Дед. Штрихи к портрету

Глава 1

Штрих первый

Дед Семен не признавал душ. С сарказмом комментируя технологию скорой помывки, в ванную он заходил ненадолго, только лишь умыться.

— Баловство это, ваша кабинка. Смешно даже влезать, — говорил дед, собираясь в баню. — Ни уму, ни сердцу. Сплошной обман организма.

И уходил с ухмылкой, размахивая древним чемоданчиком.

Обратно он являлся, благоухая пивом и воблой. Не всегда самостоятельно, иногда его приносили коллеги по парному цеху. Стандартные старческие болезни пока сидели в засаде, позволяя деду выпить от души. И закусить, чем бог послал и чем хочется. Тут особенно не поспоришь, ведь после бани грех не выпить. Мы ему эти мелкие шалости прощали. Да бог с ними, с проказами, пусть дед поживет в свое удовольствие! Хоть на старости лет...

Компанейский человек, знавший массу забавных историй, дед быстренько сколотил команду единомышленников — со своими специальными вениками, душистым чаем и веселыми посиделками.

— Бородатых женщин будут призывать в армию, — подшучивали над дедом в парной.

Отвислые груди и незаметное мужское достоинство, спрятавшееся в кучерявом треугольнике, делали его похожим на бабушку. Только в отличие от сизой с желтизной бороды и реденькой седой головы, треугольник был черен и могуч, хоть косы заплетай. А по животу шел рваный с рубцами шрам.

— Эх, молодежь, — гудел дед из-под войлочной шляпы. — Писюны вон поотрастили знатные, а на мозги-то тямы уже не хватило!

После бани, за «чаем», дед рассказывал только смешные истории, и очень редко вспоминал войну. Даже если просили.

— Да чего про то говорить? — отмахивался дед. — Ничего интересного на войне не бывает. Грязь, голод и смерть.

И боевые награды дед никогда не надевал, скромничал. Носил на пиджаке орденскую планку в четыре ряда, и то не всегда. Показывать гостям награды дед сильно не любил, хранил их в цветастой жестяной коробочке, в дальнем углу ящика письменного стола. Грустнел дед, разглядывая свои ордена с медалями. Но иногда его пробивала ностальгия, и он извлекал из памяти разные военные случаи. И всегда с иронией.

— Отошли мы на отдых и переформирование. Весна, теплынь, тут бы передышкой воспользоваться. А у меня живот схватило, помираю. Ни сесть, ни встать. Ну, ребята меня на бричке до медсанбата и отвезли. Посмотрел меня доктор взъерошенный, халат весь в крови, глаза красные. То ли усталый, то ли хмельной, а может и то и другое. Посмотрел, пощупал, и смеяться начал. Нельзя допустить, сказал этот хирург, чтобы солдат на войне от аппендицита умер. И тут же вырезал его просто, без наркоза. Дал мне хлебнуть спирта, разрезал живот, а кишки мои стал на руку себе мотать. Мне показалось, будто все кишки вымотал. И я выключился. Очнулся — хирург уже за другим столом работает, а меня фельдшер зашивает. И больно, и обидно: кругом все израненные, есть тяжелые, а я несерьезный больной, и болезнь смешная. Хотя ни поесть, ни посрать сам не могу... А на следующий день меня выгнали. Зашел санитар и очень удивился: «А ты что здесь делаешь?! Ишь, разлегся! Марш к себе в часть, там валяться будешь». Я и пошел. Рукой шов зажал, и боком, боком... Как добрался к своим, не помню. Шов, конечно, разошелся, и болел долго потом. С другой стороны, очень бабы меня любили через этот шов. Они же жалостливые, особенно когда руками везде щупают. Вот помню, была у нас одна докторица... Но это уже другая история.

Штрих второй

Кушал дед основательно. Ритуал «прием пищи» и кощунство под названием «перекусить второпях» для него были несовместимыми понятиями. И второе оскорбляло первое. Вид человека, хватающего со стола все подряд, при этом разговаривающего по телефону и бросающего на бегу полупустую чашку чая, вызывал у него возмущение.

— Конечно, им некогда, — бурчал он, закипая. — Спят до последнего. А потом ни в туалет, ни ванную не попасть! А почему не подняться на полчаса раньше, чтобы спокойно побриться или, к примеру, накраситься? Ну зачем зеркальце на масленку ставить?! Господи, полно в доме людей, а поговорить не с кем! Мельтешат перед глазами, голова кругом идет. Да бегите уже на свою работу, дайте позавтракать спокойно!

На обед мы собирались вечером, когда дед давно уже ужинал. Церемония занимала у него не меньше двух часов — с толком, с чувством, с расстановкой. Сначала салатики. Несколько видов: в блюдечках, мисочках и тарелочках. По одной ему ведомой технологии, старой и неизменной, он кушал салатики последовательно, один за другим, без хлеба и не смешивая. Во время дегустации холодных закусок дед щурился и чмокал тихонько. Он улавливал запахи и впитывал ароматы. Ощущениями никогда не делился, считая это сугубо личным и интимным делом.

Передохнув, дед наливал борщ. Строго к этой выверенной минуте борщ достигал готовности, и в тарелку он попадал еще кипящим. К борщу полагалась сметана в мисочке, стручковый перец в ассортименте и разная зелень на широком блюде. Еще лук, чеснок, редиска и соленый огурец. Но перед этим — рюмочка водочки. Обязательно из запотевшего графинчика, поскольку водка в бутылке считалась моветоном. И потом, если быть честным, из хрустального графина водка вкуснее, проверено...

За борщом дед пыхтел, стонал и утирал пот. Во время перемены блюд он позволял себе еще одну порцию хмеля, а мог обойтись и глотком воды. Ко второму мастер готовил разные блюда, но особенно деду удавалось пюре. На молоке и сливочном масле, тщательно размешанное, оно таяло во рту. В сковородке, накрытые крышкой, дожидались рубленые котлетки. Щедро сдобренные луком и чесноком, с румяной корочкой, котлеты требовали еще одну рюмочку.

К этому моменту мы уже сидели за столом и хватали все подряд. Наливая себе чай, дед на это неодобрительно (но молча) посматривал, а затем приступал к процедуре изготовления бутербродов. Делал он их крохотульными, на один укус. Слабосоленая семга, красная икра, брынза — все с маслом. Первую чашку чая дед уважал под что-нибудь солененькое.

— Ну что? — проявлял он склонность к переговорам. — Как жизнь?

И с наслаждением отхлебывал из чашки, не ожидая внятного ответа.

— Я гляжу, внучка, у тебя новый телефон? Мальчик подарил?! Хм, богатенький мальчик. А чем занимается? Студент, как и ты? Понятно, папенькин сынок.

— Ну Дед!— возражала внучка, надувая губы и хватая его бутерброд. — Сто лет тебе в обед!

И это было недалеко от истины.

— Дочка, ты царапину на крыле закрасила? Нет?! Заржавеет же машина! Ясное дело, некогда ей! А ты, Коля, опять дорогущее пиво притащил? Ну и что, что настоящее чешское? Мы всю жизнь жигулевское пили, и ничего, не померли! Да на эти деньги можно водки купить столько же! Эх, учу вас, учу, не умеете вы экономить...

Вторую чашку чая дед пил с вареньем. В маленьких розеточках его было несколько сортов, и из всех надо было попробовать. К этому времени мы давно уже исчезли с кухни, а дед продолжал чаепитие, теперь под аккомпанемент программы «Время».

Штрих третий

Победу, как все советские люди, дед не праздновал. В это время он ехал в «Столыпине», на крайний Север. В лагерь. Знакомые места предстояло посетить, ведь до войны дед там немного поработал радистом дальней авиации. Но о жизни довоенной авиации в другой раз, речь о войне.

В плен дед попал не сознательно, а наоборот, бессознательно. То есть по ранению. В себя пришел уже в колонне таких же бедолаг. Спасибо ребятам, не дали упасть. Застрелиться, как ранее рекомендовал политрук, было нечем, да особенно и не тянуло. Срочно надо было чем-нибудь перевязать раненую ногу, что-нибудь скушать, и еще сильно хотелось жить.

Что такое лагерь для военнопленных, рассказывать ни к чему. И так понятно. Грязь и смерть. Товарищи мёрли пачками, исчезали бесследно, а дед не сгинул, не пропал. Приспособился. Крепкий молодой организм даже в бурде нашел полезные вещества, и начал оживать. Вообще, как понял потом дед в нашем, «родном», лагере, человек ко всему привыкает в желании выжить. Здесь главное — скотом не стать.

Однажды деду повезло, его взяли в работники к немецкому местному кулаку. Вернее, помогла дедова смекалка. Когда на утреннем построении спросили мастера на все руки, плотника и скотника, дед шагнул вперед. Сразу, не раздумывая. Коренной москвич, он корову от курицы отличал, конечно. Визуально, но скорее теоретически. С молотком и напильником имел более плотное знакомство, но тоже так себе. Однако справился!

В желании не возвращаться в лагерь он вертелся на хозяйстве весь день, до глубокой ночи. Спал не более пяти-шести часов, в сарае, под замком. Мыслей о побеге не возникало. Куда бежать по чужой стране с раненой ногой, которую в конце дня руками надо переставлять?! Чувствовал при этом себя прекрасно — везде под ногами лежало что-нибудь съедобное, от яблок до морковки. Да и хозяева кормили сносно, объедки с барского казались лучше деликатесов «Метрополя», в котором дед знал толк.

Хозяин не злобный попался, никакого сравнения с лагерными охранниками. Жить можно! Первое время дед постоянно что-то жевал, все, что плохо лежало. Руки и челюсти работали одновременно и без отдыха. Помылся за сколько дней, бельишко простирнул. Правда, из бочки, но мыться никто не запрещал! Жизнь налаживалась.

И потянулись будни батрака. Тяжела крестьянская доля, но по сравнению с лагерем — курорт. Втянулся дед в работу, приспособился и, конечно, нашел себе полезное занятие — стал потихоньку в лагерь фрукты-овощи, какие утаит, переправлять. Свиньи и без того толстые, ребятам полезнее будет.

Продукты переправлял, а из гнилья брагу делал. В сарае он приспособил старый молочный бидон, там брага бродила и поспевала. И однажды ночью бидон рванул. Не уследил дед, умаялся, заснул крепко. Хлипкое помещение подверглось значительным разрушениям, хорошо что дед в другом углу спал, не сильно пострадал.

Заспанный бюргер прибежал в ужасе, и со страху высказал соображение: это, мол, злые диверсанты бомбу кинули. Дед хозяина в этом предположении всячески поддерживал, и сопереживал чужому горю — уж очень не хотелось обратно в лагерь...

Штрих четвертый

Дед назначенные годы лагерей гнить не собирался. Тем более что вины за собой не чувствовал. Ну к немцам в плен,еще понятно — враг им был. А здесь кому враг? Монотонная жизнь угнетала, была не по нутру, от ней одной можно было умереть. Серыми буднями, на хозработах и на нарах, он постоянно думал о путях изменения своего жалкого положения. Перспектива зачахнуть за просто так, на лесоповале или лесопилке, пугала своей неотвратимостью. Бежать было бессмысленно — без денег, связей, и друзей на воле. Да и куда бежать?

Делать карьеру, подлизываясь и постукивая начальству? Западло. Сразу отпадает. Проявить какой-нибудь свой талант? Это сейчас в умных книжках по маркетингу пишут: «хочешь добиться успеха в бизнесе — сделай бизнесом свои хобби». А дед до этой мысли дошел сам.

Он всегда был балагуром и душой компании. Немного играл на гитаре, приятным голосом пел, умело травил байки, мастерски танцевал. И дед взялся за дело. Осторожно, чтобы удачу не спугнуть. В лагере разные кланы, течения, группировки. Паханы, мужики и стукачи. Со многими надо познакомиться, поговорить. И выявить артистов.

Обтесавшись, дед обнародовал идею: ансамбль песни и пляски заключенных. Талантов вокруг было полно, вплоть до народных заслуженных. Обладая заурядными музыкальными способностями, дед в исполнители не полез, а назначил себя, как сейчас говорят, продюсером.

Ему удалось подобрать костяк команды, договориться с администрацией зоны, согласовать репертуар. И начались репетиции. Собственно, ради репетиций в теплом бараке это занятие и задумывалось — все лучше, чем на морозе сучья рубить. К очередному празднику был назначен концерт, и он состоялся. Потом было еще много концертов для заключенных и охраны, отдельно для офицеров с членами их семей.

А потом повезло — лагерное начальство затеяло специальное выступление для высокой комиссии из Москвы. Комиссия отметила продуманный репертуар, уровень и даже мастерство артистов. И вскоре было принято решение о гастролях по лагерям и военным городкам бескрайнего ГУЛАГа.

Дед оказался хорошим организатором и руководителем. И еще он учился, благо, было у кого. Потихоньку освоил ноты и все музыкальные инструменты в ансамбле, почитал умные книжки. От стандартного «ля-минор, ре-минор, ми-мажор» дед поднялся до понимания синкопы, стаккато и необъятной глубины импровизации. С тех времен тянется его любовь к блюзу, а впоследствии – к джаз-року.

Особенно ему дались барабаны. Дались, и подчинились. Управление ритмом его захватывало, увлекало, так же, как и управление всей деятельностью ансамбля. А так, в случае чего, он временно мог заменить кого угодно. Впоследствии дед неохотно рассказывал о тонкостях лагерной жизни. Разумеется, были концерты и в честь особо блатных. И воровской репертуар музыканты знали назубок. Не об этом речь. Сегодня темная сторона жизни никакой не секрет для всех желающих, достаточно телевизор включить.

Конечно, положение заключенного не изменилось — случались и наряды вне очереди, и унижения с оскорблениями, и карцер, но... Появились послабления, нерегулярное питание с праздничного барского стола, снисходительные комплименты начальства. И уважение заключенных, что немалого стоит.

В клубе незаметно образовался радиоприемник с патефоном. Высокое начальство на это закрывало глаза — деду надлежало совершенствовать репертуар, а ценителям нравилось слушать новинки музыки «живьем». На закрытых концертах они требовали джаз, танго, фокстрот и модную цыганщину. А также негритянские калипсо и мамбо. Официально это безобразие называлось «песни народов мира».

Одна высота была взята, и замаячила другая — отшлифовать механизм ансамбля до идеальной чистоты. Сейчас бы это назвали «профессиональным уровнем». Концерты, репетиции и переезды скрашивали тяжесть лагерной жизни, которая стала лучше и хуже одновременно — от сознания своего величия и такой великой беспросветной никчемности...

Штрих пятый

На поселение деда определили под Магадан. Недолго он пробыл в поселке, засобирался в город. Пришлось подсуетиться — жена болела сильно, требовалась жизнь поближе к врачам. Здешний климат трудно назвать полезным, а Нину он больно ударил по легким и по ногам. Дед включил связи, знакомства, и еще помогла слава. В Магадане его имя было на слуху.

Нину дед заприметил в лагерном ансамбле. Веселая и озорная, она могла бы стать звездой со своим могучим голосом, по теперешним понятиям. Но жизнь распорядилась иначе, и стала Нина зэчкой. Простая деревенская девчонка мотала срок за колхозные сплетни с подметным письмом, завершившиеся подорванным здоровьем.

Дед, наоборот, воспрянул к жизни. Война и два лагеря не сумели сокрушить ни оптимизм, ни организм. Как здорово было пройтись по улице, распахнуть пиджак, вздохнуть полной грудью, и выпить газировки на углу! А потом купить мороженое наразвес, в хрустящем вафельном стаканчике:

— Сто грамм! Нет, сто пятьдесят, и с горкой. Да-да, горку побольше!

Политическая обстановка в мире, восстановление народного хозяйства и уверенная поступь к коммунизму деда совершенно не волновали. Только музыку по радио он слушал с удовольствием, а остальному внимал без интереса. Холодная война? Понятно. Оттепель? Ну и бог с ней. Целину будем осваивать? Да что вы говорите!

Дед не был циником, нет. Просто были заботы поважнее. Одна проблема стояла остро — деньги. Надо было много денег.

Работу он нашел сразу — играть по кабакам. Работал молча, без советов коллегам и попытки выделится. Уж очень нужны были хоть какие-то деньги сразу. Сбацать на гитаре — хорошо. Взять аккордеон? Пожалуйста. Сесть за ударные? С большим удовольствием! Песни блатные пел на заказ. Слабый голос он перебивал тоской с надрывом. Вызывали на «бис».

Много за что надо было платить — за лекарства и врачей, а также усиленное питание для Нины. А она была странная. Иногда выходила петь, и тогда ресторан затихал. «Мурку» исполнять отказывалась наотрез, а серьезные вещи выглядели в кабаке диссонировано. Притихшие посетители растерянно хлопали, а знающие люди несли цветы. И деньги. Цветы она благосклонно принимала, а деньги складывала на барабан. Дед злился — брошенные на барабан деньги считались общими, а ведь могла взять себе!

Позже к ним прибилась Грета, бывшая коллега по лагерному труду. Немка из Киева, виноватая только за «пятую графу», она умела петь на разных языках, включая неизвестные ей самой, а еще плясать, и фокусы показывать. Ей тоже нужны были деньги. Она свято верила, что заплатив хорошую взятку, сядет на пароход до Германии. В отвергнувшей ее стране она жизни себе больше не представляла.

В Магадане дед заработал ножевое ранение в кабацкой драке. Сиди себе играй, так нет! Полез разнимать босяков по неуемности характера. Нарвался на милицейский протокол, в результате чего лишился всей заначки. Плюс в долги влез. Впрочем, повезло, еще легко отделался.

После родов у Нины отказали ноги. Она слегла, а дед перешел на круглосуточный режим работы. Девчонки-близнецы орали непрерывно, перекрикивая друг друга. Дед был и нянькой, и сиделкой, и кормильцем. Очень помогла Грета, даже перебралась к ним жить. Все деньги, до копейки, дед тащил в дом, но их все равно катастрофически не хватало.

Стиль его жизни резко контрастировал с богемной тусовкой музыкантов — как легко они брали подношения, так же легко их и просаживали. А дед не пил, не курил и не гулял. Трясся над Ниной. Очередной консультант, седенький профессор, грустно разглядывая убогую обстановку дедовой комнатушки, вынес вердикт:

— Плохо дело. Мама больная, и дети болеют. Надо вам, ребята, ехать в теплые края. Например, в Таганрог, город Чехова. И поскорее.

Штрих шестой

Дед никогда не отказывался от предложения покушать. «Ешь сейчас, коли есть возможность. Неизвестно, что будет завтра». Это железное правило дед познал на войне, пронес через все лагеря, и вытравить его уже было невозможно. Но одно дело перекусить, чем тебя угощают, и совсем другое — изобрести обед самостоятельно. Дед неизменно делал из этого маленький праздник.

В отличие от Нины, которая к еде относилась чисто потребительски, с единственным стремлением быстро состряпать чего-нибудь на скорую руку и моментально подмести это со стола, дед любил сам процесс, и подготовительный, и кульминационный. Он крайне неодобрительно разглядывал буханку хлеба, обкусанную Ниной со всех сторон. Дед удивлялся: как можно не видеть поэзию в эффектно сервированном столе, не получать эстетического наслаждения от разнообразия приготовленных блюд, и главное — от множества оттенков вкуса и запаха еды? Он на полном серьезе отчитывал Нину, способную съесть часть продуктов по дороге из магазина. А та смеялась — ей, наоборот, на ходу было кушать вкуснее.

И в самые бедные времена дед старался украсить стол. Если казан с вареной картошкой Нина просто ставила на стол, где каждый должен был хватать свою картошину, чтобы дуть и перекидывать из руки в руку, то дед поступал иначе. Обжигаясь, он чистил картошку у плиты (незачем это делать его девочкам!), складывал в глубокую миску, заливал подсолнечным маслом и, посыпав мелко шинкованной зеленью, оставлял немного настояться.

К картошке разделывал заранее вымоченную селедку, отделяя все косточки. Ломтиками выкладывал в селедочницу, а потом засыпал тонкими кружочками ядреного лука. На отдельной тарелке дед готовил бутерброды: кусочки горбушки, натертые чесноком, и маленькие квадратики хлеба. Одни, политые подсолнечным маслом, посыпанные солью, другие — намазанные смальцем. Завершал эту икебану набор из двух блюд: моченый зеленый помидор и соленый огурец. Они не были, как часто бывает, брошены на стол в миске. Нет! Каждый был тонко и замысловато порезан, и подан на отдельном обширном блюде, посыпанном луком и зеленью.

И, конечно же, салат. Только затурканные жизнью люди могли поставить на стол обычную миску с квашеной капустой. Дед обязательно что-нибудь придумывал. Он мог добавить туда мелко покрошенного огурца. Или кусочки моченого арбуза. Или просто тертое яблоко. Или брынзу, порезанную кубиками... На десерт — чай. Из самовара. Кусковой сахар, щипчики, вчерашние остатки хлеба, ставшие сухариками. Можно поговорить, посмеяться, налить еще кипятку...

А как дед жарил картошку! Изобретатели чипсов удавились бы от зависти сразу, услышав этот хрустящий звук. Винегрет он замешивал так, полная кастрюля к вечеру была вылизана до блеска!

В те редкие дни, когда в семье появлялось мясо, дед готовил несколько блюд. Первым делом, конечно, борщ на костях. Наваристый, душистый, со сметаной. Потом отбивные. Не те, которые, пыхтя, режут ножом полчаса, а тающие во рту ломтики наслаждения. Мясо, порезанное кубиками, дед жарил с луком. Много золотистого лука и шипящие красные кусочки привлекали зрителей, исходящих слюнями, задолго до готовности.

И еще пельмени. Дед лепил их крохотными, чтобы дети могли засунуть в рот целиком, и сам ел ложкой — пельмень должен был лопнуть во рту, обжигая соком нёбо, которое тут же следовало остудить глотком молока из стакана тонкого стекла...

Штрих седьмой

В Таганроге, при всем мраке бытовой неустроенности, дед вздохнул спокойно — Нина ожила, стала больше двигаться. А дети загорели, окрепли, и потянулись вверх. Мелкое теплое море и прогулки на свежем воздухе оказались целебнее магаданских лекарств.

С работой проблем не возникло — и в Таганроге оказалась масса людей, его знающих. Люди были из разных социальных групп, все-таки много народу прошло в те годы через лагеря, но отношение к музыкантам у всех слоев общества было одинаково уважительное. А уж к тюремным музыкантам — особое. И Нину вспомнили, конечно. Ее волшебный голос трудно было забыть.

Работали они в одном ресторане. Дед играл, Нина в буфете стояла. Пела редко, под настроение исполняла джаз или блюз. Иногда, по просьбам старинных знакомых, вспоминала классику. Голос стал уже не тот, но ресторанная певичка все равно нервно кусала губы, покуривая в стороне.

В буфете Нина вела себя неправильно. Водку не бодяжила, сдачу отсчитывала до копейки, и постоянным клиентам наливала в долг. Должников помнила без тетрадки, и твердо, но вежливо во второй рюмке отказывала. Нина всегда была странной — блатных песен не пела, говорила что думает, и искренне считала, будто обманывать нехорошо.

Выглядела она старше своих лет. Годы лагерей и последующие хвори никому свежести не добавляют, и еще появилась у нее какая-то отрешенность во взгляде, вселенское спокойствие. Сидельцы сразу ее признавали по этому взгляду. Фамильярности никому не позволяла и никого не боялась. Более того, укоризненным взглядом поверх очков могла ввести в смущение самого развязного гуляку.

Часто можно было видеть, как она по-матерински отчитывает местных хулиганов, в надежде направить их энергию на мирные цели. Шпана, деловые, да и все остальные прочие, обращались к ней исключительно как «тетя Нина», или по имени-отчеству. Небывалое дело для кабака, где персонал женского пола кличут простецки-уменьшительно, и шлепают при этом по заднице...

Штрих восьмой

Шли годы. Дети росли и жизнь налаживалась. Дед не терял надежды, что Нина выздоровеет окончательно, и тогда они займутся, наконец, серьезным делом — или организуют свой оркестр, или вольются в ансамбль с хорошим именем. Но постоянно откладывали. То очередной амбулаторный курс лечения для Нины, то путевка в Кисловодск на грязи, то зима — куда ж зимой?

И постоянно не хватало денег, и постоянно дед работал, не брезгуя никакими халтурами. Свадьба, банкет, корпоратив или серьезные люди пригласили на сольный концерт... Неважно, никому не было отказа. И по-прежнему дед не пил, не курил, не гулял, удивляя музыкальную тусовку.

Однажды дедову квартиру обокрали. Унесли самое ценное — радиолу, телевизор и магнитофон с колонками. Больше там, собственно, брать было нечего. Дед в милицию не пошел. Он знал, кто решает подобные вопросы. Высказал удивление, его поняли, извинились и заверили, что досадное недоразумение вскоре будет устранено. На следующий день аппаратура так же незаметно появилась на своем месте. В целости и сохранности. Нина каким-то образом узнала, кто это сделал, и намеревалась высказать им решительное возмущение. Но фармазоны вдруг пропали из поля зрения, и из города тоже.

Тем временем девчонки окончили школу и разъехались по институтам — одна в Москву, другая в Пятигорск. А дед взял за правило наносить им визиты. Скучал, да и понравилось ему мотаться по стране, людей посмотреть, и себя показать. Нина сидела дома, ноги совсем не хотели ходить.

Штрих девятый

Когда деда реабилитировали, он напился. С каменным лицом, кивая тостам, дед пил рюмку за рюмкой. И потом, после ухода гостей, не мог остановиться еще два дня. С той поры он изменился резко. Стал замкнутым, немного рассеянным, и уже без рюмочки за ужином не обходилось. Много лет потребовалось, чтобы он отошел, оттаял. И благосклонная судьба это время дала.

А Нина умерла. Сильно болела перед смертью, два года почти не вставала.

Грета нашла в Магадане немца, бывшего военнопленного, с которым уехала в Германию. Как-то отбрасывала она снег от своего дома в Карлсруэ.

— Как ловко вы орудуете лопатой, фрау Грета! – удивился сосед, пузатый бюргер.

— Надо сказать «спасибо» вашему Гитлеру! — с сарказмом ответила Грета. — Если бы он не напал на Россию, никогда бы я не научилась в Сибири убирать снег!

В этой фразе была вся она, ироничная и неунывающая. С годами у нее появилась интересная особенность: в магазине могла заговорить по-украински, а в кругу таких же выходцев из СССР весь вечер трещала по-немецки.

После перестройки они часто приезжали в Россию, навестить лагерных друзей. Германия деловито подлечила двух инвалидов, дала им двухэтажный дом и безумную, по нашим меркам, пенсию, которую они тратили на путешествия. В них обоих проснулся острый интерес к жизни, а немецкий собес постоянно предлагал льготные туристические путевки. Потом они купили дом на колесах, и проехали всю Европу вдоль и поперек. А потом они умерли.

Девчонки-близняшки уже бабушки, и дед живет с одной из них. Он любит праздники, застолья и гостей. И еще он намерен дожить до ста лет. Ничего удивительного здесь нет, у них в роду такое уже бывало. Иногда дед берет гитару, и тихим дребезжащим голосом поет:

— Ты добычи не дожде-ешься... Черный ворон, я не твой!