Дедовы байки

Гостинцы созрели

Предисловие

Дед моей жены, Михал Иваныч, родом из-под Иркутска, 1925 года рождения. Всё детство провёл в деревне, получив, видимо, такой заряд здоровья, бодрости, оптимизма и какой-то железобетонной мудрости, что этого ему хватило на всю немаленькую и полную невероятных событий жизнь.

Помните Михаила Евдокимова и его рассказ про мужика, который из бани шёл? Там есть такие слова: "хорошо, что я попался (хулиганам) - другого убили бы давно!" Вот то же самое можно сказать и про нашего деда. В день, когда последний раз выписывался из госпиталя, он, прощаясь с лечащим врачом, спросил, мол, доктор, сколько я примерно ещё проживу? Тот ему откровенно ответил, что лет до 50-ти точно! Деду на тот момент было около сорока. Умер же он совсем недавно, в возрасте 95-ти лет, до последнего дня стараясь передвигаться на своих двоих, вникать в суть происходящего в мире и даже читать книжки!

Но не будем забегать вперёд. Дед прожил вместе с нами около 20 лет и время от времени кое-что рассказывал из своей жизни. Так, мимоходом, за столом или просто к месту, в тему. Мне б записывать это, лучше на диктофон... Но, как всегда: хорошая «мысля» приходит не ко мне. А послушать там было чего! Уверен, многие современники, особенно дети, сочли бы это выдумками хитрого старика. Однако по кое-каким косвенным данным и по воспоминаниям моей жены должен засвидетельствовать: всё рассказанное дедом - чистая правда. Может, и приукрашенная с годами, обросшая забавными подробностями, но не ставшая от этого ложью.

Гостинцы созрели

Минька был, как это ни странно, единственным ребёнком у своих родителей и, естественно, любимым внуком у деда с бабкой. Хотя и шестеро детей в семье в то время была не редкость, ни братьёв, ни сестёр у Миньки не случилось. Дед при любой возможности старался чем-нибудь побаловать мальца: он был зажиточным крестьянином, как их тогда называли - кулаком, держал даже свою мельницу, поэтому средства кое-какие имел и денег на гостинцы не жалел.

И вот однажды, вернувшись из города с ярмарки, он заговорщически шепнул пятилетнему внуку: "Слышь, Минька, я чего видал-то! Нынче проезжал за околицей, дак там на черёмухе конфеты да пряники выросли. Беги, пока другие не собрали!" Вот не лень же было старому лазить на дерево и сладости подвешивать! Только он сослепу не заметил, что там же рядом на ветке осиное гнездо примостилось...

Минька был, надо сказать, знатным сладкоежкой, поэтому пулей припустил на окраину деревни, чтобы все съедобные сокровища достались ему одному. Подлетев к заветному дереву, он мигом отыскал крепкую палку и ну давай сбивать с веток чудесные сладкие "плоды". Приглядеться и заметить притаившуюся в кроне опасность парнишке было некогда, да и какая там осторожность, когда столько вкусностей ещё надо собрать!

Минька с азартом шуровал палкой по веткам, отчего осиное гнездо стало угрожающе раскачиваться. Полосатым жильцам этой "коммуналки" совершенно не понравилось такое нахальное вторжение в их размеренную жизнь, и они рассерженной гурьбой дружно вылетели наружу с явным намерением покарать дерзкого нарушителя спокойствия. Минька до последнего не замечал нависшей в буквальном смысле над ним угрозы, пока не ощутил резкую, невыносимую боль в шее, которая через секунду отозвалась сразу во многих частях тела...

Дед отдыхал после ярмарочной суеты и долгой обратной дороги, сидя в избе на лавке спиной к окну. На столе перед ним ароматно попыхивал дымком любимый самовар. Старик раскраснелся от горячего душистого чаю и совсем разомлел с устатку. Он уж было и вовсе почти задремал, но вдруг услышал, как громко хлопнула калитка, и краем глаза, обернувшись через плечо, увидал странную фигурку в знакомых портках и рубашонке, стремительно промелькнувшую в окне. Дед мгновение осоловело таращился на улицу, а потом громогласно завопил, обращаясь к жене, чем-то занятой в доме: "Бабка! Прибежал на двор кто-то! По одёжке вроде Минька, а по обличью так не он!!!"

Михал Иваныч часто, весело и с удовольствием, несмотря на весь для него трагизм, рассказывал эту историю: видно было, что воспоминания о детстве греют ему душу. А если его спрашивали, как же он оправился после стольких осиных укусов, всегда спокойно и слегка удивлённо отвечал: "Да делов-то! Отвели меня к местной знахарке, она пошептала чего-то, велела настой из трав попить, и всё к утру прошло."

Охотничек

Михаил Иванович не был завзятым охотником. Бывает такое - ну не греет это занятие душу и всё тут. Но без охоты, рыбалки и походов в тайгу за шишкой, черемшой, грибами и ягодами не прожить в небольшой отдалённой сибирской деревне. Поэтому, хошь-не хошь, а уметь стрелять и обращаться со снастями для ловли рыбы обязательно для местного мужика. Ребятишек тамошних к этому приучали с малолетства. Наши современные чадушки в этом возрасте в школу только ходить начинают с нами за ручку. Слушал я тогда деда, смотрел на своего младшего как раз того же "первоклассного" возраста и диву давался!

Так и рос Минька единственным любимым сыном и внуком с родителями и дедом с бабкой до поры беззаботно. Но "краток век у забав" - семь годков уже стукнуло, пора было брать на себя и кое-какие обязанности. Настоящие, мужские. Много их у деревенских, кучу всего надобно уметь: и в поле работать - пахать, сеять, урожай собирать, его обрабатывать и перерабатывать; и дом построить, а где надо и подремонтировать; и на реку вовремя пойти - успеть рыбы на зиму наловить да заготовить; в тайгу в охотничий сезон - мяса, а особо пушнины добыть и за шишкой кедровой тоже сходить.

В общем, нам городским и не понять, как это всё можно только двумя своими руками суметь сделать. А там, в далёкой деревеньке на берегу горной реки без таких дел просто не прожить - буквально можно и помереть с голоду. Красива и богата природа Прибайкалья, но и сурова к бездельникам и неумёхам.

Вот поэтому в один прекрасный день семилетний Минька и получил от деда Гаврилы невообразимый (по нашим современным меркам) подарок - настоящее охотничье одноствольное ружьё! Мне даже трудно представить радость этого пацана: в своё время я точно был бы на седьмом небе от счастья - ведь у большинства мальчишек благоговейное отношение даже к игрушечному оружию. Чего уж говорить про настоящее!

Минька, конечно, рад был без меры и при каждом удобном случае брал ружьё с собой, как только удавалось выбраться за околицу. Но вблизи деревни добыть какого зверя или хотя бы птицу оказалось совсем непросто: живность прекрасно изучила повадки человека и старалась не попадаться ему на глаза или вообще держалась подальше от жилья. Миньке же не хотелось ударить в грязь лицом, поэтому стрелять всяких воробьёв и ворон он даже и не думал - какой с них прок? А уходить одному в тайгу было опасно. Приходилось кружить у деревни и искать подходящего случая, чтобы подстрелить стоящую добычу.

И вот наконец такой случай представился. Минька, бредя с ружьём вдоль опушки леса вспугнул выводок рябчиков. Они, громко хлопая крыльями, веером разлетелись в поле и опустились кто где в высокую траву. От неожиданности юный охотник, конечно, даже выстрелить не успел, но проследил взглядом за одной птицей и заприметил, куда она села. Охотничий азарт мигом завладел пареньком: вот он - шанс, которого пришлось так долго ждать! От внезапного прилива адреналина Минькины ноги стали предательски подгибаться, сердце застучало на всю округу, руки задрожали - ружьё плясало в них как живое. Но Минька глубоко вдохнул, выдохнул, проверил, заряжено ли оружие и начал подбираться к добыче.

Минька знал, что хотя он не видит рябчика, тот его отлично видел и слышал. Главное, было не сбиться с курса и выйти точно на то место, где затаилась птица. Тогда вспугнутый рябчик взлетит прямо перед охотником, останется только сделать меткий выстрел...

Бабка накрывала в избе на стол, дед Гаврила, предвкушая скорый обед, дымил самокруткой, сидя на ступенях крыльца. Был конец лета. Время одуряющей жары и назойливой мошки уже прошло, погода стояла чудо как хороша. Дед отдыхал и умиротворённо попыхивал табачком, изредка лениво разгоняя ладонью сизый дымок самокрутки. Как вдруг калитка с треском распахнулась и на двор влетел красный, потный и взъерошенный Минька, весь в пыли и какой-то соломе, торжествующе потрясая над головой зажатым в руке трофеем: "Деда, деда, гляди: я рябчика добыл!" Минька ошалело улыбался и весь сиял от счастья. Дед Гаврила смерил внука внимательным взглядом и в глазах его заплясали весёлые "чёртики". Он вынул самокрутку изо рта и сказал, пряча улыбку: "Что рябчика добыл, так молодец! Дело хорошее. А ружьишко-то твоё где, охотничек?"

Знахарка

В свои 10 лет Минька уже был вполне самостоятельным мужчиной, как, впрочем, и все его тамошние сверстники. Они на равных с родителями трудились на земле, помогали в строительстве, участвовали регулярно в рыбалке и охоте. Последнее, как выяснилось, весьма беспокоило Минькиного отца. Несмотря на суровый, непреклонный нрав, он очень любил своего единственного ребёнка и, как мог, стремился оградить его от разных опасностей, но и отрешить сына от естественных таёжных занятий никак не мог.

Минька. 30-е годы 20 века

Тогда-то ему и пришло в голову обратиться к местной знахарке за советом. Нам, современным жителям мегаполисов 21 века, довольно чудно слышать: знахарка. Сегодня это слово стало синонимом шарлатанства, жульничества и наживы на людских бедах и болезнях. А в далёкой таёжной деревне начала прошлого века только на знахарку и была надежда, случись у кого недуг тяжёлый (не важно - у человека или домашней скотины) или в хозяйстве не ладилось что. Больше за скорой помощью обращаться не к кому: до ближайшего города с кое-какой инфраструктурой десятки километров пешком через таёжные сопки или по реке на лодке. Пока доберёшься, помощь уже может и не понадобиться...

Так что настоящая знахарка ценилась в тех местах дороже золота, а сами они блюли своё мастерство в чистоте и секрете, платы никогда не требовали и скрупулёзно передавали знания по женской линии дочерям и внучкам. Минькин отец, Иван Гаврилыч, имел у односельчан большой авторитет. В любом дворе ему всегда были рады и готовы помочь в чём угодно. Вот и знахарка встретила его с сыном Минькой очень приветливо и пригласила в избу.

- Марья Тимофевна, - обратился Иван Гаврилыч к знахарке, усевшись на лавку и пристроив крепкие натруженные руки к себе на колени, - пришёл я к тебе с личной просьбой. Знаю, что помочь сможешь...

Тётка Марья молча выслушала Минькиного отца, взяла Миньку за руку и усадила на невысокую табуретку посреди избы. А потом походила вокруг, пошептала что-то, вроде и по-русски, но непонятно ничего, и говорит:

- Ну вот, Иван Гаврилыч, теперь твой Минька не то, что не встретит в тайге медведя, он его даже не увидит!

Минька отлично запомнил эти слова и через много десятков лет, будучи уже учёным-физиком, рассказывая о знахарке, не находил никакого рационального объяснения тому, что за всю свою жизнь он действительно так ни разу в тайге и не встретился с медведем нос к носу!

Взять хотя бы такой случай. У деревенских пацанов была одна серьёзная обязанность - лущить кедровые шишки, добывать из них орехи и транспортировать их из тайги в деревню. Организовано всё было так: бригада мужиков отправлялась в тайгу, когда созревал урожай кедровых шишек. С собой они брали здоровенную колотушку - полено, насаженное на длинную жердь, которой ударяли по стволу дерева, придавая ему хорошую такую вибрацию. От вибрации созревшие шишки падали вниз, где их собирали в большую кучу и оставляли пацанам. Тот, кто колотушкой стучал по дереву, да и остальные сборщики всегда одевали на голову зимние шапки, набитые сеном, иначе можно было не только получить чувствительный удар по голове, но попросту погибнуть: ведь кедровая шишка порой достигала размера в четыре кулака здоровенного мужчины и весила соответственно! Покончив с этой опасной и физически тяжёлой работой, мужики возвращались в деревню, а оставленная без присмотра в тайге гора кедровых шишек привлекала множество всякого зверья - от белок и дятлов до медведей. Поэтому отряжённые для сбора орехов пацаны всегда брали с собой в тайгу ружья и хотя бы одну лайку.

В этот раз у стайки ребятишек тоже были и ружья, и Минькина лайка - крупный зверовой кобель Воря, и обязательные инструменты для лущения шишек: две доски с глубокими зазубринами, деревянная лопата и мешковина. Шишку клали между этими двумя досками и прокатывали, сильно надавливая. Чешуи раскрывались, как живые, и орехи выпадали наружу. Голыми руками такую работу проделать невозможно - быстро умаешься и собьёшь в кровь пальцы. Но это ещё не всё. Когда орехов накапливалась целая гора, предстояло отделить хорошие от плохих. Труд сродни тому, что выполняла Золушка по заданию злой мачехи. И хотя ребят было несколько, перебрать такое количество орехов руками они не смогли бы и до самой зимы. Тут требовалось применить мало-мальскую смекалку: двое пацанов отходили на несколько метров и натягивали между собой кусок мешковины, а третий брал лопату и швырял ею горсти орехов прямо в эту мешковину. До неё долетали только тяжёлые с хорошими спелыми ядрами, а пустые и гнилые падали по дороге. На это занятие у ребят уходило порою несколько дней, и, чтобы не терять время попусту, приходилось ночевать прямо в тайге. Вечером зажигали костёр, готовили нехитрый ужин и болтали о том, о сём, продолжая лущить шишки...

Минька примостился на бревне, занятый добычей орехов, а два его приятеля по ту сторону костра упаковывали дневной урожай в мешки. Слышалось лишь потрескивание смолистых поленьев в костре да хруст кедровой шишки, зажатой между двумя досками. Уже почти стемнело, лес засыпал и трём мальчишкам тоже пора было готовиться ко сну, как вдруг, дремавший до сей поры у огня Воря взвился и с диким лаем метнулся куда-то за спину Миньке, едва не сбив его с бревна, а двое Минькиных приятеля вскочили со своих мест и отпрянули назад с такими испуганными лицами, что Минька тоже сорвался с места и развернулся спиной к костру. Он едва успел увидеть, как сомкнулись ветки зарослей ольхи, потревоженные кем-то, а Воря продолжал яростно лаять, стоя между Минькой и этими зарослями, по которым метались отбрасываемые пляшущими языками пламени тревожные тени. Через несколько минут лайка успокоилась, гавкнула ещё пару раз и снова улеглась у огня. Только тогда Минька обернулся к своим друзьям, которые продолжали настороженно вглядываться в темноту с ружьями наперевес.

- А что это было-то? - спросил у них Минька.

- Ты разве не видел? - ответили ему. - Прямо за твоей спиной из кустов показался медведь! Хорошо, что Воря его спугнул...

И так продолжалось всю остальную жизнь: Михаил Иванович, неоднократно бродя по самым разным лесам, ночуя в тайге под открытым небом, видел и свежие медвежьи следы, и продукты жизнедеятельности зверя, и его лёжки, и даже берлоги, но ни разу не встретился с медведем лицом к лицу.

Ещё не раз Минька был свидетелем, как тётка Марья помогала односельчанам в повседневных делах. Однажды летней порою, когда травы набрали силу и напитались солнечным светом, пришло время перегонять колхозное стадо на острова, где луга были сочнее, а гнуса и других кровососов поменьше. Но бурёнки что-то заупрямились и ни в какую не хотели идти в реку. Сколько их ни понукали, чем только не подгоняли, как только ни заманивали - ничто не помогало. Рогатые строптивицы лишь трясли головами, отгоняя мошку, мычали и переходили с места на место, но в воду не шли. Деревенские утомились в край, употели на адской полуденной жаре и осатанели от туч мошки, налетевшей на дармовое угощение. Послали за тёткой Марьей: на неё одну осталась надежда. Она прошлась по стаду меж коровьих туш, огляделась спокойно и приблизилась к одной бурёнке. Потом наклонилась к её уху и словно что-то нашептала ей. Та, будто понимая, внимательно слушала и даже перестала прядать ушами. А тётка Марья подняла с земли какой-то прутик, легонько провела им по коровьему боку и чуть шлёпнула по крупу. Корова словно оттаяла, громко промычала и плавно, неспеша пошла в реку, а за ней следом дружно и её упрямые товарки...

Но коровы — это ещё ладно: разумные существа всё-таки, привыкшие повиноваться человеку. А как понять следующую историю? Собрались деревенские женщины в баню. Её строили всем обществом на берегу реки и посещали тоже коллективно в мужские и женские дни соответственно. Однако в этот раз женщин подстерегало неожиданное и довольно неприятное препятствие: на пороге бани расположилась достаточно крупная для того, чтобы нагнать суеверного страха на желающих попариться, змея и, судя по настороженно-агрессивному поведению, никуда не собиралась уползать. Что уж ей втемяшилось в голову - шут её знает, но банный день грозил пойти прахом: попытки прогнать змеюку не увенчались успехом. Смешно, конечно, да не до смеха - банька истоплена, а доступа внутрь нету. Пришлось снова беспокоить Марью Тимофеевну. Она ничуть не удивилась, когда ей объяснили из-за чего сыр-бор, и скоренько спустилась к реке. Подойдя к порогу бани, она спокойно опустилась на землю и опять стала что-то нашёптывать, видимо обращаясь к змее, которая приподняла голову, словно бы прислушиваясь. Через несколько минут знахарка встала с земли и отошла от бани, а змея, полежав ещё секунду, плавно утекла куда-то в траву и больше её никто не видел...

Прошло много лет, без малого полвека. Михаил Иванович приехал погостить к родителям со своей маленькой внучкой Лизаветой.

Она была мелкой, но шустрой и сообразительной: быстро нашла общий язык с деревенскими, перезнакомилась с соседями, с удовольствием каталась на грузовых машинах, возивших зерно и прочие колхозные грузы, и не хотела ни минуты терять, сидя дома. Конечно, что делать в избе со стариками, когда вокруг столько интересного?! Позавтракав, Лизавета обычно выскакивала из-за стола, пулей вылетала в калитку и пропадала иногда на целый день. В то утро она тоже быстро закончила с едой, спрыгнула со стула и помчалась вон со двора, но, пробегая вдоль дома по мокрому после летнего дождя дощатому настилу, поскользнулась и грохнулась со всего размаха навзничь. Дед Миша даже вздрогнул, когда в избе услышал, как заголосила, заходясь, его внучка. Он выскочил на двор, схватил продолжавшую рыдать Лизавету в охапку и побежал к дому тётки Марьи. Самой её, конечно, уже не было в живых, но теперь обязанности знахарки приняла её дочь Катерина. Михаил Иванович зашёл в знакомую с детства избу с орущей внучкой на руках. Катерина всё поняла почти без объяснений. Она усадила голосящего ребёнка на стул, взяла сантиметр и измерила голову девочки по двум окружностям - от подбородка и ото лба.

- Смотри, Михал Иваныч, - сказала Катерина, показывая сантиметр деду, - видишь, какие цифры? Теперь присядь в сторонке и не мешайся тут. У девочки сотрясение, отсюда и сильный отёк. Надобно поспешать.

А дальше Катерина стала быстро шептать что-то над не замолкавшей ни на секунду Лизаветой и слегка касаться ладонями её головы. Так прошло некоторое время. Михаил Иванович тихо сидел на лавке и даже боялся пошевелиться, чтобы не повлиять ненароком на процесс излечения. Катерина продолжала что-то бормотать над головой девочки, которая вдруг перестала плакать и лишь тихонечко всхлипывала, быстро успокаиваясь. Знахарка снова взяла сантиметр и опять так же измерила голову Лизаветы по двум окружностям.

- Всё, Михал Иваныч, можешь подойти. С отёком справились. Вот, сам смотри.

Катерина протянула деду сантиметр. Действительно, длина окружностей стала меньше на пару сантиметров.

- Теперь дело за малым, - продолжала Катерина. - Девочке необходимо отлежаться день-другой и попить вот этот травяной настой. Всё у неё будет в порядке и обойдётся без последствий...

Все эти рассказы можно было бы назвать неправдоподобными или, как минимум, сильно приукрашенными. Я и сам в них не поверил бы. Но есть одно "но": последнюю историю может подтвердить моя жена, которая маленькой девочкой стала её непосредственной участницей и лишь благодаря уникальным знаниям и опыту знахарки быстро оправилась после сотрясения мозга в одной отдалённой сибирской деревне.

Зимой в тайге

Беззаботное Минькино детство быстро закончилось: три первых школьных года в родной деревне пролетели, пора было отправляться во взрослую жизнь - перебираться ближе к цивилизации в большое село, чтобы продолжить учёбу в четвёртом классе. В селе жили тётка с дядькой и две их дочери - двоюродные сёстры, почти одногодки с Минькой. Так что жизнь там была нескучной. Особенно благодаря Валентине - старшей из сестёр. Она обладала твёрдым характером, неистощимой энергией, на всё всегда имела своё мнение и ни в чём не хотела уступать брату Миньке: ни в ребяческих затеях, ни в учёбе. Однажды они поспорили, кто из них больше съест пирожков с картошкой, которые наготовила тётка. Так ведь выиграла Валентина у брата, слопав 18 штук за один присест! Как она потом говорила: восемнадцатый пирожок ем, а на первом уже сижу.

Семьдесят лет спустя я был свидетелем следующего диалога, состоявшегося между ними уже на московской кухне:

- Миша, ничего мне не говори! Я сама лучше знаю.

- Валя, ёлки зелёные! Ну, ты же умный человек! Откуда ты это взяла?

- Прочитала. И вообще это все знают. Не пойму, чего ты прицепился?

- Да я не прицепился. Просто понять не могу! С чего ты взяла, что, если досчитать до ста, яйцо сварится "вмешочек"?!

- Я же тебе говорю: это всем известно!

- Да? А ты сама так делала? Давай прямо сейчас попробуем!

- Миша, вот ты всегда так: упрёшься, как баран, и ничем тебя не убедить! Говорю же - дело известное.

- А чего тогда эксперимент поставить не хочешь? Ты ж учёный, плита рядом. Яйца у тебя есть в холодильнике?

- Вот упрямый! Всегда таким был. Ладно, возьми там на полке ковшик, да не этот, а тот, поменьше! Ты ж одно яйцо собрался варить, а не десяток.

- И вовсе не я варить собрался, а ты. Эксперимент-то твой!

- Ладно, Михаил, не доводи меня, а то я не так сосчитаю, собьюсь, будешь потом всю жизнь поминать! Раз, два, три... сто!

- Ну, давай, Валя - разбивай!

- Не торопи меня! Яйцо ещё горячее.

- Какой "горячее"! Оно и нагреться-то не успело. Бей, говорю.

Понятное дело, яйцо разбивается вдребезги, скандал, ругань и обвинения, что вот он её торопил и она слишком быстро сосчитала до ста...

На каникулы Минька вместе с другими деревенскими ребятишками возвращался к родителям, чтобы от учёбы отдохнуть и по хозяйству помочь. Как возвращался? А пешком: там если напрямки "всего-то" около 25 километров. Зимой особенно быстро добирались, потому что почти всю дорогу бегом: мороз за -40, снег скрипит под ногами, а дыхание тут же оседает белым инеем на бровях, ресницах, воротнике тёплого тулупа и на шапке. Кое-где путь преграждали быстрые, незамерзающие даже в лютые морозы горные ручьи и речушки, и ребятня споро скидывала портки и шустро форсировала ледяные препоны босиком там, где не было возможности перебраться, не замочив ног. После таких переправ бежалось ещё шибче, чтобы чуть онемевшие от огненно-студёной воды ноги снова согрелись.

Дома мальцов, конечно же, ждали и готовились к их появлению. Дед с бабкой старались выправить Миньке что-нибудь из одежонки: штанцы тёплые, валенки новые или лыжи-снегоступы широкие, чтобы в тайгу сподручнее ходить было. Но Миньке особенно нравилось, что все уже были готовы к встрече Нового года: хозяйки наделали рыбные пироги, шаньги с картошкой и, самое главное, на сладкое - "мороженое" из черёмуховой муки, замешанной на сахарном сиропе или мёде. Эту сладкую массу разделяли на такие небольшие зефирины, клали на деревянные доски и выносили на мороз застывать. А ребятишки, чего уж греха таить, жадно следили, где у кого что готовиться, и лазили по чужим дворам, чтобы полакомиться этим приторным детским счастьем. В тех краях всегда сахар был в дефиците и попадал в деревню только через проплывавших по реке торговых людей, поэтому из-за своей дороговизны просто так не расходовался, а ребятишкам и вовсе доставался по большим праздникам. Минька, ставший потом Михал Иванычем, до конца жизни обожал сладкое и за лучший подарок всегда почитал килограмм пряников или упаковку овсяного печенья.

Но праздники - праздниками, а о деле никто не забывал. В самой деревне работ особых и не было: кругом снега лежат выше роста человеческого, день короткий, а электричества отродясь не видали. Так что хозяйки успевали только за скотиной да птицей кой-какой присмотреть, еды сготовить, порукодельничать немного, а мужики, кто постарше и понемощней дома сидели - починяли чего ни то, кто помоложе и порезвей на охоту в тайгу уходили за зверем пушным. Более спорые и оборотистые успевали летом зимовьё подальше в тайге поставить и уходили надолго, но, понятно, и с большей прибылью возвращались.

У отца Минькиного тоже зимовьё было справлено: Минька ему с дедом даже строить помогал. Только зимой отец туда Миньку не брал - новогодние каникулы слишком короткие для таких дальних путешествий. Они в основном ставили ловушки на соболя, не слишком уходя от деревни. Но иногда лайки - обязательные спутницы таёжного охотника - поднимали зверя и уводили за ним людей в такую глушь, откуда вернуться домой до темноты не получалось. Пока соболь, куница или белка осядут на каком-нибудь дереве, пока охотник подберётся и сделает верный выстрел может пройти не один час, а там уж и сумерки опускаются. Приходилось ночевать прямо в тайге.

Глухозимье в тех краях - время особое. Снег такой глубокий, что почти вся живность, какая не впадает в спячку, откочевала в менее снежные районы. Остались те же пушные зверьки и кое-какая птица. Тишина стоит обволакивающая. Слышно только иногда, как дятел где-то рядом разбивает кедровую шишку да ветка изредка хрустнет, обламываясь под тяжестью снежной шапки. Лес и правда, словно "околдован невидимкой", спит, укутанный белой тёплой периной. Без неё никак нельзя: морозы иной раз и за -50 зашкаливают! Если не снежная защита, повымерзнет всё на корню. Заночевать в такое время в тайге тоже надо уметь. Понятное дело, у охотника всегда с собой и еды запас, и одежонка на смену имеется, но, конечно, ни палаток, ни спальных мешков никаких нету. Важно успеть, пока не стемнело, место для ночлега присмотреть и приготовить.

Перво-наперво надо пару хороших сушин рядом найти, расчистить площадку от снега до земли и свалить эти сушины на расчищенное место. Потом запалить костёр так, чтобы сухие стволы хорошенько и жарко горели. Пока полыхает огонь, можно ужином заняться, чайку скипятить и вообще - отдохнуть и погреться. Опосля, когда всё как следует прогорит, угли отгребают в сторонку, нагретую землю накрывают лапником и устраиваются спать прямо на это ложе, укутавшись в свой же тулуп. Миньке всегда хорошо спалось в тайге: нагретая огнём земля медленно отдавала тепло всю ночь, как будто дома лежишь на печи, и рано вставать тоже без надобности - отсыпаешься за все предыдущие дни.

Вот и в тот раз ушли Минька с отцом далеко в тайгу и поняли, что домой к ночи вернуться не успеют. А главное, было бы дело какое, так ведь нет! И в ловушках соболя не оказалось, и лайки понапрасну за собой увели: белка оказалась никудышная, но хитрющая - так в хвойных ветвях спряталась, что не дала и шанса на выстрел. А тут уже вот-вот темнеть начнёт. Пришлось к общей досаде бросить охоту и приниматься за обустройство ночлега. По счастью, одно, но здоровенное сухое дерево нашлось совсем неподалёку. Минькин отец начал скоренько его рубить, пока темнота не накрыла, а Минька - чистить площадку под костёр. Наконец ствол лесного великана накренился, захрустел, затрещал и медленно, словно нехотя, повалился, цепляя по дороге соседние молодые деревья. Пока отец дымил самокруткой, отдыхая после тяжёлой работы лесоруба, Минька, ловко орудуя топориком, взялся было рубить оставшиеся сухие сучья, но внезапно остановился: что-то привлекло его внимание на стволе только что поваленного дерева, какое-то тёмное пятно.

В неверном сумеречном свете он, приглядевшись, сообразил, что пятно - это большое дупло, и позвал отца. Тот, не теряя времени, подскочил, запустил руку в дупло, прекрасно понимая как опытный охотник, что в таком "доме" можно обнаружить много интересного, и не ошибся. Нащупав что-то внутри, Минькин отец вытащил руку с зажатой в ней мёрзлой тушкой соболя. Через несколько минут они с Минькой достали на свет божий и положили рядком на снег двенадцать соболей, четыре белки и три куницы. Минька был очень удивлён: что это за склад такой? Почему в одном месте оказалось столько мёртвых зверьков? Но отец ему тут же пояснил, что, видимо, это дупло служило пристанищем коршуну или филину, а тот, поймав добычу, выклёвывал самое вкусное по своему разумению - мозги. Тушки же оставлял до более суровых времён и покуда их не трогал. Минька внимательно осмотрел каждую тушку и точно - затылки каждой из них были расклёваны. Зато сами шкурки оказались в отличном состоянии, так что получалось они с отцом не напрасно теряли время в погоне за хитрой белкой. Выходит, это она привела их к такой богатой добыче! Вот теперь и домой возвращаться было не стыдно. Хоть и странная вышла охота, но удачная да прибыльная: грех жаловаться!

Медведь

Что отличает заядлого охотника? Страсть к этому делу. Он готов с удовольствием рассказывать о трофеях, о том, как их выследил и добыл, вдаваясь в бесконечные подробности своих охотничьих приключений. Михал Иваныч же всегда воспринимал охоту как необходимость, как занятие, без которого просто не выжить в маленькой сибирской деревеньке, а не как захватывающее хобби. Подозреваю ещё, что ему было элементарно жалко лесных зверей и птиц и не нравилось их убивать. Но он с удовольствием рассказывал о случаях, приключившихся с другими деревенскими охотниками.

Лето в Прибайкалье - время короткое и горячее во всех смыслах: и погоды стоят жаркие, и работы у деревенских выше крыши. За считанное время надобно столько всего успеть! И на поле колхозном потрудиться, и на своём участке много чего посадить да вырастить, дом и хозяйственные постройки обиходить, дров на зиму заготовить, рыбы наловить, накоптить-навялить... Да мало ли что ещё! Были и такие работы, которые требовали усилий всей деревенской общины. К примеру, на покос отправлялись все дееспособные мужики. А самая сочная и густая трава росла на островах, и, чтобы не тратить время на дорогу, мужики грузились на лодки и отправлялись туда на несколько дней с ночёвками.

В деревне оставались женщины, старики и мужики-калеки. Таких было немного, но и для них находилась работа: за стадом колхозным приглядеть или в случае чего весточку из деревни привезти. Но иногда им выпадала сложная и по-настоящему опасная задача...

В один такой знойный летний день, когда все отправились на покосы, прямо на глазах у всей деревни из тайги вышел медведь и напал на колхозное стадо коров. Очевидцы рассказывали, что косолапый, не скрываясь, выскочил на опушку и погнался за ближайшей тёлкой. Он на полном ходу ударил её сзади и выдрал когтищами огромный кусок мяса. Корова пробежала по инерции ещё несколько десятков метров и упала замертво, а хищник ретировался в лес лакомиться говядиной.

Появление медведя вблизи человеческого жилья само по себе было из ряда вон выходящим событием. А уж нападение на домашний скот и вовсе криминалом: теперь этот зверь никуда не уйдёт, пока не перережет всё стадо. К тому же, раз уж он отважился выйти к людям, с ним явно какой-то непорядок: он либо стар, либо ранен, либо привык охотиться на домашних животных, а значит не боится людей. Это со всех сторон плохо. Такую проблему необходимо решать по горячим следам.

А в деревне, как назло, не осталось ни одного стоящего охотника, только "битый да грабленный": Витька Косой и Ванька Хромой. Какие из них охотники на медведей? Но делать неча - снарядили и их на охоту, больше некого. Взяли они ружьишки, подтащили останки коровы к ближайшему дереву и кое-как соорудили на его ветвях ла;баз - настил, с которого удобно было выследить и пристрелить медведя, когда он снова выйдет к своей жертве. А он обязательно выйдет - голод не тётка.

Ещё засветло охотники вернулись к дереву и заняли своё место на ла;базе. Очередной жаркий день заканчивался, солнце неспеша укатилось за верхушки деревьев и вскоре наступила непроглядная ночная темнота. Как на грех, случилось новолуние, и, кроме мерцающих звёзд, ничто больше не освещало поле предстоящей битвы. Витька с Ванькой с непривыки быстро устали напряжённо вглядываться в этот чернильный мрак, поэтому непрестанно елозили, меняли положение тела, расправляя затекшие конечности, и курили, чтобы отогнать накатывавшую дремоту. Только это им не помогло и незаметно для себя они крепко заснули.

Судя по всему, медведь уже давно наблюдал из своего укрытия за двумя людьми. Он их не боялся, но знал, что они могут представлять опасность, поэтому выжидал и не подходил к трупу коровы, хотя уже здорово проголодался. Наконец возня на дереве стихла, слышалось лишь мерное дыхание людей. Воспользовавшись этим, хищник неслышно, как умеют только хищники, подкрался к дереву и то ли из любопытства, то ли разозлившись на этих двух, так долго мешавших его трапезе, полез вверх на ла;баз.

Кто знает, чем бы кончилась эта охота для двух горе-охотников, но к счастью в этот момент Витька во сне выпустил ружьё из рук, и оно, прошуршав по ветвям, ударилось о землю и выстрелило. А Ванька спросонья нажал на курок своего ружья. Раздался второй выстрел. Медведь взревел в двух метрах от охотников и, напуганный, ломанулся в тайгу. А Ванька с Витькой провели остаток ночи не сомкнув глаз и трясясь от страха с одним заряженным ружьём на двоих. За вторым до самого рассвета они не посмели спуститься.

Наутро охотники вернулись в деревню и рассказали всё, как было, добавив, что больше ни за какие коврижки на ла;баз не полезут. Пришлось отряжать гонца на острова за настоящим охотником - дело-то принимало серьёзный оборот. Раз медведь не только не испугался людей, но даже вскарабкался на дерево с явным намерением ими поживиться, значит он был смертельно опасен для всех. Его следовало непременно выследить, даже если хищник сильно испугался и ушёл в тайгу.

Опытных следопытов в деревне хватало, и один из них к полудню прибыл с островов, не мешкая отправившись по следам зверя. К своему удивлению охотник обнаружил, что оказывается медведь ранен! Видимо шальная пуля удивительным образом достала его: за зверем тянулся отчётливый кровавый след. Однако немного погодя охотник сообразил, в чём дело. Обилие и расположение пятен крови о многом ему рассказали, и дальше он шёл уже практически не скрываясь, уверенный, что вот-вот обнаружит бездыханную медвежью тушу.

- Вот так, километрах в полутора от ла;база я и нашёл косолапого, - рассказывал потом охотник в деревне. - Лежал он в буреломе мертвее мёртвого, а вокруг кровишши порядошно напачкано. Витька с Ванькой, конешно, стре;льнули. Не без этого. Но шиш куда попали, понятно дело. Шкуру, стал быть, мишке не попортили. Как говорится, нет худа без добра. А бедолага своей смертью загнулся. От испуга кровавым поносом изошёл. Медвежья болезнь с ним приключилась. Ясно дело, не позавидуешь ему, ан неча было нашу скотину трогать!

Тем же летом, но уже ближе к концу произошла такая же трагедия - медведь снова зарезал корову. Её отсутствие в стаде обнаружили лишь к вечеру, поэтому подготовить ла;баз времени не было. Но это не остановило двух заядлых медвежатников - братьев Николаевых. Они быстро прихватили оружие и забрались на ближайшее к лежащему трупу коровы дерево. Наступившая ночь была также безлунна, и охотники тоже не видели ни зги. Зато они прекрасно услышали, что медведь пришёл и теперь трапезничает, громко чавкая и шумно вздыхая. Братья, не сговариваясь, прицелились на слух и выстрелили почти одновременно. Раненый медведь яростно заревел от боли и неожиданности, а охотники, не дав ему опомниться, спрыгнули с дерева и закончили дело, заколов его охотничьими ножами.

Как говорится, сценарии похожие, но насколько разная драматургия!