповеди. Свет слабо просачивается сквозь витражи центральной нефы, едва проникая в зал, где установлены скамьи, создавая ощущение сдержанной торжественности и таинства. Боковым сводчатым ходом, окутанным полумраком, с расставленными по нему мраморными изображениями святых, можно обойти весь храм. В этом царстве тишины и покоя только мерцающие островки свечей кажутся живыми, матово освещая лица прихожан.

И все же первая встреча с Нотр-Дам де Пари не произвела ожидаемого впечатления. Виной тому то ли отсутствие привычного для христианина сладкого запаха лампад и церковной роскоши, а быть может, вызвавшее оторопь объявление беречь карманы от воришек. Этот шокирующий призыв висел перед входом в собор и изрядно портил настроение.

Уже дома, когда мы разговорились, Саша философски заметил, что следовало быть более снисходительными к местным властям, проявляющим заботу о кошельках интуристов. А главное, помнить, что мы только вернулись из храма, где короновались французские короли и сам Наполеон Бонапарт, а 26 августа 1944 года состоялась торжественная церемония, посвященная освобождению республики от немецких оккупантов. Саша оказался прав: вскоре мы стали говорить только о достоинствах собора. Кстати, сюда же мы отнесли и газетное сообщение «Советской России», прочитанное уже в Москве. Оно короткое, поэтому привожу его полностью:

«Четыре месяца понадобилось англичанину Д. Петерсу для подготовки к прыжку с одной из башен парижского собора Нотр-Дам.

Опытный 24-летний парашютист опасался одного: как бы после приземления не оказаться в руках полиции, которая не очень благосклонна к любителям подобных авантюр. Но все обошлось благополучно. Петерс сказал окружившим его туристам, что прыгнуть с 69-метровой башни намного сложнее, чем покинуть самолет на высоте нескольких тысяч метров».

Наш рассказ не был бы полным, если бы мы промолчали о том, что увидели в тот день с обратной стороны Нотр-Дама. Там оказался чистенький уютный сквер с фонтаном. Он кончался чугунной изгородью, за которой шла магистраль на мост через Сену. За проезжей частью, неподалеку от тротуара, в светлом каменном углублении создан мемориал в память погибших французов — участников сопротивления в годы второй мировой войны. Здесь хранится земля из всех департаментов Франции. На одной из стен мерцают 200 000 хрустальных капель, символизирующих слезы по погибшим. Над входом надпись: «Эта крипта посвящена памяти двухсот тысяч французов, скрывшихся во мраке и тумане и уничтоженных в нацистских лагерях в 1940—45 гг.»

Так оказались рядом шедевр мировой архитектуры, строительство которого завершилось в 1257 году, и мемориал памяти жертв нацизма, открытый Шарлем Де Голлем в апреле 1962 года.

Консьержери

Дворец с таким романтическим названием расположился неподалеку от Собора Парижской богоматери, на противоположном берегу Сены. Внешне ничем не привлекательное здание, без архитектурных излишеств, опиралось на башни, — три конусообразных, имевших названия Цезарь, Серебряная, Бонбек, и четвертую квадратную и самую высокую — башню Часов. Это имя носит и набережная, на которой стоит Консьержери.

В общих чертах мы знали, что с дворцом связаны отнюдь не самые веселые страницы истории Парижа, но подробностями не располагали. Как всегда, просветил Саша. Для меня и Жени этот рассказ интересен еще тем, что мы не только видели дворец своими глазами, но и привезли его снимок, что всегда располагает к воспоминаниям.

Накануне мы проходили по мосту, чтобы выйти на набережную Часов, подолгу останавливаясь перед полотнами и акварелями свободных художников, устроивших здесь свой вернисаж. Вдоволь насмотревшись и ничего не приобретя за фантастические суммы, которые запрашивались, мы побрели по набережной, наслаждаясь парижским пейзажем, характерным для старой части города с множеством букинистических лавок, газетных киосков и ларьков, заваленных безделушками, бронзовыми копиями Эйфелевой башни, Нотр-Дам, Триумфальной арки, Сакре-Кер и еще бог весть каким мелким товаром. Так дошли до громады дворца, мрачный вид которого не смягчался даже солнечным днем.

Теперь, слушая Сашин рассказ, мы ясно представляли, о чем идет речь, и в какие времена это было.

— Консьержери, — начал наш собеседник, — представляет собой обособленную часть архитектурного ансамбля Дворца Правосудия. Многие годы здесь была политическая тюрьма, но дворцовая его жизнь началась много раньше.

В древности на этом месте стоял дворец римских правителей Лютеции, а во времена династии Капетингов был выстроен укрепленный замок, внешне не слишком похожий на резиденцию французских королей, славившихся своей расточительностью.

Название замка, — продолжал Саша, — связано с тем, что в начале XV века канцлер Франции был назначен на должность консьержа, т. е. привратника королевского жилища. Однако самые значительные события произошли в период Великой французской революции, когда Консьержери был превращен в государственную тюрьму. Здесь находились в заточении Людовик XVI и его супруга — королева Мария Антуанетта, Шарлотта Кордэ, заколовшая Марата и Дантон, изменивший революции, Сен-Жюст и Робеспьер, схваченные термидорианцами, другие исторические персонажи. Их последний путь проходил из дворца на площадь Согласия, где всех ожидала гильотина.

Консьержери еще долго оставался тюрьмой, но сегодня пополнил армию музеев Парижа. В нем сохранились в первозданном виде залы, где заседал трибунал революции и камеры, в которых содержались узники…

Вот такой, чуть грустный получился рассказ, и, чтобы сгладить впечатление, Саша предложил для контраста прогулку по Елисейским полям. Туда мы и направились на следующий день.

Елисейские поля

Название пришло из глубины времен. Возможно, здесь когда-то и было поле, и владел им какой-нибудь Елисей, но это всего лишь предположение. Сегодня Елисейские поля — одна из центральных, самых оживленных и живописных магистралей Парижа. Она начинается у площади Согласия небольшой тенистой парковой зоной с двумя скульптурами по обе стороны проезжей части, наподобие тех, что украшают Аничков мост в Петербурге. Парк, в котором всегда царит прохлада, кончается довольно скоро, и за перекрестком возникает широкая улица с двумя рядами посадок могучих каштанов, в пространстве между которыми с утра до вечера снуют автомобили.

Мы вышли из парка и остановились как вкопанные: нас встречал праздник, яркими красками переливались зонты многочисленных кафе и бистро со столиками, выставленными наружу по случаю ясной погоды, состязались в роскоши хрустальные витрины дорогих магазинов, нескончаемой чередой уходили в даль улицы к Триумфальной арке пестрые щиты реклам, куда-то приглашающих и что-то предлагающих. Огромные проемы кинотеатров, увешанные фоторекламой, и глубокие ниши ресторанов, манящие прохладой, с круглосуточно светящимся неоном, привораживали чистотой и ухоженностью. Даже деревья на обеих аллеях показались нам необычными, напоминавшими стрижкой огромные хризантемы.

Мы с интересом разглядывали все, что дарила нам улица. Вот редакция газеты «Фигаро», а вот универсальный магазин с живыми, как оказалось, манекенами в витринах. Рядом вереницей расположились автомобильные фирмы Рено, Ситроен, Фиат, Крайслер, Альфа-Ромео, малолитражного «Пежо». Несмотря на конкуренцию, они соседствовали вполне дружелюбно, хотя, возможно, втайне внимательно наблюдали, кому сегодня досталось больше контрактов.

Нашей «Лады», все же выкарабкавшейся на мировой рынок, нигде не было видно. Но мы встречали ее в специализированных магазинах, правда, не в самом центре. Машина шла по 49 тысяч франков за штуку (что-то вроде наших 5 000 по-тогдашнему курсу), в то время как модели других фирм — по цене в два, четыре и десять раз дороже. За качество и дизайн, конечно. Эх, наши дела! Если бы и эти деньги мы получали сполна, если бы! А то еще приходится делиться с французами, которые предварительно меняют все электрооборудование. Лишь после такой унизительной операции «Лады» получают гарантию на продажу.

Мы прошли Елисейские поля до конца, невольно сравнивая на каждом шагу с нашей столичной улицей Горького. Увы, наша проигрывала без боя и не только тем, что здесь не было Большого и Малого дворцов или пышного здания, наподобие резиденции французских президентов — Елисейского дворца, а всем своим тусклым видом, обшарпанностью, разбитыми тротуарами, чахлыми деревцами, многие из которых ежегодно погибают, но их упорно заменяют, не заботясь о конечном исходе. Даже в праздники улица не создает праздничного настроения. Одевшись в традиционно кумачовый наряд, она больше напоминает архиповскую бабу в пунцовом платке, с нарумяненными свеклой щеками, чем нормальную городскую улицу.

Мы подошли к площади Шарля де Голля, на которой стояла величественная Триумфальная арка, сооруженная в честь побед Наполеона. Елисейские поля кончились, и за площадью, на которой она сооружена, начиналась другая магистраль — Великой армии. Подземным переходом мы вышли под своды пятидесятиметровой арки, и первое что увидели — могилу неизвестного солдата, павшего в войне 1914—18 годов. В чаше колыхался вечный огонь, на широкой бронзовой плите покоились букетики цветов. На стенах сводов начертаны названия всех городов, взятых Наполеоном во время его походов. Есть тут и Москва. Внешне Триумфальная арка чем-то напоминает нашу, расположенную в конце Кутузовского проспекта, построенную в честь победы над Наполеоном. Но то уже высшая награда полководцу Кутузову.

Однако вернемся в Париж. Все тот же Саша любезно рассказал, что в 1840 году под аркой проехала погребальная колесница Наполеона, при перенесении его праха с острова Святой Елены, а в 1885 году те же почести были оказаны Виктору Гюго. 14 июля 1919 года после победы над Германией, здесь прошли в торжественном марше французские войска. А в 1940 году той же пышной акцией ответили немецкие оккупанты. В послевоенные годы бывшая площадь Звезды, ныне Шарля де Голля, стала местом проведения военных парадов. Здесь начинались празднования по случаю двухсотлетия Великой французской революции, завершавшиеся на площади Согласия. Подготовку к этому событию нам довелось увидеть в июле 1989 года собственными глазами.

На исходе того же дня хозяйка дома, милая Танюша, сообщила приятную новость, что имеет возможность завтра с утра показать нам район Монмартра. Мы были признательны: наше представление о Париже расширялось.

Монмартр вчера и сегодня

В прошлом веке на холме Монмартр росли одни виноградники. Городские кварталы к ним только подступали. Тут жили художники, здесь была их вольница. Мы приезжали на Монмартр трижды и каждый раз открывали для себя что-то новое. Но в первый день пришлось ограничиться знакомством с районом в общих чертах, побывав, главным образом, в лабиринте торговых рядов, магазинчиках и лавках, которых несть числа. Именно им Париж обязан рождением одного из самых известных и относительно дешевых торговых центров, где доминирует фирма «Тати».

В следующий приезд мы уже неплохо ориентировались и очень быстро нашли улицу Лепик, круто поднимавшуюся к подножию холма, увенчанного храмом ослепительной белизны, видимого со всех сторон Парижа.

Мы медленно брели в гору, иногда останавливаясь и оборачиваясь, чтобы мысленно представить, в каком доме мог здесь жить Винсент Ван-Гог с братом Тео. Но мемориальных досок как у нас, в Париже мы не видели. На прилегающих к Лепик улочках жили многие другие художники, чьи имена — Бонер, Лотрек, Ван-Донген, Сера, молодой Пикассо, спустя годы стали хорошо известны миру.

Подъем занял не менее получаса, пока мы не достигли основания многоярусной террасы, ведущей к церкви. На небольшой, посыпанной гравием площадке стояла божественная карусель, привлекая всеобщее внимание блестящей мишурой и златогривыми конями.

С этой точки особенно хорошо была видна церковь. Она будто парила над холмом, вызывая смешанное чувство удивления и радости.

Накануне я попросил Сашу — нашего доброго гида — вспомнить о Монмартре и Сакре-Кер все, что ему известно и он, как всегда, охотно отозвался. Оказывается, название «Монмартр» (холм мучеников) связано с легендой, по которой в 272 году здесь были казнены парижский епископ Дионисий и два его сподвижника. По преданию, обезглавленный Дионисий, держа в руках собственную голову, прошел около шести километров, потом упал, где и был похоронен. На этом месте соорудили впоследствии королевскую усыпальницу Сен-Дени.

Неподалеку добывался гипс и известняк. Именно тут, на вершине холма была возведена базилика Сакре-Кер. Но причина строительства оказалась вполне реальной: храм воздвигли в конце XIX века в память жертв франко-прусской войны, однако завершилась стройка накануне первой мировой войны, а освящение состоялось и того позже — в 1919 году.

Сакре-Кер («Святое сердце») вознесся на 83-х метровую высоту, имеет центральный купол и два боковых. От главного входа на глубину храма простирается высоченный свод с витражами. В партере удобные скамьи, с перекладиной для ног. Здесь проходит служба. Как в любой другой католической церкви, боковыми проходами можно обойти все помещение. За алтарем мы увидели притолоку со свечами разной величины. Цены тоже были не одинаковые. Женя опустила пятифранковую монету и взяла свечу. Она зажгла ее, поставила у изваяния Святой Девы и на некоторое время замерла в безмолвии. Я понял, что она думала о родных и близких.

Храм произвел на нас несравненно более сильное впечатление, чем Нотр-Дам. И не только неповторимостью внешних форм, но своим убранством, какой-то таинственностью, которую создавали мерцающие огни свечей. Еще час назад, войдя в церковь, мы обратили внимание на женщину средних лет, которая стояла у белокаменной Святой Девы, обняв ее ноги и творя молитву. Когда мы покидали храм, она стояла в прежней позе, поглощенная полумраком, отрешенная от мирской жизни.

В третий раз мы приехали на Монмартр специально для того, чтобы пройти бульварами от площади Пигаль до другой — Бланш, где и сегодня, как в начале века, вечерами крутятся, подсвеченные огнями, ветряные крылья знаменитой Мулен Руж («Красная мельница»). Ни я, ни Женя даже не подозревали, когда я фотографировал ее на фоне кабаре, что именно здесь проводил свои неутоленные вечера и ночи уродливый, горбатый Тулуз-Лотрек, делая зарисовки с парижской публики, прославляя ее своими полотнами на века.

Площадь Пигаль не произвела никакого впечатления. Маленькая, каких десятки в Париже, в окружении обступивших ее домов с ресторанчиками, магазинами и кафе, она совсем не походила на ту Пигаль, которая рисовалась нашему воображению после стольких разговоров в Москве и Париже. Однако вечерами она заполнялась людьми, приходящими за развлечениями. Их встречали стайки проституток, предлагая услуги. Но днем здесь было тихо и пустынно.

Продвигаясь бульваром и оглядывая обе стороны улицы, мы, наконец, поняли, что находимся в ином Париже, где не существует запрета ни на какие вожделения. Лавки по продаже сексуального товара, кинотеатры с порнофильмами, ресторанчики со стриптизом встали стеной по обе стороны улицы. Остановившись у одной из лавок с загадочно пустой витриной и неоновой вывеской «sex shop». Женя посмотрела на меня вопросительно. Я молча кивнул, и мы вошли внутрь. Сначала ничего нельзя было понять: со всех сторон нас окружали стеллажи, заставленные какими-то предметами в целлофановой упаковке, наподобие школьного реквизита. Перед нами замаячили брошюры с пестрыми обложками, на которых изображались нагие девы. Но тут внимание привлек неслышно вошедший молодой мулат. Он посмотрел в упор ясными глазами и спросил, чего мы желаем.

Для начала Женя залилась румянцем, а я, собрав в кулак всю волю, попробовал объяснить по-английски, что мы ни в чем не нуждаемся, что мы дружная и полноценная семья, наконец, мы туристы, к тому же из России и этим все сказано.

— Ноу проблем! — весело откликнулся мулат и также незаметно исчез, как появился. Мы еще раз окинули взглядом полки и, наконец, увидели то, к чему были готовы — предметы полового обихода. Дольше оставаться не было смысла, и мы молча покинули лавку.

— Кому это нужно? — удивилась Женя, когда мы поравнялись с очередным магазинчиком того же назначения. До этой минуты она просто не способна была открыть рот.

— Нужно, — ответил я. — И даже очень…

— Тогда объясни! — настаивала жена.

— В жизни все просто и вместе с тем сложно, — философски заметил я. — Есть уроды, калеки, горбатые, ущербные и просто одинокие люди, которые по каким-либо причинам не могут создать семью. Такие магазины помогают им чувствовать себя полноценными людьми. Не переживай, — резюмировал я необычный разговор, — мы счастливее их…

На метро возвращались молча, будто все что надо было сказать, мы уже выложили друг другу. Просто в обыденной жизни мы не привыкли к подобным откровениям, и теперь каждому хотелось остаться наедине с собственными мыслями.

Эйфелева башня, Булонский лес, дворец Шайо и советское посольство

«Где имение, а где Днепр?» — сказал бы одессит. Но парижанин так не скажет, потому что лес, башня, дворец и посольство соседствуют.

Накануне нашей прогулки с Женей я побывал во всех местах в компании Саши и Шер Хана. Мы вышли на набережную в районе Дефанс, пересекли Сену и углубились в один из фешенебельных районов французской столицы. По левую сторону возвышались дорогие особняки с ажурными балкончиками и окнами, прикрытыми жалюзи, холеными газонами в палисадниках, огороженными кружевными решетками. Справа, через улицу, усаженную платанами, с умеренным автомобильным движением (престижный район!), раскинулся на сотни гектаров Булонский лес.

Постепенно углубляясь в чащу, мы наблюдали идиллические картины семейного отдыха. На стриженых лужайках лежали, гуляли, спали, завтракали благодушно настроенные парижане. Дети носились как угорелые, играли в прятки, мяч, бадминтон. Всем было легко и весело. Куда хватало глаз — всюду царила атмосфера непринужденности и душевного покоя. Вокруг — ни соринки, чистота, ухоженность, порядок. Мы нигде не увидели поваленного дерева, валежника, торчащего пня. Никаких предостерегающих надписей, воспрещений. Выяснилось, в гуще лесного массива проложено 95 километров аллей и шоссейных дорог, но они как-то не видны. В разных направлениях лес пересекают дорожки для пешеходов и любителей конных прогулок, тропы для велосипедистов — все продуманно, учтено, за все заплачено из карманов налогоплательщиков. Теперь каждый имел право обратить часть общественного дохода на личные нужды.

Нигде не было видно стационарных распивочных, буфетов, ларьков со снедью, ярмарочных городков, лишь юркие фургоны — кафе на колесах разъезжали по парковой зоне, готовые оказать услуги каждому, кто забыл запастись снедью.

И все же есть в лесу островки цивилизации — рестораны. Один из них, недорогой, разместившийся в приусадебной постройке охотничьего замка Франциска Первого, приглашал посетить его с 8 утра до полуночи. В самом замке, построенном еще в 16 веке, устроен музей. К сожалению, музей не работал.

Спустя некоторое время мы набрели еще на один замок — загородную резиденцию графа д’Артуа, брата Людовика XVI. Занятна история его возникновения. Граф купил в лесу участок земли и заключил пари, на которые был охотник, с супругой Людовика XVI — Марией Антуанеттой, что построит замок в трехмесячный срок, в котором можно достойно принять королеву. Несмотря на весьма несовершенные в те времена средства механизации, строительство было завершено за шестьдесят четыре дня, а пари выиграно. Замок прозвали «Багатель» («Безделушка»). В начале нынешнего века «Безделушка» стала собственностью Парижа и превратилась в чарующий уголок Булонского леса для отдыха горожан и туристов.

Чтобы выйти к Эйфелевой башне, мы пересекли основной лесной массив и теперь приближались к цели. Дубравы поредели, стало больше лужаек, полян. Справа, за одинокими деревьями открылся знаменитый Лоншанский ипподром, сооруженный еще в середине 19 века. Неожиданно лес кончился, и мы оказались на асфальтовой ленте шоссе напротив продолговатого, мрачного вида здания, огороженного высоким решетчатым забором. По углам стояли полицейские.

— Наше посольство, — сказал Саша. — Нравится?

Что тут могло нравиться: серый бетон, темные проемы окон, ни архитектурного стиля, ни свежести строительной мысли.

— Другим оно и не могло быть, — подтвердил Саша. — В войну здесь размещалось главное артиллерийское управление гитлеровского рейха. Откуда взяться изяществу?

Он улыбнулся: — Есть еще один дипломатический объект — советское консульство в Париже.

— А это чем прославилось? — насторожился я.

— Да, пожалуй, ничем, — нехотя отозвался Саша, — если не считать, что занимает помещение… бывшего гестапо.

Новость ошеломила и покоробила. Подумалось, то была расплата за сталинские злодеяния, за то сходство двух политик, которые независимо друг от друга проводили Гитлер и Сталин. И все же, почему не изменить что-либо сейчас?

Молча обошли посольство, которое казалось вымершим, и продолжили путь к Эйфелевой башне. Он оказался много короче дороги через лес. Наконец, последний поворот и мы на площади перед дворцом Шайо.

Теперь, чтобы не повторяться, умышленно перехожу в день следующий, когда приехал сюда же на метро с женой. Мы вышли на станции «Эколь Милитер» и.… не увидели дворца: стояло вполне современное строение с колоннадой, состоящее из двух однотипных зданий с видовой площадкой между ними. Накануне, при вечернем освещении, Шайо выглядел куда нарядней. Утром же архитектурный комплекс казался заурядным сооружением.

Я знал, что Шайо построен к открытию Всемирной выставки 1937 года и уже по одной этой причине не мог соперничать с роскошью королевских чертогов. И все же дворец должен быть дворцом.

Мы приближались к террасе, и я ждал того волнующего момента, когда из-за угла одного из зданий Шайо появится Эйфелева башня, как это было накануне. Впечатление ошеломляющее. Сейчас я наблюдал за женой: интересовала реакция. И дождался. Женя увидела ЕЕ и остановилась как вкопанная. Рука легла на мою, и я почувствовал напряжение. А зрелище действительно было фантастическим: прямо перед нами текла Сена. К ней каскадами спускались фонтаны. Они стояли как по ранжиру, в облаках водяной пыли. За рекой, в полуденной дымке млел от зноя Париж, а сразу за ней, у края зеленого ковра Марсова поля, взметнулась в небо Эйфелева башня. Мы пошли ей навстречу, пристально всматриваясь в профиль, сужавшийся к вершине. Необычное превосходное украшение французской столицы.

Спустившись к мосту через Сену, мы обернулись, чтобы попрощаться с Шайо и увидели то, что хотели видеть еще там, наверху, при первой встрече: на бирюзовом холме, освещенный солнцем стоял… настоящий дворец. Сейчас хорошо просматривались сходящиеся к террасе колоннады, скрывавшие основные постройки. Мы знали, что в одной из них размещался музей монументального искусства Франции, а в другой — два музея: Человека и Морской. Но существовала еще одна достопримечательность, скрытая от глаз. Она находилась буквально под нашими ногами, где-то в толще земли, у самой Сены, а частью — даже под ней… Это — Национальный театр Шайо. Театр под землей, точнее под рекой! Возможно ли такое? В какой еще стране имеются подобные сооружения? Но оно было здесь, в Париже, а мы стояли в ту минуту, быть может, над зрительным залом или сценой. Удивительно, какой дерзкой, какой смелой может быть инженерная мысль! Мы как по команде вздохнули, вспомнив раскопки в Столешниковом переулке, под самым носом Мосстроя, продолжавшиеся без малого год. Разные подходы и разные взгляды на строительство были, как говорят, налицо. Продолжать думать о чудесах нашего градостроительства решительно не хотелось, и мы повернулись к башне, оттаивая душой.

Примерно за месяц до нашего прибытия в Париж столичная знаменитость стала готовиться к своему столетнему юбилею. Вокруг кипело строительство. Наверно оно шло так же интенсивно, как и в пору самого рождения, в ознаменование столетия Великой французской революции. Прямо под ажурным основанием возводилась огромная эстрада, на которой французский канкан должен был открыть зрелищную часть праздника.

В печати появились статьи о предстоящем событии. В частности, сообщалось, что 31 марта 1889 года французский инженер Гюстав Эйфель, преодолев 1 789 ступеней, поднялся с национальным трехцветным флагом на смотровую площадку своего детища. Смелый замысел и колоссальные размеры сделали это сооружение символом новейших достижений инженерной мысли прошлого века.

Оказывается, поначалу башня многих неприятно удивляла, даже шокировала своим непривычным видом. Раздавались многочисленные голоса, требующие ее сноса. Говорят, что Ги де Мопассан, не желая смотреть на это «чудовище», обедал в ресторане самой башни — единственном месте, откуда она не видна…

Так или иначе, но «безумие голой техники» устояло, и благородно-лаконичный силуэт башни прекрасно вписался в облик города.

Пресса сообщала, что башня, которую парижане по-свойски называют «старой дамой», после капитального ремонта, закончившегося в 1983 году, потеряла в весе тысячу тонн. Это укрепило ее здоровье.

Облегченная, словно помолодевшая, ставшая еще более надежной и прекрасной, Эйфелева башня отмечала столетний юбилей. Стальная конструкция на набережной Сены имела свои рекорды и достижения. Например, ее высота равняется 320 метрам, и до 1931 года башня оставалась самым высоким сооружением в мире. Вес просто немыслимый — 75 000 тонн, но он оказывает не больше давления на землю, чем человек, сидящий на стуле. Наконец, башня состоит из 15 000 отдельных элементов, которых соединяет два с половиной миллиона заклепок. И еще один рекорд: гордость Парижа была сооружена всего за 27 месяцев! В нашей стране за такой смехотворный срок даже сто лет спустя едва рождается пятиэтажная хрущоба.

В ходе строительства ее создатель был, вероятно, единственным человеком, кто верил, что она простоит не одно десятилетие, и что ее посетят миллионы людей. Пять лет назад башня торжественно приняла стомиллионного посетителя. Увы, нас в их числе не было: поездка на метро стоила в двадцать раз дешевле одного подъема на лифте. Такое расточительство было не по карману. Нам оставалось только сокрушенно вздохнуть и идти к Марсову полю, чтобы издали еще раз полюбоваться великолепным видом грандиозного сооружения.

Версаль

Наше пребывание во Франции подходило к концу, и Саша сказал, что специально выберет время, чтобы свозить в Версаль. Поездку удалось осуществить в последнюю субботу перед отъездом.

Не повезло с погодой: с раннего утра зарядил нудный моросящий дождь, небоскребы зарылись с головой в рыхлые свинцовые тучи, стало не по-летнему прохладно. Женя была вынуждена отказаться от поездки, ее больная нога отреагировала на непогоду, и в путь отправились я и Саша. Прощаясь, Франсуаза долго наставляла: «Не забудьте зонтики и не промочите ноги!» Ангельская душа, она беспокоилась, чтобы поездка оказалась приятной.

Пройдя лабиринт коридоров, переходов, залов подземного города Дефанс, мы, наконец, вышли на перрон пригородного вокзала, где сели в полупустую проходящую электричку. Поезд несся по обводу холмов Сен-Клу — восточному сеттльменту столицы, и мы разглядывали Париж как бы с птичьего полета. Сквозь пелену дождя проглядывала Эйфелева башня, а за ней виднелся размытый силуэт самого высокого здания в Европе — «Монпарнас», доминировавшего над кварталами писателей, поэтов и артистической богемы.

Потом пошли туннели. Оборвались они неожиданно почти перед самым Версалем — провинциальным городком, ставшим известным по воле королей. Мы вышли на привокзальную площадь и раскрыли единственный зонтик: дождь не унимался.

По дороге к дворцу Саша рассказал, что Версаль как город создавался попутно со строительством королевской вотчины. Естественно, приближенные к царствующей семье возводили свои особняки поближе к монаршему дворцу. Потому эта часть города самая нарядная, в остальном Версаль — обычный провинциальный город, тихий и уютный. Мало прохожих, не видно машин. На всем печать сытости и довольства. По-столичному выглядят только магазины, с витринами, набитыми товарами, терпеливо ожидающие покупателей.

Пришлось довольно долго идти вымытыми дождем, ровными улицами, пока не достигли кованой решетки с воротами, за которой простирался парк. И беглого взгляда было довольно, чтобы убедиться, что перед нами королевские владения с коллекцией уникальных скульптур, декоративных бассейнов и системой водоемов.

Все началось с того, что в 1632 году Людовик Тринадцатый приобрел под Парижем деревушку Версаль, где построил небольшой охотничий замок. Однако следующему Людовику, по счету четырнадцатому, апартаменты показались тесными, и он затеял крупное строительство по расширению замка. За тридцать лет предприятие поглотило около 66 миллионов ливров — сумму по тому времени баснословную, но Версаль все же был построен и стал главной королевской резиденцией. Лувр опустел.

Трудно оторвать взгляд от панорамы паркового ансамбля. Перед монументальным фасадом дворца, растянувшегося на полкилометра, выделялись своей неповторимостью фонтан Пирамид, аллея Воды и бассейн Нептуна. В глубине парка, за Большим каналом, в гуще дубрав теперь уже Людовик XV соорудил еще два миниатюрных дворца — Большой и Малый Трианон. Один из них — Малый стал любимым местом королевы Марии-Антуанетты. А неподалеку возникла третья достопримечательность с лаконичным названием «Деревня» — три сельских строения перед старым прудом с плакучими ивами, служившая королю местом любовных утех.

С Версалем связано много исторических событий. В 1783 году здесь был подписан Версальский мирный договор, утвердивший независимость США.

В годы франко-прусской войны 1870—71 годов дворец был занят немцами, и в Зеркальном зале короновался германский император Вильгельм Первый.

Во время Парижской Коммуны Дворец оставался в руках контрреволюционного правительства Тьера. Коммунары ничего не предприняли, чтобы захватить Версаль и жестоко поплатились: Тьер собрал силы, его войска пошли на штурм Парижа. Полки Бисмарка, окружавшие город, открыли им путь. Прямую помощь Тьеру оказали прусские интервенты. Коммуна агонировала, а 28 мая 1871 года у серой стены кладбища Пер-Лашез были расстреляны последние 147 защитников Коммуны.

В июне 1919 года во дворце был подписан Версальский мирный договор, официально завершивший первую мировую войну.

Таковы факты, принесшие известность этому удивительно красивому пригороду Парижа, ставшему местом паломничества не только французов, но и несметного числа туристов.

Однако, вернемся к архитектурному ансамблю Версаля. Его самым известным и памятным местом является королевский дворец. Старое здание с боковыми корпусами, украшенное восьмидесятые четырьмя мраморными бюстами, образует внутреннее пространство, огороженное от остального мира нарядной чугунной решеткой с массивными резными воротами. В центре дворцовой площади возвышается монументальная, отлитая в бронзе конная статуя Людовика XIV. И сейчас, как в годы правления, гордо восседающий на могучем коне король, символизирует верховную власть, снисходительно посматривая на толпы туристов.

Возвращались домой под вечер и при хорошей погоде, что улучшило и без того превосходное настроение. Однако, нам предстояло пережить еще несколько волнующих минут. Вместе со взрослыми у порога дома нас встречала Франсуаза. Оказывается, крошка волновалась, чтобы мы не промокли и теперь бурно выражала свой восторг, увидев нас сухими и довольными.

Что мы еще видели и не видели, но о чем следует рассказать

Во Франции, если верить статистике, насчитывается около 900 музеев, находящихся под контролем государства, 31 национальный музей и 30, принадлежащих местным властям. У нас, наверное, числом меньше, но проблем больше, и, уж во всяком случае, ни один музей по воскресеньям, насколько мне известно, не бывает открыт для бесплатного посещения. Однако частные музеи во Франции очень дороги.

Лика, свободная в один из дней от занятий, вознамерилась, к нашей радости, проводить в музей Гревен, широко известный своими восковыми муляжами. Выйдя из метро на бульваре Монмартр

— сразу оказались перед музеем, с необычной рекламой над входом

— застывшим в движении привратником в седом парике. Ниже красовалась надпись: «Дворец миража и фантастики». Кассирша сделала свое дело: в мгновение ока опустошила кошелек на восемьдесят франков! Чистое безумие. Но мы стойко выдержали удар судьбы, иначе кто бы нам поверил, что были в Париже, миновав Гревена? Несколько минут спустя мы уже ни о чем не жалели. В убранных дорогими коврами залах в стиле ампир, с золочеными зеркалами, массивными портиками, украшенными лепниной, в переплетениях узких коридоров тлел полумрак. В матовом отблеске софитов безмолвно стояли человеческие фигуры. Их было много, да что там фигуры — живые люди. Все в одеждах своего времени, они беседовали друг с другом, изображали веселые компании, гневались, страдали… Одни улыбались, другие хмурились, третьи, чаще всего наемные убийцы, вурдалаки, нагло, не мигая, смотрели в глаза, словно оценивая жертву, и от этого колючего взгляда холодела спина.

Раньше всего Женя приблизилась к Каспарову: как никак соотечественник, и сделала ход. Гроссмейстер надолго задумался, но ответил неудачно. Женя быстро разгадала его козни и решительным ходом выиграла партию. Первую в своей жизни…

Мы попрощались и подошли к Мерилин Монро. Кинозвезда была в восторге от встречи с приезжими из России, но ей все время мешал сквозняк, задиравший подол легкого платья. Это вызывало у Мерилин безудержный смех. Она не смогла совладать с собой, и интервью не состоялось.

Кого только не встретили мы на трех этажах таинственного дворца. Были здесь известные киноактеры — Чаплин, Фернандель, Фьюнес, Бурвиль, корифеи мировой эстрады — Ширли Темпл, Келли, Фрэнк Синатра и многие, многие другие знаменитости. Поражали своей естественностью сцены из жизни американского Запада, нападение гангстеров с вертолета на инкассатора, сказочные сюжеты из «Багдадского вора», исторические события, как, например, гибель Робеспьера, страшный суд Шарлотты Корде над Маратом, мирная сцена из царской ложи Большого театра на «Лебедином озере», репетиция Ростроповича, фуэте Барышникова… Боже, да кого тут только не было!

Мы трижды обошли все залы и опьяненные необычным зрелищем (иначе не скажешь), на ватных ногах вышли на улицу.

Лика, встретившая нас, так и не могла толком добиться, что больше всего взволновало, поразило. Это было чудо, которое трудно даже представить. И сегодня, спустя несколько месяцев после поездки в Париж, мы не можем отделаться от странного ощущения мистики, а порой и страха, которые испытали в залах музея.

* * *

Необычное впечатление оставляет и сам Париж. Я видел его в разное время суток — ранним утром и в полдень, в отблесках вечернего заката и игре ночных огней, всегда разного и неповторимого, не похожего на самого себя вчерашнего. Незабываемы контрасты парижских улиц. Постаревшие, но не потерявшие своего очарования Большие бульвары, словно сошедшие с полотен Писсарро, мирно сосуществуют с современным магистральным нервом столицы проспектом Шарля де Голля. Древняя Риволи, видавшая многих Людовиков и самого Наполеона Бонапарта, с ее бесконечным пешеходным маршрутом под арочным сводом — и сверхмодерновый Дефанс — все воспринимается как единое целое, все целесообразно, разумно, гармонично.

А архитектура города? — Никакого душевного дискомфорта! Стрелы небоскребов легки и красивы. Глядя на них, нетрудно заметить, как зодчество тесно связано с прогрессом науки и техники, определяющих его реальные возможности. Но есть и другой Париж, стародавний, старомодный, с его бесчисленными улицами и уютными особняками с оконцами, выступающими из-под крыш, прикрытыми пестрыми тентами и огоньками цветов на подоконниках. В Париже нет законов, как в Риме, запрещающих возводить дома высотой более тридцати метров, чтобы новые здания не разрушали сложившегося городского ансамбля. Стройте на здоровье, и строят, но… не уродуют.

Хотя, впрочем… С моей точки зрения, в Париже есть сооружение всем своим видом вызывающее протест. Это национальный центр искусства и культуры имени Жоржа Помпиду, как на грех расположенного по соседству с благолепной площадью Виктора Гюго, на которой находится красивейшее здание мэрии Парижа. Впечатление такое, будто в праздничную канву улицы, идущей от площади, втиснули заводской цех с переплетением выступающих наружу труб. Этот сверхмодерн стал своеобразной достопримечательностью столицы: в нем с утра до вечера толкутся туристы, и эскалаторы, смонтированные в частоколе железных конструкций, развозят их по этажам и даже на крышу, откуда открывается неплохой вид на Париж. Впечатляет, но ощущения гармонии не создает.

Впрочем, еще одно здание произвело удручающее впечатление, точнее его убранство. Это, как ни странно, филиал Сорбонского университета. В вестибюле современной постройки мне показалось все неуютным — узкие, затемненные коридоры, замусоренные переходы, буфет, торгующий сигаретами и напитками, больше напоминающий вокзальную забегаловку, чем университетскую точку общепита. Но, наверное, так больше устраивает студентов, не признающих жесткой дисциплины.

Вообще, студенты — особая каста общества. В массе — симпатичные ребята, поглощенные своими заботами, остро реагирующие на перемены в жизни. У каждого за плечами свой путь, иногда трудный. Но разговор о студентах лучше начать издалека. Я бы начал с процесса постепенного превращения ребенка во Франции в студента. Это заслуживает внимания. Словом, когда мамаша потенциального студента забеременела, и сам Бог еще не в состоянии определить, кто родится, — государство уже берет заботы о будущем гражданине на себя. Как только врач установил, что женщина в положении, ей выдается единовременное пособие и устанавливается местными властями помесячное вспомоществование до достижения ребенком трехлетнего возраста. Уже годовалого малыша мать может отдать в ясли, а спустя год — в детский сад. Разумеется, всюду бесплатно. Каждый детский сад закреплен за определенной школой, и ребенок автоматически вливается в первый класс в семилетием возрасте. Кстати, к этому времени он уже умеет читать и считать. Образование, естественно, бесплатное, как и школьные завтраки. Единственное место, где учат за плату — частные гимназии. Тут уж кому что по карману. Школьное обучение длится II лет, но и десятилетка считается средним образованием. Выдается свидетельство. Однако, для поступления в университет или колледж (среднеспециальное) требуются знания за все одиннадцать лет. Именно в последнем классе сдаются экзамены за все годы учебы. Аттестат бакалавра означает, что для поступления в университет уже нет никаких препятствий: нужно только предъявить рекомендацию школы на конкретный факультет, в зависимости от склонности абитуриента и уплатить вступительные 305 франков.

Студенческая жизнь резко отличается от школьной. В университете учиться несравненно трудней. После первого семестра отсев достигает 50—60 процентов. Поступать в университет после первой неудачи можно четыре раза. Отсюда выражение «вечный студент». Зато, пройдя первый Рубикон, студент чувствует себя относительно в безопасности, как каравелла, перевалившая на гребне волны через риф, и приступает к планомерной учебе.

У студентов более чем сносные условия для жизни. Стипендию они получают в размере 2 000 франков (в 1989 году). Деньги не ахти какие, но при существующих льготах позволяют жить даже вольготно. В доказательство произведем простейший расчет: за общежитие (комната на одного или двоих) плата 500 франков. За обед из четырех блюд в университетской столовой — 15 франков (в бистро — 50—60). Завтрак и ужин по 5—7 франков не более. Суммарно — 25 Франков в день, а в месяц, вместе с платой за общежитие, где-то 1200. Таким образом, у студента остается в пределах 800 франков, что полностью покрывает расходы на одежду, театры и даже кафе. Но следует иметь в виду: чтобы получить стипендию, студент должен документально подтвердить, что члены его семьи получают менее 4000 франков в месяц на человека (семья из четырех человек вполне сносно может жить на 4000 целый месяц!). Таких немало. Вот и вся арифметика. Поэтому быть студентом престижно, даже «вечным».

Несколько слов о метро. Для приезжего, туриста, француза, не имеющих автомобиля, метро — спасение. Сооруженное главным образом в катакомбах бывших каменоломен, оно считается «мелким», но очень разветвленным. Метро в Париже — всюду. Как паутиной оно опутало весь город, создавая максимум удобств при перевозках. Плохо одно — слишком дорого — 5 франков за проезд. Для сравнения: женские колготки стоят 4 франка. Нам, на двоих проехать туда и обратно — 20. Женя без компьютера тут же высчитала — 5 пар колготок! Тем не менее, мы пользовались метро весьма активно и за двадцать дней «проездили» где-то около 100 пар. Но что поделаешь, Париж требовал жертв.

Эскалаторов в метро мало, зато есть бегущие дорожки на коммуникациях. Многие идут, а ты можешь стоять и двигаться, а если спешишь, то легко прибавить шагу. Каждая станция имеет свое «лицо».

На станции «Лувр», например, сделаны ниши, где за стеклом хранятся, видимо, не очень древние каменные изваяния. И всем ясно, где выходить, чтобы попасть во всемирно известный музей. На всех перронах установлены телевизоры. Гонят рекламу, иногда показывают спортивные программы, к примеру, Уимблдон. Вагоны короче и уже наших, внутри по обе стороны от прохода — купе на четырех пассажиров. Часть линий обслуживают вагоны на резиновых колесах (в автомобильной обуви!), но за счет этого достигается бесшумность. Любители животных утверждают, что это не единственное достоинство метрополитена: здесь пускают с собаками, тем самым подчеркивая, что уважают не только самих животных, но и их владельцев.

Чтобы завершить разговор о транспорте, отмечу, что и железная дорога с уважением относится к пассажирам. Перевозки осуществляются с комфортом, а главное, быстро и строго по графику. Так, поезд Париж-Марсель преодолевает расстояние в 1 300 километров за три часа, успевая при этом прийти в конечный пункт минута в минуту. Но и это не предел: инженерная мысль работает сегодня над тем, чтобы перевозить пассажиров со скоростью 800 километров в час. Монорельсовая дорога с магнитной подушкой на опытном участке уже опробована. Единственный, кого не устраивают такие темпы перевозок — Аэрофлот. Но французы говорят, что к моменту регулярных сообщений на сверхскоростях авиаторы тоже что-нибудь придумают.

Выходит, им есть когда и над чем ломать голову, чтобы людям было еще лучше, удобнее. И только нам некогда. В другой раз не пожаловался бы, но, когда речь идет о соревновании с загнивающим капитализмом, удержаться не могу. Вопрос мелочный, но все же. Так вот, ехали мы в Париж, казалось, в прекрасных условиях — международным первого класса. Кондишен, любезное обхождение, чай с сахаром в условиях дефицита… Чего же еще желать? Но, как всегда, подвох пришел, откуда не ждешь. Туалеты на остановках поезда не работают, это — истина. А на ходу пользоваться нельзя. Какой-то олух приделал педаль для умывания в полу. Ее нужно нажать в тот момент, когда поезд на полном ходу, и тебя швыряет и бьет о стены. И дураку ясно, что на одной ноге не устоять, а вот изобретатель не понял и.… сконструировал. В результате, только на вторые сутки кое-как приспособились. Спрашивается, а как обслуживаются пассажиры на дорогах Франции при скорости 300—400 километров в час? Оказывается, хорошо, там олухов не держат, а в туалетах пользуются ручной регулировкой воды. Такова разница, о чем с прискорбием сообщаю.

Ну, коль уж речь зашла о туалетах, снова вернусь во Францию. Там их столько, что греха не допустят. Внешне они напоминают рубку атомной подводной лодки, эдакая обтекаемость, только умеренных размеров и цвет дымчатый. Стоят у обочины тротуаров, не портя внешнего вида улицы. За два франка открывается гофрированная шторка, пропуская посетителя внутрь. Сначала трудно понять, куда тебя занесло: всюду чистота, любые виды услуг вплоть до горячей воды и безупречного аромата. Они созданы по предложению мэра Парижа Ширака и в благодарность окрещены французами «Ширакьен».

За двадцать дней в Париже мы многое увидели, узнали, но, к сожалению, составленную накануне поездки программу полностью так и не выполнили. Причин много: кратковременность пребывания, отсутствие мобильных средств передвижения, возраст, ну и материальная сторона. Саша и Лика учились, были заняты, хотя и уделили много внимания. Без них не увидели бы и половины. И все же жаль, что не побывали в музее Родена (хотя его выставку в Стенфордском университете видели), Собора Мадлен, Дворца Жозефины — Мальмезон. Не смогли самостоятельно добраться до кладбища Пер-Лашез, где и сегодня в цветах стена коммунаров, где похоронены видные деятели культуры и искусства Франции или жившие здесь — писатели А. Доде, О. Уайльд, композиторы Ж. Бизе, Д. Россини, Ф. Шопен, актеры А. Патти, Ф. Тальма, С. Бернар, Э. Пиаф… Без провожатых нам не удалось побывать на площади перед «Гранд Опера», в залах дворца Шайо…

Обидно, но факт, мы все же недостаточно исходили центр Парижа. Однажды вознамерились пройти всю улицу Де Пауль, что протянулась параллельно авеню Шарля де Голля от Сены до площади Согласия. Но вышло так, что по дороге надолго задержались в храме, поразившим удивительно тонким сочетанием готики с красотой и гармонией ренессансных форм. Мы ходили, смотрели и тихо охали. Было отчего: своеобразная архитектура делала его не таким мрачным и холодным как Собор Парижской богоматери, хотя и не слишком похожим на невесомую базилику Сакре-Кер. Не могу объяснить, чем церковь приворожила, только мы провели здесь около двух часов. В результате мало что успели увидеть в тот день из намеченного. Во всяком случае, на современный, широко известный гостиничный центр «Олимпия» с его пышными фойе, роскошными магазинами и огромным подземным зрительным залом времени практически не осталось.

Но больше всего жалели, что не сумели посетить Дом инвалидов. Это существенная потеря, которую теперь ничем не восполнить. Пришлось, как всегда в подобных случаях, воспользоваться Сашиной информацией. Позже я присовокупил к ней кое-какие сведения из других источников, и вот что получилось.

Дом инвалидов — это целый архитектурный комплекс, был построен еще при Людовике Х1У как дом-приют для солдат-инвалидов. Здесь жили искалеченные герои войны — около 7000 человек. (Как тут не вспомнить, что самый прогрессивный по нашему утверждению социалистический строй еще ничего путного не построил для инвалидов и одиноких престарелых участников Великой Отечественной и афганской войн.)

К Эспланаде, что возвышается у Дома, ведет мост Александра Ш — один из двадцати мостов Сены. Первый камень его был заложен в 1896 году Николаем II в честь союза между Францией и Россией, заключенного Александром Ш. Архитектурный ансамбль включает в себя внутренний Почетный двор, где происходили боевые смотры. Во дворе Солдатская церковь, где до сих пор идут службы в честь побед и панихиды по погибшим воинам. Теперь в Доме инвалидов — музей, располагающий богатейшей экспозицией. Обширно, например, представлена эпоха Наполеона: демонстрируется походная комната императора, его посмертная маска, серо-коричневый сюртук, который он носил в ссылке.

Гробница Наполеона расположена в церкви, что примыкает к Дому инвалидов. Из истории известно, что опальный император был похоронен 9 мая 1821 года на острове Святой Елены и только спустя 19 лет, по достижении договоренности между правительствами Англии и Франции его останки были возвращены в 1840 году Парижу. Сын французского короля Луи-Филиппа принц Жуанвильский на фрегате «Бель Пуль» доставил гроб с телом императора с острова Святой Елены во Францию. Состоялись пышные похороны. Останки Наполеона поместили в гробницу. Здесь же установлена его почти трехметровая монументальная статуя. В церкви, с императором покоится прах его братьев и сына — Наполеона II.

С переносом праха Наполеона в Париж была выполнена последняя его воля, продиктованная в завещании, когда император был в изгнании: «Я хочу, чтобы тело мое покоилось на берегу Сены, в самом сердце французского народа, которого я так любил».

Вот что привелось нам услышать, узнать за дни, проведенные в Париже, но, к сожалению, не увидеть.

Работая над очерком, я старался использовать не только Сашины сообщения, которые, конечно же, очень помогли и за что ему безмерно благодарен, но и разную справочную литературу, энциклопедические словари. Я стремился к тому, чтобы ничего не упустить из моря впечатлений о Франции, владевших нами в дни пребывания в стране. Как удался очерк — судить не мне, но я ставлю точку с чувством исполненного долга.

Р. 8. Ниже привожу краткую хронологическую таблицу истории Франции, которая может оказать услугу при чтении.

(18 марта-28 мая) Парижская Коммуна.

КОЛЬЦО

Памяти друга…

Выпускной вечер близился к завершению. Был объявлен прощальный вальс, и несколько пар старшеклассников заскользили по крашеному полу спортзала, лавируя между столами со следами былого праздничного ужина.

Гурген Мартиросян стоял у окна и терпеливо ждал окончания вальса. Он не любил танцевать потому, что не умел. А умел бы не позволил Петьке Курихину — личности в высшей степени легкомысленной и отпетому нахалу, от которого учителя натерпелись за годы учебы — сейчас держать Карине за талию и при этом нагло поглядывать вокруг, мол, смотрите, а Гурген-то ждет!

Он, действительно, с нетерпением ждал окончания вальса. Наконец, прозвучали заключительные аккорды, пластинка зашипела и остановилась. «Слава богу!» — подумал Мартиросян и подошел к разгоряченной танцем Карине: «Идем, все уже расходятся…».

Карине в белом платье, плотно облегавшем ее стройную фигуру, с красной гвоздикой в пышных, спадавших на плечи волосах, весело смеясь и перепрыгивая через ступеньки, выбежала из школы. Гурген едва поспевал за ней. Выпускники шумно прощались и группками расходились по улице.

Светало. Было раннее утро, но первые прохожие уже спешили по своим делам.

Карине была влюблена в Гургена с девятого класса. Он нравился ей спокойным характером, рассудительностью, острым умом. От него исходила какая-то внутренняя сила и Карине чувствовала себя с ним защищенной. Своих отношений она не скрывала, но и чувств напоказ не выставляла. Дружили и все. А что было внутри ее души, то принадлежало ей одной, только ей.

В школе Гургена уважали, — преподаватели за отличную учебу, а одноклассники за мирный покладистый характер. Его считали эрудитом и заслуженно: он много читал и много знал. Кроме того, он был просто красивым и сильным парнем. Девчата засматривались, и это веселило Карине: конкуренции она не боялась. Знала, что Гурген от нее без памяти и в перспективе видела себя его женою. До цели оставалось совсем немного — только окончить институт. Но до этого нужно было дожить.

Гурген взял Карине под руку, что стал позволять себе совсем недавно, и они пошли в сторону центра города, где любили гулять по тенистому бульвару, протянувшемуся вдоль широкого проспекта.

Черные, как маслины, глаза Карине светились нежностью:

— А ты помнишь гастроли Эмиля Гилельса и Розы Тамаркиной?

— спросила Карине, когда они проходили мимо драматического театра. Здесь была лучшая театральная площадка города, и ее отдавали только самым известным артистам.

— Конечно, — отозвался Гурген. — И концерт Вадима Козина тоже помню. А ты?

— Еще бы!

Они поравнялись с кинотеатром «Родина» и это вызвало в памяти Карине длинные очереди за билетами на «Большой вальс».

— Ты не забыл этот фильм? Кажется, мы смотрели девять раз…

— Десять, — поправил Гурген.

— Я бы еще посмотрела… — мечтательно сказала девушка. Гурген кивнул. Наверное, оба вспомнили в эту минуту, как на каждом сеансе, в темноте, встречались их руки и от этих прикосновений, происходившее на экране, волновало еще больше.

Юность. Как она прекрасна! И как коротка! Вот уже и школьный рубеж пройден. Минувшие годы стали их прошлым, и забыть их невозможно, как нельзя вычеркнуть из памяти их встречи, заставлявшие сильнее биться сердца; и десять лет напряженной учебы, и тихие, ставшие родными улочки любимого города; и старый парк, утопающий в зелени дубрав, с ажурными горбатыми мостиками, перекинутыми через заросшие кувшинками пруды. Никогда не забыть им библиотеку с любимым столиком на двоих в конце читального зала, который они старались занять пораньше. Воспоминания останутся с ними навсегда. Теперь нужно ожидать чего-то нового, неизвестного, что неизбежно встретится в Москве, куда они собрались ехать для поступления в вузы. Гургену проще, он уже определился, будет сдавать экзамены в литературный институт, куда ему советовали преподаватели, как победителю многих городских конкурсов на лучшее сочинение года.

Труднее Карине. Она далека от всяких фантазий вроде ГИТИСа. Хотела бы на химфак, но как преодолеть конкурс? Выдержит ли? А в какой институт? Миллион вопросов.

Теперь, когда аттестаты в руках, а выпускной вечер подвел итоги школьной жизни, следовало практически решать все проблемы, связанные с отъездом в столицу. На этом двое влюбленных закончили обсуждение, решив перенести его на ближайший день и еще привлечь родителей, посчитав, что опыт старшего поколения не повредит.

Отчего так бывает, но юношам и девушкам порой кажется, что они сами выбирают себе дороги в жизни, которые им хочется.

На самом деле, их жизненные пути зависят раньше всего от обстоятельств, часто объективных, но иногда трагических, как оказалось в то прекрасное утро: никто даже предположить не мог, что их планам не суждено сбыться: завтра была война.

На третий день после выступления Молотова по радио о вероломном нападении фашистской Германии на СССР, Гурген уже стоял перед медкомиссией в военкомате в трусах, где шел отбор в войсковые части, в зависимости от образования и здоровья. Его посадили на вертящийся стул, наподобие тех, которыми пользуются пианисты, и резко развернули. Последовала команда «встать!». Неожиданно для себя Гурген не удержал равновесия и чуть не упал. «В пехоту!» — подвел итог проверки военный в белом халате. «Если у него десятилетка — то в связь!». Слова прозвучали как приговор и уже одетого новобранца отвели в комнату, где собралось человек десять таких же, как он, со средним образованием.

Всем, кого отобрали, было объявлено, что они зачисляются в военное училище связи.

Вечером Гургену удалось на секунду забежать к Карине и сообщить о результатах вызова в военкомат. Судьбе было угодно, чтобы эта встреча оказалась последней перед разлукой почти в десять лет.

Через два дня группа отобранных в военкомате ребят прибыла в город, где дислоцировалось военное училище связи. Занятия начались без раскачки и проводились с высокой интенсивностью: армия нуждалась в квалифицированных кадрах связистов.

В первый же день пребывания в училище с Гургеном произошел казус: командир роты поставил его дневальным у тумбочки, потребовав посторонних в подразделение не пускать. Гурген добросовестно стоял, не отлучаясь, даже когда все ушли на обед. Потом снова начались занятия, а он все стоял, не зная, когда его сменят, чтобы сходить в столовую. Командиров поблизости не было, спросить некого, и Гурген решил, что поступит по справедливости, если отужинает в одиночестве. Когда вернулся в подразделение — наткнулся на командира роты, который уже разыскивал Гургена: — где дневальный? Я спрашиваю, куда делся дневальный? — Грохотал лейтенант.

— Я здесь, — отозвался только что вернувшийся из столовой Гурген.

— Почему отлучались?

— Ходил на ужин, товарищ лейтенант!

— На какой к черту ужин? Кто отпускал?

— Так ведь я без обеда, а тут ужин кончается…

— Для начала — два наряда вне очереди! — Отрезал командир роты. — А в следующий раз, если оставите пост — посажу на гауптвахту. Понятно?

— Непонятно, — сказал как можно спокойнее Гурген, хотя в душу закралась обида. — По-моему, каждому курсанту полагается и обед, и ужин. Почему ко мне с такой предвзятостью?

— Разговорчики! — Взревел комроты. — Старшину ко мне! Пока разыскивали старшину, лейтенант смягчился, даже решил объяснить в чем вина курсанта. Но тут подошел старшина, и командир роты обрушил гнев на него:

— Почему курсант не кормлен? Почему оказался без смены? Тот оправдывался. Гургену почему-то защищать его не хотелось. «Пусть и ему будет наука». Но вывод на будущее сделал. Если о себе не позаботишься — помочь будет некому. Казус пригодился в жизни.

Время шло. Курсанты набирались знаний и практического опыта. Готовились к выпуску и отправке на фронт. И торжественный день окончания училища настал. Гургену присвоили звание «лейтенант» и он с гордостью прикрепил по два кубика к каждой петлице. Как одного из лучших его оставили в училище командиром взвода. Так были оценены его успехи в учебе.

Шел второй год войны. Немцы рвались на Кавказ, забрасывали в тылы диверсионные группы, наводили панику. Напряжение нарастало. Училище готовилось вступить в бой, и тактические учения с проверками бдительности стали главным делом в пока еще учебном процессе.

Однажды вечером Мартиросяна вызвал старший начальник и ввел в курс секретной оперативной задачи: нужно было под покровом ночи выйти со взводом на один из рубежей нашей обороны на подступах к городу, скрытно расположить людей и ждать подхода двух батальонов училища. «Пропустите боевое охранение, затем внезапно откроете огонь холостыми патронами по колонне. Если боевое охранение вас обнаружит — задача считается выполненной. Сверим часы!».

В назначенное время Мартиросян вышел в заданный район. Шел мелкий снежок, и видимость ухудшилась. Ждать пришлось недолго. Вскоре, сквозь снежную пелену появились контуры колонны. Разведка засаду не обнаружила, и на основные силы обрушился шквал огня. Патроны были холостые, но паники от этого меньше не стало:

заметались люди, хрипели лошади, опрокидывая двуколки, загруженные имуществом. В ход пошли боевые патроны: изнутри колонны вырвались красные линии трассирующих пуль. В ночи гулко раздавались команды «Ложись! Немцы с фронта!» — Чуть позже — «Не стрелять! Свои!».

Пока разбирались, Мартиросян со взводом находился под прицелом каких-то незнакомых солдат. И только, когда подошли офицеры из училища, инцидент удалось погасить. Наутро старший начальник учинил допрос с пристрастием, но вынужден был признать, что Мартиросян действовал в соответствии с планом.

— Вам повезло! — Заявил начальник. — Никто не пострадал! Как говорится, вины нет: неожиданно вклинилась колонна соседней части.

— А если случились жертвы? — поинтересовался Гурген.

— Тогда отвечали бы перед трибуналом по законам военного времени.

— Но вы же сами сказали, что моей вины нет.

— Это верно, — ответил офицер. — Но кто бы стал разбираться, война идет!

Так благополучно завершилось боевое крещение Гургена. Он еще долго будет вспоминать этот эпизод, но так и не сможет понять, в чем была бы его вина, если в той ночной неразберихе, произошедшей из-за несогласованных действий командиров двух частей, оказались бы жертвы.

Это был еще один урок войны. Говорят, что война все спишет. Она могла легко списать и жизнь невиновного.

Гурген часто писал домой и, конечно, Карине. Но, если мать старалась отвечать на все его письма, то Карине молчала. Родители только и могли сказать, что Карине окончила курсы медсестер, и ее отправили в какой-то госпиталь. Они ничего не знают о ее судьбе и беспокоятся. С той поры она как пропала.

Писал Гурген и рапорты начальнику училища с просьбой отправить на фронт. Таких рапортов было несколько, и однажды его вызвал комбат:

— Слушай, Мартиросян, — сказал он миролюбиво. — Ты один что ли такой, кто хочет на фронт? Вот сколько этих ваших рапортов! — И он показал стопку бумаг. — Ас кем я останусь? Будет очередной выпуск, тогда и решим. А сейчас иди, работай!

И снова потекли учебные будни.

А писем от Карине по-прежнему не было. И это обстоятельство вызывало у Гургена тревогу и душевную боль.

Прошло еще несколько месяцев, прежде чем Гурген, наконец, получил предписание на фронт в отдельный батальон связи командиром радиовзвода.

Стояло знойное лето сорок третьего года. От немыслимой жары, — предвестницы засухи, — какая случается на Украине, воздух струями поднимался к посеревшему небу. Водоемы высохли и потрескались, а камышовые заросли выгорели и стояли, ощетинившись, словно проволочные заграждения. У окраины деревни, где двумя часами раньше еще шел бой, в разных позах валялись убитые немцы. Своих мертвых уже подобрали. На палящем солнце, засиженные мухами трупы покрылись слизью, источая сладковатый запах тлена. Похоронных команд не хватало.

Гурген проверил наличие людей и техники. На этот раз обошлось: все были целы. Осталось узнать, что с машиной, укомплектованной стационарной радиостанцией, приданной взводу. Она была смонтирована в автобудке и всегда находилась вблизи взвода. Лейтенант нашел ее между двумя хатами. Усмехнулся: «Тоже мне маскировка…»

В машине была только одна радистка. Римма — единственный представитель женского пола во взводе, вела себя безупречно: грехов за ней не водилось, в то время как в других подразделениях связи все девчонки находились под патронажем старших офицеров. Римма считалась красивой девушкой, и это обстоятельство только осложняло положение командира взвода.

Гурген поднялся в машину, поздоровался, спросил, где водитель. Оказывается, ушел за ужином. Уточнил время радиообмена. Поинтересовался, отрыто ли укрытие за машиной на случай бомбежки. Велел закончить сразу, как вернется водитель.

И тут возник нарастающий шум. Гурген распахнул дверь машины и увидел людей, разбегавшихся в поисках укрытий, а воздух уже звенел от свиста падающих бомб.

«Поздно!» — Мелькнуло в сознании. Захлопнул дверь, крикнул Римме: «Ложись!» И тут же грохнул взрыв. Машину подбросило. Гурген увидел, как в дверь вломилась страшная сила, а в верхнем углу кабины открылся кусок серого неба. Сидевшая рядом с образовавшейся дырой, Римма стала медленно сползать на пол. Гурген вовремя подхватил ее и только сейчас заметил, как из царапины на виске девушки скатилась капелька крови. Не теряя времени, Мартиросян достал из кармана индивидуальный пакет, вынул бинт, оторвал кусок, смочил йодом и приложил к ранке. Лицо девушки безжизненно-белое, с закрытыми глазами, казалось бескровным. Гурген осторожно посадил Римму. Она с трудом открыла глаза и шепотом произнесла «Спасибо…».

Царапина оказалась пустяковой, но сам факт ранения казался невероятным: раскаленный кусок металла пощадил девушку, сделав на память аккуратную отметину. Римма долго приходила в себя. В медсанбат идти отказалась. Только попросила Гургена не уходить. Тот беспокоился о взводе. Когда связался и выяснил, что все в порядке, вздохнул с облегчением. Беда миновала. И лейтенант остался в машине.

Несколько дней спустя Гурген получил от матери сразу несколько писем. Они были трогательно теплыми и всегда содержали просьбу быть осторожным, не лезть под пули, а заканчивались материнским благословением: «Храни тебя. Христос!». Она была верующей. Но ни слова, ни даже намека на существование Карине. Гурген терялся в догадках и повторял вопрос: «Где она? Что с ней?». При каждом удобном случае он посылал весточки и Карине, но ответом было глухое молчание. Мартиросян недоумевал, он терялся в догадках, но причину молчания не мог себе даже представить. Однажды попросил мать зайти к родителям девушки: «Может быть им что-нибудь известно?». Мать выполнила просьбу, но ответ оказался прежним.

Гурген горевал. Он остро переживал потерю подруги. Улыбка сошла с его лица. В короткие часы передышки, чтобы забыться, нагружал себя журналистской работой, писал корреспонденции в армейскую газету. Это отвлекало, но все равно ненадолго. И снова охватывала тоска. Он чувствовал, что связь с Карине потеряна и вероятнее всего навсегда. Но все же надеялся.

Между тем приближался Новый 1944 год. На фронте такой факт обычно отмечался Приказом Верховного Главнокомандующего, благодарившего войска за достигнутые победы, а для личного состава — лишней порцией водки. Старшина хозроты, родом из Армении, крепко подружился с Гургеном и пригласил его под Новый год в хату, где был расквартирован: «Посидим, поболтаем. Немец не помешает: ему тоже праздновать надо…».

И он наступил этот торжественный час. В хате старшины хозроты все было готово к встрече Нового года. На столе, застеленном газетами, стояли раскрытые банки с американской тушенкой, ровными квадратиками лежало на тарелке, бог знает откуда взявшееся, сало. Из офицерского пайка, полученного накануне, на столе красовались рыбные консервы и большой кусок сливочного масла. Приятным украшением был солдатский котелок, доверху наполненный водкой. Такого пиршества Гурген не помнил давно. С хозяйкой хаты щедро поделились консервами, хлебом. Забрав детей, она ушла к соседке. Гурген полагал, что их будет только двое: часы показывали половину двенадцатого, но никто больше не появлялся. Старшина с независимым видом принялся разливать водку.

— Ты кого-нибудь ждешь? — Напрямик спросил Гурген, видя, как хозяин банкета наливает третий стакан.

— Вполне возможно, — уклончиво ответил старшина и, услышав стук в дверь, пошел открывать.

В хату вошла Римма. При свете коптилки, сработанной из гильзы артиллерийского снаряда, бросавшей причудливые тени на стены мазанки, она казалась персонажем из волшебной сказки. На ее сияющем лице таяли пушистые снежинки. Она стряхнула от снега шапку, сняла шинель и присела к столу. Было очевидно, что ее пригласили, но не Гурген же.

— Чем сегодня угощают в этом доме? — Спросила нараспев Римма, оглядывая накрытый стол и удивляясь.

Стрелки часов приблизились к двенадцати, и Гурген поднял стакан. Все последовали его примеру: — «С Новым Годом! С Новым Счастьем! За Победу!» — Сказал он и залпом выпил. Старшина быстро одолел стакан, а Римма выпила мелкими глотками. Сразу стало теплее и уютнее на душе.

— Как хотела бы попасть сейчас в Москву, хоть на часок. — Мечтательно сказала Римма, отправляя в рот кусочек сала. — Мама уже вернулась из эвакуации, а на столе, конечно, пусто. Думает обо мне…

— Что поделаешь, — отозвался лейтенант. — Время нынче такое. Все думают о родных и близких, и о войне, которая всех разлучила…

— А тебя с кем разлучила? — Спросила Римма, обращаясь к Гургену.

— Не будем об этом, — ответил уклончиво.

— Значит, кто-то есть? — Не унималась девушка.

— Значит, да! — Нехотя согласился Гурген.

— Красивая?

Гурген кивнул и налил водки. Разговор ему был неприятен. Он не любил, когда прилюдно вторгались в закрытую для всех тему.

Снова выпили за победу. Старшина вскоре засуетился и, надевая на ходу шинель, шагнул к двери:

— Вы тут посидите пока. Я через пару часиков вернусь. А то дела. — И вышел, впустив в хату облако морозного воздуха.

В избе было натоплено, но стужа все равно стелилась по земляному полу, и ноги постепенно коченели.

— Я хочу отогреться, — сказала Римма и полезла на печь. — Иди сюда, здесь тепло, — позвала она лейтенанта.

Гурген подумал, снял сапоги и тоже поднялся на печку. Римма рывком подвинулась к нему, жарко задышала в лицо:

— Гургенчик. Нельзя мне без тебя. Вошел ты в мою душу. Иди ко мне. Она легла на спину, притягивая офицера для поцелуя. — Иди же!

Гурген не двигался, словно окаменел.

Римма заговорила с жаром, боясь, что он не дослушает.

— Мне все равно погибать: не ты, так другие. Ты же знаешь, каждый вечер кто-нибудь приходит на мое дежурство, отрывает от дела, требует, чтобы я перешла жить. Ты хоть понимаешь, что меня принуждают стать ППЖ? А я хочу тебя. Я знаю, что ты не женишься, но мне достаточно любить тебя, а еще ребенка. Это будет память о тебе. Не бойся, искать не стану. Через пять месяцев отправят в тыл. Там рожу. Буду тебя вспоминать. Вот и все, что тебе положено знать! Ну что же ты!

Она снова порывисто задышала в лицо Гургену, ища его губы. И вдруг отшатнулась: она не поверила своим ушам: Гурген сказал громко и даже жестко — «Нет!» и стал спускаться с печи. Римма провожала его недоумевающим взглядом. «Зачем же так?» — Выкрикнула в сердцах. Потом обмякла, рывком повернулась к стене и зарыдала.

Гурген натянул сапоги и, набросив шинель, взялся за дверную ручку: «Прости!» — Сказал, как отрубил. И захлопнул за собой дверь.

Война — штука жестокая. Она не только убивает людей, но губит их души. От вида крови, бесконечных страданий человек черствеет, становится безразличным к людскому горю. Гурген однажды видел, как в минуту затишья на передовой солдаты обедали. Неожиданно прозвучал выстрел: кто-то нечаянно нажал на спусковой крючок, когда тянулся за своим котелком. Убитый лежал в луже крови, остальные продолжали есть. Картина потрясла своей обыденностью, равнодушием к смерти товарища. Он понял, что обязан сделать все от него зависящее, чтобы оживить сердца несчастных людей, загнанных войной в окопы, возвратить им человеческие ценности — доброту, сострадание, жертвенность.

В корреспонденциях, которые Гурген отсылал в газету, он, рассказывая о солдатских буднях, поднимал вопросы морали, старался достучаться до глубины их души, чтобы не теряли своего благородного облика, не ожесточались местью, были бы достойны лучших традиций русской армии.

Каждый, кто пережил войну, знает как дороги читателям в окопах газетные строки о прошедших боях, о бойцах-товарищах. Газета переходит из рук в руки, заметки о себе изымаются солдатами, остальное идет на самокрутки.

Корреспонденции Гургена обращали на себя внимание точностью языка, ясностью мысли. Даже, казалось бы, сухие информационные сообщения под его пером становились интересными. Не удивительно, что в редакции армейской газеты его заметили.

В начале марта Гургена вызвали в политотдел армии. Этому предшествовал приезд в батальон связи редакционного работника из армейской газеты. Офицер встретился с Гургеном, дружелюбно побеседовал, обсудил темы предстоящих выступлений. На прощание сказал: «Вы у нас числитесь одним из лучших и активных военкоров…» И вот теперь — вызов в армию. Начальник политотдела был краток: — Мне доложили, что вы хорошо пишите. Кое- что я и сам читал. Словом, в вас заинтересован редактор…».

Предложение было заманчивым: перейти в армейскую газету, взамен выбывшего по ранению корреспондента.

— Хотите подумать или будем решать сразу? — Спросил начальник политотдела.

Гурген понял, что ему дается шанс, может быть один из тысячи, чтобы определить свою дальнейшую судьбу. Отказываться было бы глупо: ведь он мечтал после школы поступить в литературный институт. Значит, только в газету. И думать тут нечего. Он дал согласие.

Покидая кабинет, в дверях неожиданно столкнулся с девушкой. Что-то мелькнуло знакомое в облике. Спросил у порученца: «Кто такая?» Офицер понимающе улыбнулся, очевидно, подумал: «Не ты первый» и сказал: «Наша переводчица, Валентина Федорчук».

Мартиросян не придал значения этой мимолетной встрече. Но позже неожиданно испытал желание увидеть ее снова. На следующий день он под каким-то предлогом зашел в штаб, где работала Валя, но не встретил. Прошло еще несколько дней, Гурген упорно искал встречи. Он знал, что у переводчицы много знакомых, может быть больше, чем допускал. Он понимал, что она обращает на себя внимание многих офицеров привлекательной внешностью. Этого отрицать Мартиросян не мог. Она действительно была хороша. Не ко всем девушкам идет военная форма. К ней шла. Гимнастерка и юбка из американской светло-зеленой ткани. Стройные ноги были обуты в аккуратные хромовые сапожки, а поясной ремень, стягивающий талию, подчеркивал высокую грудь. Пышные светлые волосы падали на плечи, заслоняя погоны рядового состава. Но лицо! Вот что запало в память. Гурген не мог забыть ее быстрого взгляда. Было в нем что-то неуловимо близкое, хорошо ему знакомое. Так откровенно, почти дерзко смотрела только Карине. Но Карине уже в прошлом.

Теперь Гурген не врал себе, что хочет видеть Валю. Он даже решил написать матери, что о Карине последнее время не думает. Это была правда: зачем обращаться к прошлому, если оно не возвращается в будущем. Но вовремя спохватился, боясь причинить ей боль: мать была привязана к Карине, смотрела на нее как на будущую невестку.

В письмах к матери кратко сообщал новости. В одном — чтобы зашла в военкомат получить денежный аттестат, знал, что она с сестрой живет в нужде. В другом — что повысили в звании. Но ни в одном — ни слова о Карине. Для чего? Теперь он не боялся ее потерять, потому что нельзя потерять то, чего нет. О гибели думать не хотелось. А тут так получилось, что он стал чаще видеть переводчицу — иногда одну, а нередко с офицером, сопровождавшим военнопленного. При встрече здоровались, обменивались улыбками, редко фразами вроде «Как дела?», «Что пишут из дома?» и расходились по своим делам. И все-таки время сблизило их настолько, что после капитуляции Румынии, где была расквартирована армия, Гурген осмелился пригласить Валю на концерт фронтовой бригады с участием Шульженко.

Был конец апреля. Война близилась к завершению и боевые действия в Румынии, носившие очаговый характер, практически прекратились. Весна буйствовала на улицах Бухареста: распустились деревья, островки клумб привлекали внимание бог весть как сохранившимися цветами. Стало людно в магазинах, появились первые очереди. Постепенно на освобожденной земле мирная жизнь вступила в свои права.

В день, когда была объявлена безоговорочная капитуляция Германии, Гурген по случаю приобрел небольшой букет роз и преподнес его Вале. В эти мгновения, когда они стояли и улыбались друг другу, Гурген думал, что Валя — самая прекрасная женщина на свете. Он с жадностью рассматривал каждую черточку ее лица, будто хотел запомнить навсегда. Гурген, до этой минуты сомневающийся в том, а не опережает ли он события, все же совладал с волнением:

— Валя! — Сказал он, глядя прямо в ее широко раскрытые глаза. — Я люблю тебя. Будь моей женой!

Это было так неожиданно, что она не нашла ничего лучше, как сказать: «Но мы еще так мало знаем друг друга?!»

— Предрассудки! — Возразил Гурген: — у нас будет много времени, чтобы узнать лучше, но уже в семейной жизни! — И совсем серьезно: — Я тебя все равно никому не отдам!

Видимо, решимость Гургена произвела впечатление. Валя с улыбкой подала ему руку и сказала: — Ну, если никому не отдашь — тогда согласна!

Он порывисто притянул ее к себе и поцеловал. В эту минуту для него в мире существовала только Валя.

Браки на фронте заключались редко, в основном неофициально. Но все же случались, особенно в верхах. Теперь они жили вместе в выделенной квартире, пустовавшей после бегства хозяев, для которых режим новой власти оказался неприемлем. Валя была рядом и в доброе будущее верилось легко. Так счастливо продолжалась семейная жизнь. Вскоре начался вывод советских войск из Румынии. Валя призывалась во время войны из Москвы, где жила у родителей.

Теперь, демобилизовавшись, она приехала к ним вместе с Гургеном, который получил назначение в одну из военных газет. Событие это имело приятное продолжение: Гургену было присвоено звание «капитан», а через три месяца родилась первая дочка. Имя дали Аленушка. Счастливые родители все свободное время отдавали девочке. Ей же доставалось самое вкусное и питательное из того офицерского пайка, который получал Гурген. Остальные в доме жили как все — с желанием не только сытно пообедать, но и как-нибудь поужинать.

Из писем от матери, продолжавшей жить со своей сестрой, Гурген знал, что, несмотря на аттестат, они все-таки нуждаются. Он стал пересылать им свои гонорары, которые добывал каторжным трудом. Он хотел видеть мать, испытавшую так много горя, сначала потерявшую мужа, а в войну, разлученную с сыном. Еще в 37-м году арестовали отца — второго секретаря райкома. Ночью был обыск. Ничего не нашли, но вещи разбросали. Наутро, после ареста, мать обнаружила, что у Гургена слегка поседели виски. Отец так и не вернулся, а четырнадцатилетний Гурген летом подрабатывал на местном механическом заводе, все же как-никак помощь матери. Бросить школу мать категорически запретила, но с той поры каждое лето Гурген где-нибудь работал. Думая о матери, он вспоминал все прожитые с ней годы и поражался мужеству и стойкости этой женщины. Совсем редко, все же вспоминал Карине: она была его прошлым, но теперь таким далеким. Он надеялся, что Карине все-таки жива, но почему о ней нет никаких известий — терялся в догадках: ведь с начала войны прошло около десяти лет.

Надо быть съездить, повидаться с матерью. Может быть так и след Карине обнаружится. Но отпуска военным не разрешали. Незаметно прошел еще один год, а с ним в дом пришла новая радость: в семье Мартиросян родилась вторая девочка. Назвали Лаурой.

Гурген готовился в академию. Намеривался поступить на факультет журналистики. В газете дали «добро» и теперь вечерами напролет он восстанавливал знания за десятилетку. Трудолюбие всегда помогало Гургену. Помогло и на этот раз: он на удивление легко сдал вступительные экзамены и был зачислен на первый курс факультета журналистики. Перед началом занятий академия все-таки предоставила слушателям краткосрочный отпуск, и это событие стало настоящим праздником для офицеров, разлученных с родными войной.

Гурген тут же решил ехать к матери. О самолетах тогда не думали: гражданская авиация только начинала оживать после войны, и билеты стоили дорого, а главное, их невозможно было достать. Он занял на железнодорожном вокзале очередь к военному коменданту, дававшему разрешение на покупку билета. Неожиданно кто-то его дернул за рукав. Мартиросян, обернулся и увидел капитана, который понял, что его не узнали, и снял фуражку. Гурген обомлел: перед ним стоял Петька Курихин.

— Привет, Гурген! — И протянул руку.

Чем-то родным повеяло от этой встречи. Гурген порывисто пожал руку: — Здорово!

— Ты откуда и куда? — Спросил Петьку.

— Из родных краев в Забайкалье!

— Служишь?

— А как же. Карабкаюсь по служебной лестнице!

— Вижу. Растолстел больно.

— От харчей хороших!

— Где ж их берут?

— По хозяйственной части служу, понятно?

— Как не понять! — Гургена вдруг охватила неприязнь к этому самодовольному, упитанному капитану. Но он подавил в себе желание прервать разговор. Его интересовало, что нового в родных краях, откуда с таким счастливым видом вернулся Курихин.

— Что там, на родине? — Спросил, меняя тон на деловой.

— А что? Все своим чередом. Между прочим, видел Карине. Тебе она по-прежнему не безразлична? — спросил насмешливо.

Гурген увидел перед собой прежнего Курихина. Былая антипатия вернулась к нему: — Рассказывай, что с ней?

— Встретишь — не узнаешь. — Ответил с улыбочкой. — Помнишь, какая вся из себя была? Ничего не осталось. Старуха и все!

Петькины слова обожгли Гургена. Он весь налился гневом: «Как смеет этот самодовольный тип разговаривать с ним о Карине таким хамским тоном?»

— Ты все сказал? — Резко спросил Гурген.

— А чего еще ты хочешь? — развязно процедил Петька.

— Тогда прощай! Моя очередь подходит!

Не протянув руки, Гурген пошел к окошку коменданта. Случайная встреча принесла одни огорчения. Он терялся в догадках, что же произошло с Карине? «Ну хорошо, что жива» — решил он немного успокаиваясь.

Трое суток в общем вагоне, в духоте, с набором всех запахов — от чесночной колбасы до просыхающих портянок — Гурген перенес спокойно. Мучили только догадки о том, что ждет его в родительском доме. А Карине? Она неожиданно выплыла из небытия и снова стала осязаемой. На стук дверь открыла мать. Сын сжал ее хрупкое тело в объятьях. А мать все причитала: «Наконец-то! Наконец! Живой! Слава Богу!» Она осыпала его поцелуями, прерываясь, чтобы рассмотреть дорогие черты. Тетка стояла рядом, утирая слезы.

— А ты поседел, — говорила мать, едва сдерживая рыдание и, гладя по курчавой голове. — Дома отоспишься и воспрянешь духом.

— Не удастся, мама, — как можно мягче сказал Гурген. — Отпуск короткий, — всего неделя. — Но ничего, — ободрил он. — Все будет хорошо!

Когда мать немного успокоилась, Гурген позволил себе спросить о Карине: — Я знаю, она здесь. Мне уже сказали. Так что с ней?

— Всего два месяца, как приехала, — со вздохом ответила мать. — А не писала потому, что не хотела портить тебе жизнь. Она узнала, что ты женат. И про дочек тоже узнала. Когда была у меня, сказала:

«Пусть хоть он будет счастлив!»

— Как она выглядит?

— Плохо, конечно. Как может выглядеть человек, проведший несколько лет в лагерях? Она в плену была!

Больше Гурген не мог слушать. Он порывисто встал: «Извини, мама. Я скоро!» И выбежал из дома.

Спустя полчаса он был у двери так знакомой ему квартиры. Она открылась, и Гурген не поверил своим глазам. Перед ним стояла пожилая, поседевшая женщина. Вдоль тела, как плети висели руки. Она молча смотрела на офицера, лицо которого ей было знакомо до боли.

Гурген не мог оторвать взгляда. Несомненно, это была Карине, но как она изменилась, куда делись пышные волосы, задорный блеск глаз?

Не спрашивая разрешения, Гурген переступил порог и вплотную подошел к Карине.

— Здравствуй!

— Здравствуй, — ответила тихо. Он взял ее руки и прижал к губам.

— Не надо, Гургенчик, — простонала Карине. — Ты видишь, что со мной стало? — И слезы наполнили ее глаза. — Это хорошо, что ты пришел: мне многое нужно сказать тебе.

Присели к столу. Гурген не отпускал ее руку, ловил каждое слово.

— Ты офицер, в чине майора. Я рада за тебя. Мама мне рассказывала, что поступил в академию. Это прекрасно. А у меня иное положение: я из заключения и не могу компрометировать тебя… Она заплакала: не имею права мешать тебе жить. У тебя все определилось, все ясно. — Она смахнула слезы, — а у меня столько причин держаться от всех! Ведь даже паспорта нет. Только справка… Я живу в постоянном страхе — потому, что людям дано право говорить с такой, как я, как с отверженной. — Она порывисто вздохнула.

— Ты ошибаешься! — Воскликнул Гурген, потрясенный услышанным. Слова Карине болью отозвались в его душе. Он готов был на все, чтобы доказать ей, что она ошибается, что все плохое позади, что теперь у нее будут права гражданства и никто ни в чем упрекнуть ее не сможет!

Он встал, подошел вплотную: — Сколько сил дано человеку, чтобы выдержать такое?

— Не знаю… — ответила Карине и попросила его сесть. — Я тебе еще не все сказала… После того, как тебя призвали в армию, я поступила на курсы медсестер и через два месяца была направлена в действующую армию. Это был полевой госпиталь. Происходило все на киевском направлении. Наши бились насмерть… без техники, артиллерии, почти голыми руками. Все время бомбили — с утра до ночи. В госпитале персонал не спал круглыми сутками: раненых оперировали сразу на нескольких столах, днем и ночью. Мы падали от усталости, но помощь оказывали непрерывно. К середине сентября, кольцо, в которое нас загнали немцы, сомкнулось. — Ты не представляешь, сколько людей погибло. А был бы вовремя отдан приказ оставить Киев, — этой трагедии не случилось бы. Наш госпиталь фактически уничтожили. Боясь плена, несколько десятков человек из числа медперсонала,

попытались перейти линию фронта. Меня контузило во время бомбежки, и как мы оказались на нашей стороне, я просто не помню. Спасибо ребятам: не бросили. Пришла в себя, когда оказалась под арестом. Офицер СМЕРШа, плюгавенький такой, все требовал от меня признания, что я была в плену. Я объясняла, что в плену ни я, никто из группы не был, что пробивались к своим. Но меня не слышали. А через двадцать дней я была уже в Сибири в лагере для военнопленных. Осталась жива потому, что взяли работать в медпункт. Так что могли не встретиться.

Карине замолчала, с тревогой взглянула на Гургена — поверил ли? И уже более спокойно: — просто чудо, что я сейчас сижу перед тобой. Видно, богу было угодно, чтобы я еще раз увидела тебя.

— Почему еще раз? — Переспросил Гурген. В голосе послышалось недоумение. — Мы встретились не для того, чтобы снова расстаться…

— О чем ты говоришь? — Воскликнула Карине. — У тебя семья, дочери! — Теперь это невозможно.

— Но я не могу оставить тебя! — Жестко сказал Гурген. — Жизнь так несправедливо обошлась с нами. Разве мы не имеем право на счастье?

— Счастье за чужой счет? — Спросила Карине.

— Наше счастье, за наш счет! — Отозвался Гурген. Он снова поднялся. Она тоже встала из-за стола, подошла к туалетному столику и посмотрела на собственное изображение в зеркале. «Что со мной стало? Я сама себе противна…»

— Для меня ты прежняя, любимая Карине! — Воскликнул Гурген.

В ее взгляде появился упрек: — Разве тебе можно верить?

— Зачем ты так! — сказал. Он приблизился вплотную, взял обе ее ладони в свои и стал с жаром целовать. — Помнишь, ты говорила, что я твоя судьба? Как же можно отказываться от собственной судьбы?

— Я потерялась. Даже сейчас, когда вижу тебя и самая счастливая, — не могу ощутить себя прежней. — Карине подняла на Гургена глаза, в которых замер вопрос: «Что же нам теперь делать?»

Вместо ответа Гурген поднял Карине на руки. От нее исходил такой знакомый запах ее тела, что его слегка зашатало. Он почувствовал, что теряет власть над собой. Бережно положив ее на кровать, Гурген припал к ее губам. Эта женщина, которую он желал всю свою жизнь, должна принадлежать ему. И вместе с ней Гурген все дальше опускался в глубины чувственности.

Они встретились на следующий день и опять испытали блаженство. Перед уходом Гурген вынул из кармана маленькую коробочку. Он попросил Карине открыть ее. На бархатной подушечке лежало золотое кольцо с рубином, на внутренней стороне которого гравер вывел: «Любовь моя, Карине». Он бережно одел взволнованной женщине кольцо и сказал:

— Если сможешь — никогда не расставайся с ним. Мы еще будем вместе.

— Гурген вернулся в Москву со смешанным чувством: он заново во всех подробностях перебирал в памяти встречу с Карине, но возникшая на сердце тяжесть, мешала спокойно осмыслить все, что случилось. Он пытался разобраться в своих чувствах. Был ли он виноват перед женой? Внутренний голос подсказывал, что измены не совершал. Произошло неизбежное: судьбе было угодно соединить их за ту верность и любовь друг к другу, которую они пронесли через всю жизнь, пока та же судьба, словно устав ждать, когда же, наконец, состоится встреча, разъединила их.

Внешне отношения с Валей были прежними, — ровными, спокойными. Но себя обмануть невозможно: Гурген ждал писем от Карине, ждал с душевным трепетом и тот факт, что их все не было, заставлял его нервничать. И все-таки оно пришло. Гурген получил его до востребования спустя месяц после разлуки с Карине. Он поспешно вскрыл конверт, и все внутри замерло от угнетавшего его подозрения. Прочтя первую фразу, он понял, что предчувствие его не обмануло.

Прошло тридцать лет. Гурген в чине полковника занимал кресло главного редактора одного из военных журналов. Один за другим ушли родители Вали. А совсем недавно он похоронил мать, которую тетка привезла к Гургену на побывку, а потом сын прописал ее у себя. Оборвалась последняя ниточка, связывавшая его с родным домом, где провел детство и юношество, откуда был призван в армию.

Время «позаботилось» и о внешнем виде Гургена: когда-то курчавый, с густой шапкой волос, он поседел, а со лба до затылка заблестела лысина. Он ссутулился. Начало барахлить сердце: пилюли стали обязательным ежедневным дополнением к рациону. Прихварывала Валя. Одна радость осталась в доме — два внука. Обе дочери жили отдельно, и жизнь родителей их волновала еще и потому, что дети находились на попечении стариков.

Страна переживала трудное время, и это сказывалось на бюджете семьи. Но дети, а теперь и внуки, ни в чем не нуждались. И поэтому можно было говорить, что в доме за последние годы мало что изменилось.

Валя была давно на пенсии, и на ней лежало хозяйничанье по дому. Ей же приходилось больше, чем другим членам семьи заниматься внуками, которые, как многие дети, гуляние предпочитали просиживанию за домашними уроками. Гурген мог позволить себе побыть с ребятишками только в воскресные дни. Все остальное время пропадал в редакции, а вечерами еще засиживался за правкой материала.

Однажды, в редакцию поступило письмо, обратный адрес которого привлек внимание Гургена. От него повеяло чем-то далеким и знакомым. Гурген вскрыл конверт. Текст был напечатан на машинке.

Гурген мысленно перенесся в родную школу, разом вспомнил выпускной вечер и почувствовал, что очень хочет этой встречи. Дома сказал, что хотел бы поехать, тем более что еще ни разу не использовал полагающийся ему, как участнику и ветерану войны, бесплатный проезд в любой конец страны. Валя пожала плечами: «Если хочешь, поезжай. Интересно, сколько вас осталось?», и Гурген поехал.

Школа, в которой он когда-то учился, была старой постройкой и внешне никак не изменилась. Только фасад побелили. В назначенный час Гурген поднялся по знакомой лестнице на второй этаж, где в актовом зале гостей ожидали старшеклассники. Он был в военной форме с широким набором орденских планок на кителе и сразу обратил на себя всеобщее внимание. Гургена встретил директор школы, долго тряс руку, наконец подвел к группе приглашенных и представил. Его узнали сразу, несмотря на отсутствие привычной шевелюры. Посмотрели с уважением. Оказалось, что приехало только шестеро. Многих вообще уже не было в живых. Вспомнили Карине. Кто-то сказал, что она умерла год назад, но никто из бывших выпускников на похоронах не был. Гургену стало не по себе. Весь вечер прошел для него как в тяжелом сне. Пришлось выступить. Вспомнил о школьном товариществе, о тяготах войны, необходимости приобретения твердых знаний. Но чувствовал, что говорит деревянным языком, недоходчиво и неинтересно. Он получил облегчение только после того, как вечер завершился, и удалось остаться наедине со своими мыслями.

Гурген испытал острое желание узнать подробности последних лет жизни Карине. «Может быть, кто-то жив из семьи? Ну хоть что-нибудь ему расскажут?»

Следующий день оказался воскресным. «Значит можно кого-нибудь застать на месте». Гурген посмотрел на часы. Стрелки показывали пятнадцать с четвертью. Он быстро нашел дом и вошел в подъезд. Протянул руку к звонку, нажал и замер. Скрип открываемой двери вывел его из оцепенения. Гурген увидел перед собой рослого мужчину лет сорока, с симпатичным, безусым лицом.

— Вам кого? — Спросил мужчина, с интересом разглядывая пришедшего: полковники в их доме еще не бывали.

— Видите ли, — - начал Гурген. — Вчера в школе, где когда- то училась Карине, на вечере выпускников 1941 года, мне сказали, она в прошлом году умерла…

— Входите, что же вы остановились в дверях, — сказал мужчина и отступил, пропуская Гургена в квартиру. Потом крикнул: — Сусанна! Это к тебе, по поводу твоей матери!

Из комнаты вышла миловидная женщина, лет тридцати, с пышными волосами, покрывавшими ее плечи. Ее большие, темные глаза с удивлением уставились на Гургена.

— По поводу мамы? — Переспросила она. — А что именно вас интересует? Впрочем, что мы тут стоим, пройдите в дом.

— Только вчера я узнал, что Карине умерла. Мы вместе учились, дружили, строили планы на будущее — собирались поступать в московские вузы… Я бы хотел знать подробности ее жизни в последние годы. И еще, очень бы просил показать ее могилу, если это возможно. Хочу положить цветы… Завтра я улетаю и вряд ли смогу побывать здесь еще раз…

— Я ее дочь, — сказала Сусанна. — И постараюсь вам помочь. — Она с пониманием отнеслась к человеку, которому не безразлична судьба ее матери. — Вы знаете, — обратилась она к Гургену и впервые за все время разговора улыбнулась (Гурген был готов поклясться, что так улыбалась только его Карине), — Я съезжу с вами на кладбище, а по дороге поговорим. Вы не возражаете?

Гурген от души поблагодарил и поднялся.

— Сейчас, минутку. Я приведу себя в порядок, — и обратилась к парню: — Займи гостя. Кстати, может быть, ты подвезешь нас, машина-то под окнами?

Мужчина оказался, как и предполагал Гурген, мужем Сусанны.

— Давид! — Представился он. Они познакомились.

Занимая гостя, Давид рассказал, что он инженер, но работы по специальности нет.

— Повезло, что нашлось место шофера. Гаража тоже нет. — Вот и караулю, — добавил с улыбкой.

Вышла Сусанна. Сказала, что готова, и все поднялись. Машина оказалась грузовой, но на три места в кабине.

Давид вел грузовик молча, давая возможность жене рассказывать полковнику о матери.

— Мы всю жизнь были вдвоем. Мама говорила, что отец, геолог, погиб в экспедиции, когда я была совсем крошкой. Первым мужчиной, появившимся в нашем доме, был Давид: я рано вышла замуж. Но очень счастлива. — Сусанна бросила взгляд на мужа. Он не услышал или сделал вид, что не разобрал за шумом мотора. Она продолжала: — Мама много болела последнее время. Пришлось бросить работу — была медсестрой. Умерла от инсульта. В прошлом году похоронили. Она замолкла. Видно, ей тяжело давались воспоминания. Через полчаса пути машина подошла к воротам кладбища. Гурген купил охапку живых цветов у сидящих старушек и вдвоем с Сусанной пошел по утоптанной дорожке, по обе стороны которой стояли металлические изгороди с каменными плитами у основания могил. Давид остался сторожить машину. Гурген нес цветы. Мысли его были далеко. Оба молчали. Стало чуть смеркаться. В горах сумерки наступают быстро, и следовало поторапливаться. Наконец, они подошли к могиле, обнесенной оградой. На камне Гурген увидел фотографию Карине. Сердце забилось чаще. Она была в белом, волосы разметались по плечам, а на устах застыла знакомая улыбка. Никаких слов на камне. Только имя и даты.

Гурген не смог сдержать слез. С возрастом он стал сентиментальным. Он бережно разложил цветы на весь могильный холм, распрямился. — Здравствуй… — прошептали губы.

Сусанна подошла к Гургену и взяла его руки в свои. Участливо спросила: «Вам плохо?»

— Нет, нет, — отозвался поспешно. Все в порядке.

— Вы, наверное, хорошо знали маму? — спросила тихо Сусанна.

— Да, — ответил Гурген. — Мы были очень дружны. И тут его взгляд упал на руку Сусанны, где на одном из пальцев увидел кольцо с небольшим рубином. И окаменел. Но потом взял себя в руки:

— Откуда у вас это кольцо?

— От мамы. Незадолго до смерти она одела его мне на палец, сказала, что это память об отце и просила никогда с ним не расставаться. Она всегда говорила, что любила отца больше жизни.

— Я могу его посмотреть? — Вдруг осипшим голосом спросил Гурген.

Сусанна сняла и передала кольцо. Гурген поднес к глазам. На внутренней стороне прочел: «Любовь моя, Карине». Его пошатнуло. Он взялся за плечо Сусанны, поднял на нее еще влажные от слез глаза, и вдруг с непостижимой силой вырвалось из глубины груди болью его сердца — «Доченька!»

Он обнял Сусанну, прижал к себе. Сомнений не оставалось. «Доченька, доченька!» — Шептали губы.

Сусанне передалось состояние этого человека, ставшего в считанные мгновения самым родным и близким. И, не слыша своего голоса, произнесла: «Папа!»

Они стояли обнявшись, смахивая набегавшие слезы. Гурген говорил торопливо, словно боялся, что не успеет сказать самое важное:

— Ты не поверишь, как тяжело было жить после нашей последней встречи. Я очень любил маму. Пронес это чувство со школьной скамьи. Случай помог, и мы встретились после войны. Она узнала, что у меня семья и, когда я уехал — перестала писать. Она не отвечала ни на одно письмо: хранила мою семью. Но я не знал, что ты родилась. Это многое могло изменить. Однако она упорно молчала. Я не знал, что думать. Мне не с кем было поделиться, чтобы облегчить душу и совесть. Теперь есть ты. Ты поймешь меня. Ты обязательно поймешь!

Солнце опустилось за горы, вмиг погрузив окрестности в полумрак. И только две одинокие фигуры неподвижно стояли у ограды, обняв друг друга, пока загустевшая мгла южной ночи полностью не поглотила их.

ВСТРЕЧА

Как-то вечером зазвонил телефон. Совет ветеранов дивизии, освобождавшей город Николаев на Украине, приглашал на традиционную встречу фронтовиков. Я поблагодарил, но приехать не обещал из-за плохого самочувствия. Телефонный разговор невольно взволновал, вернул в прошлое, которое, впрочем, забыть никогда не мог с того памятного утра в марте сорок четвертого, когда и произошла эта самая встреча.

Шли бои за Николаев. Дивизии били немца уже под городом. Кругом грязь непролазная: ногу вытащишь — сапог остается. Артиллерийские орудия перевозили на лошадях. В общем — жуть. Оттого наступление шло вяло. Но шло.

Всю операцию — со взводом, по грязи. На плечах громоздкие американские радиостанции, полученные по ленд-лизу. И вперед, за наступающими частями.

К ночи бой затих. Мы как раз оказались у околицы какой-то деревни. Развернули рации в контрольный срок, получили разрешение оставаться на месте и скорее в первую же хату, сушиться. А там печка натоплена, а с печи три пары испуганных детских глаз на нас смотрят. Видно, под немцем не сладко было.

Хозяйка сама на печи с ребятами и предлагает кипятку: «Исты нэма ничого». Мы дожевали остатки сухого пайка, запили кипяточком. Немного хлеба и сахар протянули ребятам в руки и под нескончаемые слова благодарности хозяйки завалились на солому, разбросанную по глиняному полу. Оставили дежурного по связи, а сами тут же забылись в тяжелом сне.

Не знаю, сколько удалось поспать, только меня поднял сильный стук в дверь. При свете коптилки увидел капитана-танкиста, вошедшего в хату. Он осмотрелся и хрипло спросил: «Кто старший?»

Я ответил.

— Ну, вот что, лейтенант, — глянув на мои погоны, заявил он. — Мои танки неподалеку, в посадке. Утром на марш и в бой. А сейчас пришлю сюда солдатиков поспать. Так что собирайся! — Голос звучал властно, будто и не капитан был передо мной, а сам командир дивизии. Тон его меня разозлил.

— Это как понимать? — вступился я за спящих радистов. — У меня что, не люди? Значит так, ребят я будить не дам и сюда никого не пущу! — заключил я, не скрывая раздражения.

— Зарвался, лейтенант! — загремел капитан.

Кое-кто из связистов приподнялся на локте, ожидая развязки.

— Мы вторые сутки без отдыха, тебе это что-нибудь говорит?

— Мне о своих думать надо! — отрезал я, спиной чувствуя поддержку подчиненных. — Ищи другую хату. В общем, разговор кончен!

— Значит не пустишь? — менее уверенно спросил танкист.

— Значит — нет! — ответил я, подходя к двери, чтобы закрыть за офицером.

И он ушел. Исчез в темноте. Я завалился на солому, но сна, несмотря на усталость, уже не было. Не помню, сколько прошло времени: все-таки, я забылся. За оконцем, наполовину заложенным тряпьем, было по-прежнему темно. Только где-то неподалеку заводили танки. Один, другой, третий… Спустя какое-то время, рев усилился, видно, танки строились в походную колонну, потом все стихло… Я стал поднимать команду.

В ту ночь ребята хоть немного отдохнули, просушились. На рассвете двинулись дальше, следя за сигналами. Наступление, прерванное ночью, снова набирало темп.

Уже рассвело настолько, что сквозь дымку на горизонте угадывались очертания пригородов Николаева. Мы двигались по танковой колее, которая вдруг нарушилась. Значит на этом рубеже была дана команда развернуться в боевой порядок.

Взвод продолжал месить жирный чернозем, стараясь не отрываться от наступающих частей. Связались, как было условлено еще раз, потом еще, и снова вперед, пока не наткнулись на два подбитых танка, оказавшихся рядом. Подойдя ближе, я увидел, как из люка первой машины свесилась рука, сведенная смертельной судорогой. На крыле второй застыл танкист в неестественной позе. Лицо его было повернуто ко мне, и я увидел глаза, устало смотревшие в небо. Я опешил, сомнений не оставалось: это был капитан-танкист, который всего несколько часов назад требовал, чтобы я освободил ему хату.

Мозг словно обожгло: я вспомнил ссору до каждого слова. Я подошел вплотную к капитану и закрыл ему глаза. Связисты торопили. Где-то впереди затихал бой. До слуха все реже доносились орудийные залпы. Наступало время контрольной проверки связи-

Вот и вся история. Только одна беда: ведь прошло больше полувека, а я никак не могу забыть встречу с капитаном-танкистом и то, как обошелся с ним, не дав выспаться перед смертью.

ВОВКИНЫ ХУДОЖЕСТВА

Вовке всегда что-нибудь нужно. И по этой причине у него только одни неприятности.

На днях, например, движимый неиссякаемой энергией, Вовка вновь попал в беду: разыгрывая во дворе хоккейную комбинацию, он одним ударом поразил сразу два соседских окна. Дворник

— дядя Митя был сбит с толку: обычно бьют одно, а этот мерзавец умудряется — два. «Родителев жалко — люди хорошие…» Однако пострадали не только стекла, но и Вовкино самолюбие, так как он битый час простоял в углу, искоса поглядывая на ремень, который, по утверждению отца, давно скучает по Вовке. И бог его знает, чего бы еще ни натворил наш деятель, если бы не случай. Судьба Вовки была решена в тот самый вечер, когда он стоял в углу дольше обычного.

— Это все тлетворное влияние улицы, — тихо сказала мама.

— Сегодня окно, завтра чей-нибудь глаз, а послезавтра… — мама перевела дыхание и умолкла. Продолжать она не решилась.

— Надо прививать ребенку добрые начала, — внушительно изрек папа и с уважением посмотрел на ремень. — Разве что эстетикой на него повлиять? Пусть походит по музеям, может и наберется чего путного. А для начала поручи его Марии Ивановне.

Мама не возражала. Она только не верила, что на Вовку вообще что-то может повлиять.

Мария Ивановна — соседка по квартире, служившая смотрителем в одном из залов художественной галереи, охотно приняла предложение Вовкиных родителей и пообещала завтра же взять с собой ребенка на работу. И черный день настал… Так, во всяком случае считал Вовка. Но неожиданно для него все обернулось удачей. И Вовка понял это сразу, как только переступил порог выставки.

Среди прочих полотен в залах экспонировались работы известного на Западе абстракциониста. Раньше Вовке никогда не приходилось видеть что-либо подобное. Он долго разглядывал замысловатую фигуру из трех продольных и двух поперечных разноцветных палок со сломанной пружиной посередине и пытался догадаться, чем может питаться художник, если то, что Вовка видит, и есть его автопортрет.

Потом Вовка круто склонил голову набок. Теперь поперечных палок было три, а продольных — две, а пружина встала на попа. Вовка даже улучил минутку, когда поблизости никого не оказалось, и посмотрел на портрет снизу, через расставленные ноги, стоя спиной к картине. Но загадочный автопортрет по-прежнему не раскрыл своего лица. Вовка разочарованно вздохнул и перешел к следующей картине.

Вечером Вовку трудно было узнать. Он был тих и задумчив. Мама не на шутку всполошилась, даже предложила измерить температуру. Только папа хранил ледяное спокойствие.

На другой день Вовка снова увязался на выставку за Марией Ивановной. Он долго топтался в углу, где висела знакомая картина, что-то обдумывая и прикидывая.

Дома он опять был необычайно сговорчив и послушен. Ко всеобщему удовольствию, он тщательно вымыл руки перед ужином и даже почитал вслух без напоминаний. Но потом что-то долго мастерил в своих владениях за шкафом.

К следующему походу в музей Вовка даже подстригся, чем вызвал полное недоумение родителей.

И снова в выставочном зале он долго вертелся у автопортрета, рядом с которым появилась новая картина под названием «Вечер». Затем Вовка разыскал книгу отзывов и не очень уверенным почерком написал: «Мне очень нравится картина, которая называется „Вечер“. Вова К., 9 лет».

Довольный успешным завершением своей затеи, Вовка, взволнованный, не дождавшись Марии Ивановны, ушел домой.

Через несколько дней он опять держал в руках книгу отзывов. Долго листал страницы, вчитываясь в каждый текст, и, наконец, нашел то, что искал. С трудом разбирая запись, он прочел отзыв на картину «Вечер»: «…даже ребенок, со свойственной ему непосредственностью, сумел удивительно тонко подметить необычайно емкую цветовую

гамму, создающую неповторимый колорит весеннего вечера… Это ли не подтверждение успеха художника, всеобщее признание его таланта?..»

Вовка немедленно переписал вещие слова. Домой он вернулся озабоченным. Непонятные слова требовали расшифровки. Но старания мамы разъяснить их смысл оставили Вовкину просвещенность на прежнем уровне. Но главное он понял: быть хорошим художником трудно, для этого нужно иметь талант. И Вовку это вполне устраивало — другого он и не хотел услышать. Остаток дня он провел во дворе, гоняя шайбу. А спустя час, за разбитое стекло Вовка был доставлен домой дворником дядей Митей. Хмыкнув в кулак, тот доложил, что дела этого, при всем уважении к родителям, так не оставит, поскольку у всех дети, как дети, а этот обязательно чего-нибудь да вытворит.

Потом дворник ушел, а Вовку вызвал на беседу отец. Она не предвещала ничего хорошего. Это сразу можно было понять по папиному лицу, но Вовка решил дать бой первым. Он отступил на шаг и твердо сказал:

— Детей бить нельзя, тем более талантливых.

— Талантливых, говоришь? Да я за твой талант крошить стекла половину получки отдаю. А ну, снимай штаны, паршивец!

Вовка не отступал:

— Ты, конечно, можешь меня выдрать. Но я прошу последнее слово.

Отец оторопело уставился на сына. А Вовка уже протягивал свою тетрадку:

— Здесь кое-что обо мне, — добавил он не без гордости. Отец недоверчиво посмотрел на каракули сына: «…даже ребенок со свойственной ему непосредственностью, сумел удивительно тонко подметить необычайно емкую цветовую гамму…» — прочел он вслух.

— Ну и что?

— А то, — сказал Вовка, — что ребенок — я. И картина тоже моя!

Тут даже у папы опустились руки. Весь вечер он совещался с мамой, а на следующий день оба родителя стояли в выставочном зале перед небольшим, заключенным в рамку под стекло, тёмно-синим заштрихованным пятном. Оно располагалось рядом с пресловутым автопортретом и привлекало внимание многих посетителей. Вовка стоял поодаль и всем видом давал понять, что такой шедевр, как «Вечер», может принадлежать кисти несомненно выдающейся личности.

И папа вынужден был поверить хотя бы потому, что узнал рамку, в которой всегда находился портрет его деда в казачьей форме, при орденах. Сначала папа растерялся, потом почувствовал острую необходимость конфиденциально переговорить с Марией Ивановной, чтобы тайно изъять шедевр и незаметно вынести вон. Наконец, взвесив все «за» и «против», пришел к выводу, что посвящение в тайну может привести к раскрытию последнего «художества» сына и новым неприятностям. Папа нервно проглотил слюну и повернулся к Вовке: «Ну, живописец, чтобы я тебя здесь больше никогда не видел!» — Прошипел он.

На всякий случай он крепко взял сына за руку и не выпускал до самого дома. Мало ли, что еще выкинет?

МЫ СЛУШАЕМ РАДИО

— Вставай, уже время. Скоро начнется «Опять двадцать пять». — Я бужу Гошку. Просыпаться ему неохота, но упоминание о любимой радиопередаче заставляет его свесить с кровати ноги. Теперь подгонять его не нужно. Гошка умывается, подтягивается пять раз на трапеции и садится завтракать. За столом под веселые шутки и мелодии из «Опять двадцать пять» он без уговоров сметает с тарелки приготовленную бабушкой котлетку с любимой жареной картошкой и запивает чаем. Время передачи подходит к концу и, за пару минут повторив английский, Гошка одевается и, чмокнув на ходу бабушку и деда, хлопает за собой дверью.

Проводив внука, я подхожу к окну и жду, когда он, пройдя подземным переходом, появится на противоположной стороне улицы. Он знает: я не отойду, пока он не помашет рукой. Такая уж сложилась традиция. Ну, слава Богу, помахал. Я отвечаю тем же и наблюдаю, как он входит в переулок, где его ждет школа.

Гошка — само чудо природы. Ему семь, но он деловит и рассудителен. В его ясно-голубых глазах навсегда отпечаталось тайное желание нашкодить, сотворить что-нибудь такое, чтобы о нем заговорили. Иногда это ему удается. Тогда он с интересом наблюдает за нашей реакцией.

Как-то он рассыпал на полу спички и долго их собирал. — Зачем тебе спички? Ты же знаешь, что игры с огнем плохо кончаются?

— И не думаю поджигать, — вяло объясняет Гошка. — Просто у меня есть идея…

Подобных объяснений следует опасаться и напряжение уже не покидает меня. К вечеру идея обнаруживается. Что он сделал? Сущий пустяк: засунул несколько спичек во входной замок и, пришедшая вечером приятельница жены простояла минут сорок на лестничной клетке, пока я не исправил повреждение.

В другой раз мы обратили внимание на Гошкин нос: распухла одна ноздря. Что бы это значило? Выясняя причину, мы убедились, что не сможем самостоятельно вытащить из носу вишневую косточку. Помог хирург, но каких переживаний это стоило?

Помню случай, когда Гошкин пытливый ум добрался до настольных часов работы старого мастера. Массивный чугунный остов венчала фигура всадника, останавливавшего на скаку коня. Это было превосходное украшение письменного стола. Однажды я заметил, что часы стали показывать точное время только дважды в сутки, взял в руки, повернул к себе дверцей и ахнул: в систему механизма была втянута матерчатая салфетка с бахромой.

— Зачем ты эта сделал? — спросил я строго.

— Ну не нарочно же, — отозвался отрок. — Хотел прочистить, чтобы лучше шли, а салфетка втянулась…

Пришлось нести мастеру. Радости эта прогулка с полупудовыми часами через пол Москвы в единственную мастерскую, где согласились взять в ремонт, не принесла. Но обиднее всего, что через год часы остановились навсегда, а в мастерской посоветовали использовать их в качестве груза при жарке цыпленка «табака».

Гошке было уже лет десять, когда я напомнил ему об этом случае в надежде на сочувствие. Он игриво улыбнулся:

— Что ж, детей воспитывать непросто. Умей держать удары!

Бывали и не такие незабываемые дела, тоже отмеченные памятью. Правда, они имели место в более раннем возрасте. Нас с женой волновало, например, что пребывание на горшке Гошка сопровождал играми, будто не было другого времени для забав. Наши уговоры все делать последовательно ни к чему не приводили. Но отучил себя сам, и в память об этом родилось бессмертное четверостишье:

Да здравствует Гоша,

Который хороший,

Который не плакал,

Который покакал…

Но вернемся в начало истории. По моему убеждению, передача «Опять двадцать пять»

была придумана специально для Гошки: он реагировал на нее безоговорочно. И вот, однажды, не сработал будильник, и я проспал, поскольку, включив радио, услышал заключительную мелодию. Значит, до начала занятий в школе осталась совсем мало времени. Я кинулся к внуку:

— Гошенька, проспали! Вставай быстрее, можешь не подтягиваться.

На этот раз Гошку трудно было узнать: глаза не открывались, и в туалет он тащился, держа меня за руку. Бабушка сокрушенно вздыхала:

— Бедный ребенок, как мучают детей в школе, ужас! Это он опьянел от морозного воздуха, форточка была всю ночь открыта!

Ополоснувшись, Гошка все-таки проснулся, честно подтянулся пять раз и даже успел повторить стишок по-английски, который выучил накануне. На завтрак, естественно, времени не осталось. Жена причитала, что без завтрака ребенка загубим окончательно, а я, как обычно, подошел к окну. Валил густой снег, и фонари едва светили, улица казалась вымершей: людей не было видно, и только силуэт мальчишки угадывался в снежной кисее на выходе из тоннеля. Привычно помахав рукой, я машинально взглянул на часы и ахнул: стрелки показывали четыре утра.

Не помню, как одевался и что нахлобучил на голову. На босу ногу вылетел на улицу, в мгновение ока пересек ее, на тротуаре поскользнулся, больно ударил коленку и, проклиная все на свете, а раньше всего «Опять двадцать пять», старческим галопом кинулся к школе. Меня гнал страх за мальчонку, одиноко путешествующего по ночной Москве. «Господи, только чтобы ничего не случилось, соображал я, подбегая к милиционеру, стоящему у посольства, что напротив школы.

— Ребенка не видели? — Выпалил я. — Вернее, мальчишку с портфелем?

— Был тут один отличник, ломился в школу. Так я ему посоветовал со двора…

Когда я ворвался в школьный двор, то увидел Гошку, барабанившего в дверь черного хода. Гнетущая тишина была ответом. — Гошенька! — Воскликнул я, обезумев от радости, что вижу его в полном порядке. — Идем скорее домой, родной. Еще рано и школа закрыта!

Гошка посмотрел с осуждением, но ничего не сказал. А надо бы. Взявшись за руки, мы поплелись домой. Проходя мимо милиционера, не забыли пожелать спокойного дежурства.

У открытой двери, в ночной рубашке нас ждала бабушка. Ее вид не предвещал ничего хорошего. Да я и не ожидал иного. Но обошлось: спас внук, стоявший со мной рядом в полном здравии.

Гошку, конечно, тут же уложили спать, а перед началом утренней передачи «Опять двадцать пять» он уже был полон сил, как обычно подтянулся и повторил стишок.

На следующую ночь я нашел разгадку. Как и предыдущая она сказалась для меня бессонной. Однако, игра стоила свеч, потому что теперь я точно знал, что «Опять двадцать пять» выходит в эфир дважды — раз для Дальнего Востока, другой — для нормальных людей.

СКАНДАЛ В БЛАГОРОДНОМ СЕМЕЙСТВЕ

Весной сорок девятого родилась дочка и сразу встал вопрос, куда выезжать летом.

— Как куда? — Удивилась приятельница жены — супруга Марка Фрадкина — Раиса. — Только в Переделкино! Божественное место, ребенку лучше не надо. Кстати, будете соседями: мы уже сняли дом у председателя колхоза, а у его бухгалтера еще свободно. Его сруб рядом с нашим. Торопитесь.

Кажется, судьба нам благоволила. Я тут же выехал по адресу и к вечеру вернулся счастливый: все в порядке, снял!

С наступлением лета все семейство оказалось в вотчине людей известных — членов Союза писателей и композиторов. Некоторые из них только начинали осваивать превосходные Переделкинские места, другие уже обустроились и даже переехали из московских квартир на постоянное жительство.

Надо сказать, что наша изба вместе с домом председателя колхоза, выходила на пруд. Чтобы попасть в наши дачные чертоги, надо было от станции Баковка пройти лесом до нового поселка, который еще застраивался. Небольшой спуск по грунтовой дороге, ведшей прямо к пруду, обрывался у мостика, служившего не только запрудой, но и чем-то вроде раздела между старым и новым Переделкино. За ним начинался главный поселок писателей. Здесь внимание привлекали дачи именитых литераторов — К. Чуковского, К. Паустовского, Б. Пастернака, известного поэта — лирика С. Щипачева, другие.

Высокие заборы скрывали от посторонних глаз жизнь маститых писателей, поэтому встреча с ними могла произойти чисто случайно. Со мной так и получилось. Но об этом позже.

Не доходя до мостика, на пологом косогоре возник упомянутый дачный поселок. Здесь уже приобрели небольшие домики известные в творческом мире люди — оператор Роман Кармен, композитор Сигизмунд Кац, поэт Алексей Фатьянов, некоторые другие. Те, кто пока ничего не имел, старались снять, чтобы провести лето среди знакомых. Многие друзья Фрадкина навещали его, а, стало быть, проходили мимо снятой нами хаты. Когда Марк забегал к нам и засиживался, то приходили и гости. Спустя месяц я уже многих знал просто по имени.

У самого поворота на наш пятачок, у дороги, стояло казенное заведение грязно-серого цвета под названием «Голубой Дунай». Здесь можно было встретить кое-кого из знаменитостей. Бывшие фронтовые корреспонденты, руководители армейских ансамблей, как, например, Марк Фрадкин, нередко заглядывали сюда, чтобы на ходу опрокинуть одну-другую рюмочку или запастись спиртным, продававшимся втридорога.

И Алексей Фатьянов — могучего сложения мужчина с копной светлых, непокорных волос, и степенный, самоуверенный Марк Фрадкин, и композитор Сигизмунд Кац, кругленький, полненький, часто озабоченный отсутствием рюмашки — все они стали бывать и у меня. А в день получки — как правило.

— Старик! — обнимая меня, скороговоркой тараторил Зига, — У тебя когда получка, завтра? Ну, порядок, отметим! А сейчас не сохранилось?

— Откуда? От сырости, что ли?

— Ну бывает, залежится… Ты знаешь, утром особенно кстати: способствует творческому порыву. Композитор уже ни при чем: пальцы сами подбирают мелодию. Это я тебе говорю, а я знаю, что говорю… Уже не первое утро он садился за пианино и вставал разочарованный: мелодия не рождалась.

В день моей зарплаты (а я как офицер получал ее аккуратно), как и ожидалось, все собрались без особых приглашений. Супруга приготовила незатейливую закуску и пошли тосты вперемежку с разговорами.

Дочка — крошечное, милейшее существо, чье место было определено в соседней комнатке, вела себя на редкость корректно и за вечер ни разу не вызвала к себе ни по какому поводу.

Фатьянов читал новые стихи, Фрадкин познакомил со словами, им написанными к новой песне. Только Зига молчал, вспоминая о невыполненном заказе-мелодии на песню.

Уже смеркалось. Застолье было, что называется, в самом разгаре, когда в дверь неожиданно постучали. Я открыл и замер от удивления: передо мной стоял признанный авторитет, один из родоначальников социалистического реализма, классик советской литературы — сам Валентин Катаев!

— Фрадкин тут? — Спросил он скрипучим голосом, ни к кому не обращаясь.

Марк весело взмахнул рукой: «Давай, Валя, присаживайся!»

Я поставил Катаеву стул рядом с Марком, но он не двинулся с места. Постояв какое-то время и оглядев компанию, литератор направился к окну. Сидящим за столом не было видно, что он там делает. Потом вернулся и сел на приготовленное место. Беседа как- то сразу нарушилась: гость был в изрядном подпитии и стал вмешиваться в общий разговор. Спустя некоторое время на Катаева перестали обращать внимание. Зига вообще куда-то выходил. И классик, хотя был порядком пьян, видимо обиделся и нетвердой походкой направился к окну. Постояв там, он вдруг резко обернулся:

— Как это понимать? — обращаясь ко всем, спросил Катаев. Язык явно не слушался хозяина. — Я пришел в дом вора? Меня ограбили! Где бутылка, которую принес?

Компания с недоумением уставилась на литератора. Я не выдержал первый:

— Как вы посмели? Вас приняли по-дружески, а вы позволяете себе оскорблять моих гостей? Это не делает вам чести!

— К черту честь! — повысил голос классик. — Где бутылка с коньяком? Я оставил ее на окошке. Кто мне ответит?

— Порядочные люди ставят ее на стол, — пьяно заметил Фатьянов.

Мне стоило больших усилий выпроводить за дверь разбушевавшегося не на шутку литератора. Вечер был окончательно испорчен. Вскоре все разошлись. Зига попросил проводить его до тропинки, ведущей к дому.

Слушай, — сказал он. — Завтра приходи с утра, есть разговор.

— Скажи сейчас, — ответил я.

— Нет, завтра утречком. Приходи.

Мы попрощались. Около «Голубого Дуная» заметил одинокую фигуру, сидящую на ступеньках закрытого заведения. Это был классик советской литературы. Он все еще находился в возбужденном состоянии и, не имея достойных собеседников, разговаривал сам с собой. Я не обернулся.

Утром зашел к Зиге, как обещал.

— Молодец, старик, — бросился он ко мне с объятиями. — Я тебе сейчас такое покажу, такое — заслушаешься! Он сел за пианино, а меня усадил рядом.

— Понимаешь, все получилось! А всего-то стопку коньяку выпил и пошло.

— Какого коньяку? — Спросил я, предчувствуя неладное.

— Как какого, вчерашнего.

— Так это ты взял катаевский коньяк?

— И что с того? Считай, что в долг. Разбогатею — отдам.

— Как ты мог? Ты же меня осрамил!

— Не делай трагедии на пустом месте, я же сказал, что верну.

— Надо его увидеть, объяснить, извиниться…

— Ни, боже мой! А сколько раз он проделывал такое? Не знал, ну так знай! Слушай, я тебе проиграю, что написал. — И он заиграл, как ни в чем не бывало.

Мелодия была веселая, даже задорная, и Зига запел: «Еду, еду, еду я по свету у прохожих на виду, если я машиной не доеду, значит, я пешком дойду!» — Ну, как, верно здорово?

— Верно. Только бутылку незачем было красть. И вообще, ты для чего меня звал?

— Во-первых, я ничего не крал, а взял взаймы. Во-вторых, пригласил тебя, чтобы выпить. Налить?

Я отрицательно покачал головой.

Зига пожал плечами. Ему было хорошо.

А через пару месяцев в кинотеатр «Стереокино» валом валила публика на премьеру кинокомедии «Машина 22—12». На улице пели знакомую мелодию.

И вправду говорят: «Неисповедимы пути твои, Господи!»