Дедушкин сон

Глава 1

Когда я был маленький, у меня тоже была бабушка, как говорил товарищ Дынин.

Да, была бабушка. И дедушка был. Жили они в самом центре Москвы — эркерное окно их комнаты выходило не куда-нибудь, а на Пушкинскую площадь. Смотришь в это окно — и видишь Александра Сергеевича, что работы Опекушина, в ракурсе «три четверти»...

Еще в квартире проживало то ли восемь, то ли девять семей. Ванную помню отчетливо, хотя и мелкий был. Это кошмар что была за ванная. Неописуемо, не берусь... Дом и ныне стоит. И стоять будет. А квартиры нет — офис там теперь.

Ну вот, значит, имелись у меня бабушка с дедушкой, и еще много кого и чего имелось. Но как-то неуютно было мне, малютке, в этой жизни. А потом обогатился я Основным Непреложным Знанием: что материя, мать ее так, первична, а идея, язви ее душу, — соответственно вторична. Или, иначе говоря, что бытие определяет сознание. Это, стало быть, Основное Непреложное Знание исчерпывающе объясняло все на свете и даже за его пределами, и жить стало довольно легко. Оставалось, конечно, что-то непроясненное, но то были всего лишь детали.

Крах мировоззрения наступил, когда дедушка за рюмочкой древнего кагора (я уже перестал быть малюткой) поведал мне, посмеиваясь, некоторые подробности бабушкиной бессонницы.

Дело в том, что бабушка и всю-то жизнь была человеком властным и непреклонным, а уж к старости характер у нее вконец испортился. Властность переросла в деспотичность, проницательность — в болезненную подозрительность. И пришла бессонница, страшная и беспросветная. Как говорится, медицина бессильна. То есть, медицина как раз могла бы помочь, но принимать снотворное бабушка отказалась наотрез. И без объяснений. Вероятно, полагала, что ее могут отравить. Не исключено, что даже на дедушку в этом плане грешила. Так что медицина все же оказалась бессильна, но в более широком смысле.

Что явилось причиной, а что следствием, — бессонница ли вызвала порчу характера или наоборот, — неизвестно, да и ладно. Впрочем, ко мне бабушка всегда была добра. А вот к дедушке...

Он, в отличие от бабушки, всю жизнь был благодушнейшим человеком. Некоторые, даже не недоброжелатели, говорили, что Я.М., конечно, человек очень хороший, но недалекий. Позволю себе не согласиться. В семейных анналах есть такая история: младший брат дедушки, осевший в начале века (ХХ, конечно) в американских тьмутараканях, после войны (Второй мировой, конечно) вдруг стал конкретно сочувствовать великому Советскому Союзу и резко пожелал вернуться. И написал дедушке письмо на эту тему, первое письмо после двадцатилетнего перерыва. Во всяком случае, первое дошедшее.

Дедушка, прекрасно все понимая про тайну переписки и недремлющее око, ответил мгновенно (а медлить и не рекомендовалось). «Дорогой брат! — написал он. — Конечно, приезжай! Давно пора! Ты увидишь, как счастливо живут простые люди в нашей Советской стране. Мы, — продолжал дедушка, — тоже очень хорошо живем. Мы ни в чем не нуждаемся. У нас очень хорошая большая комната в центре Москвы. Здесь очень просторно, всем хватает места, и нам с Цилей, и ее брату Фиме, и нашим мальчикам, нашим героям Арику и Борику. С нашими соседями по квартире мы ладим очень хорошо» и т.д. и т.п. Слово «хорошо» и его производные повторялись раз тридцать.

Ответного письма не поступило. Вероятно, дедушкин брат ни бельмеса не понял. Возможно, он подумал, что дедушка спятил, и предпочел воздержаться от воссоединения с крэйзи.

Так что дедушка был не то чтобы совсем недалекий. Скорее, наоборот. Просто не афишировал свою сообразительность и, не побоюсь этого слова, мудрость. Но при том он был очень-очень добрый. А уж спал до последнего своего дня — как младенец.

Итак, дедушкин рассказ о бабушкиной бессоннице. Это уже когда они в той комнате остались жить вдвоем: сыновья Арик и Борик, а также бабушкин младший брат Фима — все женились и разлетелись кто куда, хотя не вне пределов бабушкиной досягаемости.

Лежат, значит, бабушка с дедушкой глубокой ночью в постели и типа спят. То есть это дедушка спит, а у бабушки — ни в одном глазу. И думает она о чем-то, вспоминает что-то, а сна все нет, и она накаляется, накаляется... Наконец, момент настает. Бабушка толкает дедушку локтем в бок.

— Яша, ты спишь? Ты спишь, Яша?

Я бы лично за такой вопрос сразу жену убил бы. Да и кого угодно убил бы. В крайнем случае, засадил бы в лоб чем-нибудь. Хоть пультиком от телевизора или, допустим, мобилой. Но, во-первых, ни того, ни другого в природе тогда еще не существовало, а во-вторых, дедушка был добродушен и терпелив. Поэтому он только мычал что-то неразборчивое.

— Яша, слушай меня! Вот наш старший мальчик, Арик, он всю войну воевал. Он герой, и ему дали два ордена и четыре медали. Ты слышишь меня, Яша?

Дедушка знает этот текст наизусть до самого конца. Можно бы и не слушать, но она ведь не отстанет.

— Слышу, Циля, слышу. Уауэ... Я это уже тысяча первый раз слышу. Только я спать хочу!

— Вы слышите, он хочет спать! — восклицает бабушка. — Нет, вы только послушайте его! Нет, Яша, слушай меня! Наш младший мальчик, Борик, он тоже воевал. Он воевал только два года, но ему тоже дали две медали, он тоже герой. Яша, ты не спишь?

Дедушка тяжело вздыхает.

— Вы только послушайте, он вздыхает! Яша, не вздыхай! Кто скажет тебе правду? Может быть, эта босячка Горохова? Или этот пьяница Диденко? — Бабушка пускается в длинное перечисление соседей по коммуналке.

— Никто не скажет тебе правду, Яша. А я скажу тебе правду. Для твоей же пользы. Так вот, Яша, ты тоже был на войне. И тебе не дали ни одной медали. Таки ты не герой, Яша! — торжествующе заключает бабушка и вдруг засыпает, как будто кто-то рубильник повернул. А дедушка пару часов лежит без сна. Потом, правда, тоже засыпает...

По словам дедушки, редкая ночь обходилась без такого сеанса с разоблачением.

Именно этот дедушкин рассказ, исполненный им, повторю, с немыслимым добродушием, впервые заставил меня усомниться в истинности Основного Непреложного Знания. Потому что я подумал: определяется характер человека родом его деятельности или наоборот? То есть, по сути: что первично — бытие (чтоб его) или сознание (так его и перетак)? Ведь дедушка мой всю жизнь проработал провизором. Трудно представить себе более мирную профессию. Между прочим, военные награды обошли его стороной понятным образом: войну он, пожилой уже по тому времени человек, провел, можно сказать, по этой самой профессии — начальником склада медикаментов какой-то части, или госпиталя, что ли. В первую-то, империалистическую, он в окопах вшей кормил, а в Отечественную — уже нет.

Между прочим, про империалистическую дедушка рассказывал только одно. Дело в том, что выражение «в окопах вшей кормил», только что мною употребленное, в высшей степени условно. Если он их и кормил, то в плену у немцев. А в плен угодил, не провоевав и месяца. Несчастная Восточно-Прусская операция самого начала войны, армия Самсонова, разгром, окружение, хендэ-хох и все такое... Но об этом, как и о пребывании в плену, дедушка не рассказывал. Я лишь понял, что обращались с ним там неплохо, конвенции соблюдали, не обращая внимание на национальность. Все-таки Первая мировая — далеко не Вторая... А рассказывал он о возвращении из плена, в родное местечко в бывшей черте оседлости, в восемнадцатом году — получается, после Брестского мира. Иду, говорит, а навстречу знакомые мужики (так и сказал: мужики). «Ой-вэй, Яша! Шолом! Уже беги скорее, к вам Циля приехала!» Это, стало быть, дальняя родственница, впоследствии моя бабушка, прибыла из родного своего Мариуполя, спасаясь от разгула гражданской войны...

Однако отвлекся. Возвращаюсь к бабушке непосредственно. Вот ее профессию я бы мирной назвать не решился. Была бабушка дантистом-протезистом высочайшего класса. Говорили, что входила в первую пятерку Союза. Не случайно венцом ее карьеры стало изготовление зубов не кому-нибудь, а фельдмаршалу Паулюсу. Разумеется, по поручению и под контролем весьма компетентных органов. Пленного Паулюса тогда всячески готовили к выступлениям против империализма и за народную демократию. Поэтому обращались с ним не хуже, чем с дедушкой во время его давнего плена. Даже гораздо лучше. Вшей Паулюс точно не кормил. Но с зубами обстояло неважно, вот и решили подрихтовать.

В общем, профессия у бабушки была не для слабых духом, и характерец — не приведи Господь.

Короче, развалилось к чертям мое Основное Непреложное Знание. Сколько лет прошло, а нет у меня до сих пор ответа на этот дурацкий философский вопрос о бытии (материи) и сознании (идее). Более того, не разобрался даже в гораздо, казалось бы, более простой ерунде: профессию бабушкину/дедушкину считать бытием, а характер — сознанием, или наоборот?

К тому же бабушкин брат Фима — он тоже меня путает. Пошел по стопам сестры, овладел той же суровой специальностью, достиг того же уровня «суперлюкс», а характера был совершенно противоположного — тишайшего.

«Фима, тебе уже пора жениться! Но у тебя плохие зубы! Подумай головой, Фима! Разве хорошая женщина пойдет за тебя с такими зубами? Давай я вырву тебе все зубы и сделаю новые! Давай?» — «Как хочешь, Циля...» (еще одно из семейных преданий).

Что ж, не нами сказано: дай ответ — не дает ответа. Так и живу. Трудно. Но ничего, терплю.

(А дедушка с бабушкой упокоены в том самом Мариуполе...)