Дед Мороз погибнет от COVID

Глава 1

ДЕД МОРОЗ ПОГИБНЕТ ОТ COVID

(новогодняя багатель)

Получив сообщение от Надежды, Костров понял, что дни его сочтены. Какой-то хулиган врезал ногой по башенке его жизни, и цветные кубки посыпались и запрыгали вразнобой. Молодая особа писала, что «она договорилась» – сегодня, тридцать первого декабря, несмотря на сокращенный рабочий день, банк готов рассмотреть их заявку. Для этого их просят прибыть к пяти часам вечера в офис, располагающийся там-то, там-то. «Ура-а-а!!! – восторженно завершалось короткое текстовое сообщение. – Я уверена, что у нас все получится!»

Костров не разделял ее восторга. Наручные часы показывали половину четвертого. Через час ему навсегда придется проститься с делом всей его жизни – парой десятков незаконченных отчетов и докладов. Костров был уверен, что из банка он живым не выйдет. Надя просто разорвет его там же. А если отбросить гротеск – с холодом в сердце, он подумал о том, что, скорее всего, он потеряет эту красивую молодую женщину. Женщину, которая три года назад по какому-то невероятному для него везению согласилась стать его женой.

Но делать было нечего. Быстрых и победоносных планов избежать грядущего фиаско не приходило в голову. Упорядочив горы макулатуры на рабочем столе, Костров зашел в кабинет к начальнику. Борисыч, увлеченный чисткой носа, милостиво махнул рукой: «Езжай-де куда хочешь» Господь с тобой – пятница». Надо отдать должное, Борисыч с пониманием относился к желанию сотрудников хорошо «расслабиться» в вечер пятницы. От работы одушевленной машины по переработке отчетной макулатуры можно было быстро двинуться умом. Также сотрудникам необходима очистка организма от тонера, осевшего в легких за неделю.

В половину пятого Костров сел в «киску», чтобы по пути в банк забрать Надю. В этой геометрической притягивающей взгляд конструкции металла оформились все последние два года его жизни. Стоило признать, Надя и «киска» – фактически это было нелегальное многоженство. Одна живая, из плоти и крови, другая – живая из прочного шведского металла. Он включил зажигание. «Киска» напряглась и, вздрогнув, замурлыкала дизельным мотором. Костров почувствовал, как и его сердце забилось немного быстрее. Включив передачу, он нажал педаль газа, и темно-синяя «Вольво», отчалив от бордюра, нагруженной стрелой рванула вдоль проспекта.

Все смешалось в городе, захваченном мокрым декабрем: новогодние фонари, гирлянды, рекламные вывески, волны стоп-сигналов в пробках. Лавируя между рядами от светофора до светофора, Костров судорожно думал о том, какой выход можно найти. Сказать ей, что сегодня не может – шеф задержит на работе – и развернуться? Так было уже полдесятка раз. Бросить «киску» на парковке, напиться и выключить телефон? Ну… тоже было. Явившись утром, он из прихожей глядел, как Надя, бегая по квартире в одних трусах, отчаянно заталкивает в чемодан его вещи. Возможно, те же фаберже, только сбоку, ждут его сегодня. А может быть, рассказать ей правду? Не успеет. Это долгая история. Он столько времени убаюкивал ее в недомолвках и оптимизме, что теперь сначала она не поверит ему, скажет «ты прикалываешься». Потом поверит и заплачет. Затем, может быть, попробует поколотить его. Закончится эта последовательность тем, что она успокоится и будет молчать, отвернувшись. Глаза ее станут большими и блестящими, как у замерзших птиц. Это значит, что она серьезно и глубоко несчастна. А Костров не хотел, чтобы она была несчастна. Он всеми силами хотел избавить ее от этого вечера, который наверняка станет для тридцатилетней женщины, во многом так и оставшейся ребенком, одним из самых больших разочарований в ее жизни.

От автомаеты в пробках, путаницы мыслей и безысходности положения Костровым овладело раздражение. Конечно, все счастливы, все друг друга любят, когда все хорошо, а с проблемами всегда остаешься один на один. И Надя такая же – вечная эта заповедь «не хуже, чем у других». Вот и допрыгались – сегодня посмотрим, у кого хуже, у кого лучше. Теперь Костров был готов к бою. Может быть, даже сам соберет свой чемодан! Живите, как желаете, в своем обществе потребления. Работайте на своих бесполезных должностях биологических шредеров. А он, Андрей Костров, бросит все! У него есть три неоконченных рассказа, один неначатый роман и годы, пусть бедной, но благородной жизни, впереди. Вдалеке от этого буйства страз, безумия «лакшери» и «делишес».

Автомобиль напомнил о себе коротким высоким звуком. Костров перевел взгляд на приборную панель. Почти закончился бензин. Вот только «киску» придется продать. Надя и «киска» – это все, что у него есть. Скорее всего, он простится с обеими. Нуар и декадентство овладели им, когда он сворачивал в нужный переулок.

Надя работала в здании, располагавшемся в закоулке. Здесь аренда помещений была гораздо дешевле, чем на центральных улицах. Съехав во двор, Костров еще раз убедился, что в свое время сделал правильный выбор и не купил «пятерку» БМВ. Гонял бы сейчас без бампера. Прижавшись к бордюру, он остановился у ярко освещенного крыльца, украшенного набором разномастных вывесок.

Надя выскочила в предновогодние сумерки в распахнутом пуховике, надетом поверх шифоновой блузки и строгой темно-бордовой юбки. Тонкая, звонкая фитоняшка. Увидев ее, Костров испытал желание засунуть руку прямо под эту юбку и крепко сжать внутреннюю сторону ее бедра. Но это секундное наваждение быстро схлынуло, возвратив его к тяжелым мыслям о том, что через несколько минут начнутся большие проблемы.

Надя забралась на пассажирское сиденье и, пристегивая ремень, проворно чмокнула его в щеку и запричитала уже сквозь поцелуй.

– Ну вот! Видишь! Все получается! Это будет нашим лучшим новогодним подарком!

Костров постарался изобразить счастливое лицо.

– Конечно. Ну ты же у меня умница! Деловая женщина – со всеми договорилась. Везде все успела.

Он нажал кнопку запуска двигателя, и «киска» мягким урчанием согласилась с его словами.

– Да куда уж там, деловая! – хмыкнула Надя. – Ведь на меня оформить не получилось. Что бы там они ни говорили по телеку, а индивидуальный предприниматель, Андрюша, сейчас брошенец. Никому не нужен. Душат налогами, ипотеку не дают, пенсия и то самая минимальная. Пенсия, Андрюша! – она потеребила рукав его куртки. – Будешь кормить меня в старости? Будешь!?

– Конечно, буду! – подтвердил Костров. Надя обо всем, что касалось ее работы, всегда говорила с самым серьезным видом. Костров только удивлялся, откуда в этой дурашливой почти всегда, казалось, поверхностной девушке, возникало вдруг столько ответственности и глубины. – А вдруг так случится, что тебе придется нас содержать?

Из темного двора они выехали на проспект, вновь растворившись в желто-красном сплетении фар и стоп-сигналов, упорядоченный валунами грязного снега по краям проезжей части. Едва ли кто-то, кроме них, в этом большом, шумном городе был еще озадачен делами, уже оставляя в уходящем году мысли обо всем незавершенном. Костров заметил, что хотя Надя и старается делать беззаботный вид, но нервно царапает ручку двери крепким длинным ногтем. Костров только вздохнул. Не было никакого желания ругаться, хотя отметины ее ногтей частым рисунком уже исчеркали чувствительный пластик «киски».

Банк располагался в двух кварталах от Надиного офиса. Они успевали ко времени, и для Кострова начинался final countdown.

– Костровы! – приспустив медицинскую маску, бойко обратилась Надя к девушке-администратору, когда они вошли в зал.

Стройная блондинка в белой блузке глянула в свои бумаги и указала им рукой на один из столов, расставленных вдоль помещения и отделенных друг от друга полупрозрачными перегородками.

- Стол номер семь. Менеджер вас ожидает.

Костров огляделся – здесь он раньше не бывал (даже удивительно). Бело-голубые и синие тона, девушки в темно-синих галстуках поверх белых блузок, сидящие за дешевыми офисными столами. Посетители, в основном, все со скучными безразличными лицами и потухшими взглядами. Кто-то нервно крутит шариковую ручку, кто-то разглядывает ботинки. На диване из искусственной кожи, скучая, кривлялась и так и этак девочка лет шести. Кому она принадлежала, молодой женщине в видавшем виды пуховике или ярко накрашенной бабушке в забавной шляпке, Костров не понял. Тяжелый ком встал у него в груди. Нет, Надя точно не переживет еще одного разочарования. Что делать, что делать!? Безмолвная паника овладела им.

Они прошли к столу номер семь и сели на стулья, поставленные друг напротив друга. Их менеджером оказалась девушка, лет двадцати двух или двадцати трех, не больше. При виде клиентов она выпрямила спину и невольно стала поправлять спадающие на плечи каштановые волосы. «Наверняка, когда стримит в инсте, все время волосы на пальце крутит», – подумал Костров. Когда шатенка подправила осанку, он невольно обратил внимание на натянувшуюся на ее груди блузку. Когда рабочий день закончится, она снимет этот дурацкий темно-синий галстучек, расстегнет пару верхних пуговок, и… Костров попытался представить, какого цвета у нее соски…

– Здравствуйте, меня зовут Елена! – надев доброжелательную улыбку, представилась шатенка, и Костров очнулся от мгновенного забытья. – Я буду вашим менеджером. Если не ошибаюсь, у вас назначено одобрение ипотечного кредита?

– Да, все верно! – кивнула Надя. Она скинула пуховик, положив его на колени.

Костров отметил про себя, что его Надя будет потоньше, чем эта банковская секси-плюшка. Под бежевой шифоновой блузкой угадывалась двоечка с натяжкой, но такая упругая и крепкая. Длинные и сильные Надины пальцы подминали ткань пуховика, будто коготки довольной засыпающей кошки. Глядя на этих красивых уверенных в себе женщин, Костров почувствовал себя каким-то лишним недоразумением в их компании. Впрочем, так оно и было. Скоро все поймут, что он – одно сплошное смешное недоразумение.

– Паспорта!

Они выложили на стол паспорта.

– Кто-то из вас является нашим зарплатным клиентом?

– Нет, не является.

– Справки о доходах?

Надя расстегнула голубую папку на кнопке и выложила на стол справки. Свою она «нарисовала» самостоятельно, немного схитрив и завысив доходы. Справка Кострова была кристально честной, как и должно быть у истинного представителя госкорпорации с незыблемой, как бетон, репутацией.

– Кто основной заемщик?

Костров, как на уроке, поднял руку. Надя тоже кивнула, показав на Кострова глазами.

– Муж. Я предприниматель, а банки нам не верят! – нервно хихикнула она. Шатенка учтиво улыбнулась. Собрав документы со стола, она встала и повернулась к принтеру, стоявшему на подоконнике. Костров заметил, что и сзади шатенка вполне себе ничего. С ее филейной части запросто можно устраивать прыжки на лыжах.

Чтобы не пялиться слишком откровенно, он повернул голову в другую сторону и стал смотреть на девочку, от скуки уже выполнявшую на диванчике упражнения из художественной гимнастики. Девочка, заметив внимание, была рада стараться. То согнувшись в колечко, то исполняя руками «море волнуется», она стреляла глазами на Кострова. Он подмигнул ей, и девочка, смущенно улыбнувшись, на время затихла. Затем снова перешла к исполнению своей произвольной программы. «Квартира, – говорила Надя. – Сначала жилье, затем мы обязательно заведем ребенка». Иногда она была на редкость прагматичная, эта Надя. А когда волновалась, начинала картавить не хуже, чем Вертинский.

– О! – девочка подпрыгнула на диване, так что девушки-менеджеры в синих галстуках, как по команде, подняли головы.

– О! Баушка, гляди! Дед Мороз!

«Баушка», сидевшая у стола номер девять, устало повернулась вокруг своей оси.

И на самом деле это был Дед Мороз. Высокий, крупный, в алом костюме с белоснежными оторочками, оснащенный бородищей до пояса, важно, словно конный, он вошел в зал. Под искусственной бородой и кривовато приклеенными бровями угадывались выдающийся нос и глубоко посаженные глаза. Это был Дед Мороз в уважаемых годах. По непонятной причине у него отсутствовал мешок с подарками, а в руке вместо посоха он почему-то держал пистолет. Дедушка Мороз сделал несколько шагов и остановился в нескольких метрах от стола, за которым сидели Костровы.

– Всем лечь на пол! – хриплым низким голосом закричал сказочный персонаж, подняв вверх «пушку». – Это ограбление! Эй, вы, проститутки, несите деньги!

Это обращение никто из находившихся в зале не захотел принять на свой счет. В немой сцене застыли менеджеры, клиенты, стройный администратор, «баушка» и женщина у стола номер десять, которую ранее Костров считал мамашей заскучавшей девочки. Сама девочка в позе готового прыгнуть котенка замерла на диване в замешательстве, как отреагировать на только что услышанное незнакомое слово. Надя и шатенка Лена замерли с открытыми ртами. Кострову показалось, что Лена при этом едва слышно тоненько пищит, как прибор электрофореза, которым лечат поясницу. Ситуация выглядела нелепым новогодним розыгрышем, внезапно вторгшимся в размеренную жизнь городских обывателей. Вот-вот в зал должен войти известный телеведущий с цветами, преподнести их шатенке Лене или блондинке на ресепшене и с улыбкой отпустить их переодеть трусы.

– Я не понял! Кто-то хочет получить пулю в лоб!? – Дед Мороз усилил звуковое давление, пытаясь держать на мушке всех одновременно. – Где деньги, дура? – обратился он к блондинке – администратору.

Блондинка дрожащей рукой указала в конец зала, где располагалась металлическая дверь с надписью «Касса». Сказочный гангстер в досаде двинул армейским ботинком по стойке. Похоже, он сообразил, что если продвинется слишком далеко в расположение неприятеля, то обратно может не выйти. Драгоценные секунды тикали, а блондинка наверняка успела надавить тревожную кнопку.

Как всегда это бывает, ситуация начала развиваться молниеносно. Сказочный герой и друг всех детей сгреб блондинку в охапку, хищными клешнями не забыв облапать ее грудь, и приставил к виску девушки пистолет.

– Дуй в кассу и тащи мне все деньги! – угрожающе обратился он к шатенке Лене. У тебя пятнадцать секунд, или я выпущу ей мозги! Я не шучу, сука, у меня четвертак за плечами за таких, как она! Быстро вали в кассу!

Лена, вскочив, мелкими шажками, как курица, засеменила по направлению к металлической двери. Смятая в захвате блондинка запищала – блузка выбилась у нее из-под юбки, обнародовав пояс натянутых выше талии черных колготок. Девочка, осознав всю серьезность ситуации, рванула к бабушке наперерез шатенке.

– Э-э-э! – затрубил Дед Мороз, чувствуя, что ситуация выходит из-под контроля. – Стоя-а-ать! – Он навел пистолет на бегущую, словно подвижная мишень в тире, девочку. – Э-э-э-э! Стоять!

Костров послушно встал и сделал скользкий широкий шаг к Деду Морозу. Теперь, когда сказочный грабитель вытянул руку с пистолетом, он мог не опасаться, что, ненароком промахнувшись, сломает нос блондинке. Удар правого кулака пришелся точно в запястье дедушки. «Пушка» вылетела из его руки. По легкому глухому звуку удара об пол Костров наверняка убедился, что это не настоящее оружие, а мулька – скорее всего, пневматика для стрельбы по банкам. Растопыренными пальцами левой ладони он ударил дедушку по глазам. Тут же отчаянная блондинка нырнула вниз под ослабшую хватку – по полу запрыгали оторванные пуговицы, и на свет появился бежевый кружевной бюстгальтер. Дед Мороз заорал благим матом, инстинктивно подняв руки к лицу. Сделав подшаг в сторону, с опоры передней ноги Костров вновь правой ударил Деда Мороза в бороду. Клацнули зубы, дедушка мотнул головой и, опустив руки по швам, нарядным мешком осел на полированный керамогранит.

В полной тишине девочка, прижавшись к бабушке, впервые в жизни наблюдала, как обычный человек избивает Дедушку Мороза, который решил ограбить банк.

А через пару минут и гвардейцы подтянулись.

– Если бы не этот сумасшедший Дед Мороз…

Надя лежала на груди у Кострова и водила пальцем по окружности его плеча. Прямо так, как Костров не любил – кончиком ногтя. Снова и снова по одному и тому же месту. Полутьму их съемной квартиры разъедали только огни елочных гирлянд. На журнальном столике стояли оливье, бутерброды и почти допитая бутылка шампанского. Часы показывали без четверти два. Несколько мандаринов они взяли с собой в постель, и теперь Костров чувствовал прохладное прикосновение кожуры к бедру. Снова сгребли всю простыню и подушки Бог знает где…

Если бы не этот сумасшедший Дед Мороз, то печальная цепочка его тайн и недомолвок уже была бы раскрыта шатенкой Леной. И сейчас они не лежали бы с Надей в постели, утомленные любовью в новогоднюю ночь, а, скорее всего, находились в эпицентре скандала. Возможно, кто-то уже собирал бы вещи, бегая по комнате в одних трусах. Костров вытащил пятерню из копны Надиных волос. Да и ее трусы, кстати, которые он несколько раз шутки ради примерял на себя, тоже находились в перечне нелепых тайн.

– Если бы не этот сумасшедший Дед Мороз, – сказал он вслух, – мы с тобой в последний день года получили бы геморрой на ближайшие полтора десятка лет. В нашей стране смертную казнь заменили ипотекой. Слышала такую шутку? Раз так получилось, давай хотя бы новогодние праздники поживем свободными.

– И это говорит человек, который год как просит у меня ребенка. У тебя двойные стандарты по поводу свободы.

Надя перевернулась на живот, и Костров испытал удовлетворение от того, что кончик ее ногтя больше не описывает круги на его плече. Он обнял ее за талию и притянул к себе, ощущая, как ее горячая промежность прижимается к его животу.

– Нам с тобой почти по тридцать. Если будем тянуть, то когда успеем его вырастить? Пожилые родители – слишком тяжелое бремя.

Надя улыбалась, внимательно глядя на него.

– Катя Татаринова и Саня Григорьев встретились, когда им было почти по сорок.

Костров закрыл глаза. Это была любимая присказка Нади. Всякий раз, когда он начинал разговор о том, что они стареют (ну хорошо – взрослеют) и время уходит, она повторяла эту фразу, давая понять ему, что впереди еще целая жизнь. По мнению Кострова, она очень ошибалась в своей наивной простоте.

Тем более что появление ребенка немного помогло бы решить их финансовые проблемы. Вернее, его финансовые проблемы. Костров ощутил, как снова портится настроение. А во всем виновата эта «киска»! И Надина неизбывная любовь к «дольчевите»! Она и рожать не хочет, потому что фигуру бережет.

Обуреваемый противоречивыми мыслями, в которых, впрочем, проходил почти каждый его день, он поднялся с постели. Надя тут же проворной кошкой прыгнула и обогнала его на пути к ванной.

– Я первая!

И, открыв дверь, встала в освещенном проеме совершенно обнаженная, то красная, то сине-зеленая от сменяющегося света гирлянд.

– Полюбуйся, какая фигура у твоей жены!

Костров показал ей большой палец и стал собирать мандариновую кожуру и обрывки упаковки от презервативов. Наступило время преподносить подарки.

Второго января Костров позвонил однокласснику, трудившемуся в полиции.

– А, этот клоун! Слышали! – на том конце трубки праздник еще не закончился. – Ну, это не наша земля, Андрюх! Но, если хочешь, могу узнать.

– Не клоун, а Дед Мороз.

–Да понял я, понял.

Миша перезвонил спустя час. Голос его был уже совсем нетверд. Костров понял, что Деда Мороза доставили в следственный изолятор отделения полиции по Дзержинскому району. Через несколько часов у него поднялась температура и открылась рвота. «Метал фарш на всю хату», – побаловал подробностями Миша. Прибывший врач констатировал опасное состояние. Поскольку задержанный не сознался в наличии родственников, вернее, отрицал их наличие, его перевели в девятую районную больницу «под особым наблюдением».

– Так он же преступник! – удивился Костров. – Его посадить должны, а он лежит в обычной больнице.

– Я тебя умоляю! – патетически завыл Миша. – Преступник! Кому он нужен-то! Хотели, уже бы посадили. Дедушке шестьдесят три года, припаяют хулиганку, дзержинские парни срубят палку и aurevoir! Отделается условным сроком. Если жить будет…

– В смысле?

– Мне сказали, – Миша понизил голос, – дела у него плохи. Воспаление легких точно. А, может быть, коронка. Сейчас ждут результата анализов. Удивительно, как он еще в камере не откинулся! У нас ведь люди, сам знаешь, привыкшие к спектаклям. Помер Максим и хрен с ним.

– Знаю. Как его фамилия?

Не любившая откладывать дела в долгий ящик, Надя с головой нырнула в годовые отчеты и большую часть дня проводила «в офисе». После работы, на которой он за время праздничных дней пытался привести в порядок свое бумаготворчество, Костров заезжал за ней. По пути он пересчитывал в уме доходы и расходы, пытаясь связать концы. Получалось с трудом. Надя по-прежнему выпрыгивала на крыльцо в распахнутом пуховике и, грассируя, без умолку рассказывала Кострову очередные приключения из мира индивидуальных предпринимателей Петрова и Васечкина. Затем на ходу пыталась повернуть руль «киски», смеялась, щипала Кострова, и они ехали в «Мак» или еще куда-то, чтобы не готовить дома. Это было безнадежное транжирство и мотовство. Костров пытался сопротивляться, но всегда сдавался. Рядом с веселой и беззаботной Надей, уже почти забывшей приключение в банке, это были одни из лучших новогодних праздников в его жизни.

Накануне Рождества он отправился в больницу, где лежал «Дед Мороз». В помещении приемного покоя было удивительно безлюдно. Секции металлических вокзальных кресел преграждали свободный доступ в помещение. Женщина-охранник в черной униформе указала Кострову на коробку с бахилами.

«Такой-то такой-то, – обратился Костров к медсестре. – Лежит у вас. Скорее всего, воспаление легких. Кто я? Родственник. Больше родственников у него нет. Когда прибыл? Бог его знает, когда… Тридцать первого! Нет, наверное, все-таки первого…»

Женщина за стеклом сняла трубку телефона.

«А может быть, второго? – размышлял Костров. – Сколько он торчал в СИЗО? На сколько сейчас могут задерживать? Тридцать шесть часов? На сколько захочется?»

Как тело сегодня выдали?

Какое тело?

Костров не сразу понял, о чем идет речь.

– Послушайте, уважаемый родственник! – женщина за стеклом быстро теряла терпение. Она даже приспустила медицинскую маску, наверное, для того, чтобы Костров мог достоверно убедиться в ее неприязни. – Я еще раз повторяю, тело отдали таким же родственникам, как и вы. Вашим, наверное, же. Умер он. Третьего дня.

– От чего?

– Я не доктор. Диагноз является врачебной тайной.

– А кто доктор?

Женщина исподлобья пристально глядела на Кострова. Он развернулся и вышел из больницы.

Каждые десять лет жизни мы, словно просыпаясь, открываем глаза.

В десять лет для того, чтобы насладиться беззаботностью детства.

В двадцать — пережить горячее дыхание страстной любви.

В тридцать — ощутить рукопожатие человека, с которым нас связала судьба.

В сорок — понять, что пришло время что-то оставить после себя...

Что дальше, Костров еще не придумал. Жизненного опыта хватило заглянуть только на десять лет вперед. Бросив карандаш, он взял телефон и снова набрал своему приятелю.

Миша прилично загулял, но все-таки смог достать для него адрес и даже номер телефона. Костров позвонил три раза, но трубку никто не взял. Тогда он пришпорил «киску» и рванул по адресу.

Это был старый пятиэтажный дом панельного типа. Облезлый, как видавший виды пес, с выкрошенными швами. В сумерках уже Костров с трудом пробрался по узким проездам между близко наставленных таких же произведений архитектуры и с трудом втиснул «киску» под фонарем. Поднялся на пятый этаж и надавил круглую кнопку звонка квартиры номер сорок девять. Затем нажал еще раз. И еще.

Только через несколько минут дверь открыла невысокая седая женщина в черной накидке.

– А я задремала, – сказала она, глядя на Кострова тусклыми почти бесцветными глазами. – Вы из собеса? Проходите на кухню.

Костров шагнул внутрь, почувствовав едва уловимый горький запах, который всегда бывает в помещениях, где находится или недавно находился покойник.

Интересно, сотрудники какого собеса ходят по домам в пятом часу вечера?

– Сюда! – позвала женщина откуда-то из глубины квартиры. Костров пошел на голос через слабо освещенную прихожую, оклеенную выцветшими, местами порванными обоями, и попал в крохотную кухню. Женщина сидела за белым столом без скатерти и раскладывала какие-то бумаги. Простой пластмассовый плафон под потолком, советский кухонный гарнитур. На деревянном треснутом подоконнике узумбарская фиалка в коричневом горшке.

– Я не из собеса, – сказал Костров.

Женщина подняла голову.

– А кто?

– Знакомый.

Женщина молчала. Казалось, будто она принимает все происходящее совершенно естественным.

– Он умер?

– Да. Сегодня похоронили. Несколько часов назад. Представляете, какие новости! Нам сказали гроб не открывать. Требования санэпидемстанции – гроб не открывать. Едва уговорили, чтобы вообще его не спалили. Куда эта жизнь катится!

– А вы кем ему приходитесь?

– Сестра. Двоюродная.

– От чего он умер?

– От того же, что и все сейчас мрут. От жизни. От того, что время их кончилось, или не нужны стали никому на этом свете, вот и помирают. Молодой человек, вы зачем пришли?

– Хотел поблагодарить.

– Кого? Андрюшу?

Костров вздрогнул. Миша называл ему другое имя. Но переспросить об этом старушку значило выйти из роли «знакомого». Он сглотнул вставший в горле комок и с трудом выдавил:

– Да. Покойного.

– Ну что же, – с сожалением произнесла старая женщина. – Немного опоздали.

– Вижу! – согласился Костров.

Он повернулся и пошел к выходу. Старушка зашаркала ногами вслед, что-то причитая себе под нос.

– Вот такая жизнь! – нашептывала она в спину Кострову. – Детей у них не было. Сначала жена заболела. Долго он ее лечил, в долги залез. Все из дома продавал. Теперь вот сам… С головушкой нехорошо… Что за жизнь, прости, Господи… Окаянная…

Костров прикрыл за собой дверь и спустился во двор. Единственный желтый фонарь, гордо выставив вперед ногу деревянной подпоры, освещал «киску», обнаженные кусты сирени и силуэты вкопанных в землю шин. Костров сел в автомобиль. Забытый на приборке телефон показывал несколько пропущенных звонков от Нади. Мокрый теперь уже январь продолжал разводить сырость, расчерчивая тонкими струйками тающего снега лобовое стекло «киски». Впервые за тридцать лет жизни Кострова настолько явно покинуло ощущение уверенности в себе, в своих силах, в правильности решений и событий. «Все будет хорошо, я узнавал», – шутя, говорил он Наде. Теперь он сомневался в своих знаниях. Опоздание, случившееся сегодня, выбило его из колеи, лишило внутренних сил, благодаря которым человек способен изменить ход событий, даже если все идет из рук вон плохо. Впервые он так явно почувствовал, что перед ним, живым, огромное поле жизни. Тяжелой, непаханой, которая не пройдет беззаботно, а может, вдруг, встав с ног на голову, завалить землей и придавить сверху тяжеленным безымянным камнем. Жизни, в которой ему обязательно нужно оставить свой, пусть невеликий, но твердый след. Что это будет, он еще не знал. Но внутренне уже подбирался, сжимался, как спортсмен перед тяжелым стартом. Что ж, если пришло время собирать камни, помоги нам, Господи. Он завел «киску» и, пристегнув ремень, включил фары.

Войдя в прихожую, Костров увидел самое страшное, что мог увидеть. Надя в одних лишь темно-бордовых трусах сидела на диване, а в центре комнаты распростер свои коричневые крылья тот самый одиозный чемодан. В его недрах Костров сразу приметил несколько своих лучших сорочек, темно-синий свитер, галстуки и носки. Вызывающе торчащая голая Надина грудь говорила о том, что дела плохи, а заплаканное лицо – о том, что хуже некуда. Костров сбросил обувь и внутренне выдохнул.

– Надя, что случилось?

Надя повернула к нему голову, попытавшись изобразить гримасу самой жуткой ненависти. Получилось неумело и жалко.

– Он еще спрашивает! Что случилось?

Она уже не пыталась плакать, теперь она была готова ринуться в бой с обвинениями и ударами. Услышав сильные интонации в голосе, Костров почувствовал облегчение. Нет ничего страшнее, чем обессиленный сломавшийся человек, внушивший себе, что жизнь его разбита вдребезги. Он не кричит, не буйствует, не пытается что-то сломать. Он просто сидит и тихо скулит, порой безмолвно. После этого обычно происходят самые страшные вещи. Состояние Нади не было таким.

– Он еще спрашивает! – Надя практически не владела буквой «р», что свидетельствовало о сильном душевном волнении. – Костров! Нам с тобой не дадут никакой ипотеки!

– Почему? – попытался притвориться дурачком Костров.

Надя с дивана посмотрела на него внимательно, словно пытаясь понять, может быть, он на самом деле тронулся умом. Или выпил.

– Ты на что, Костров, набрал столько кредитов? – тихо и угрожающе спросила она.

Костров подошел к ней ближе. Ну вот. Момент истины, который на некоторое время оттянул ныне покойный «Дед Мороз», но который нельзя было спрятать навсегда. Он поддел ногой крышку чемодана, и она захлопнулась, как будто пасть необыкновенного существа, поглотившего добычу. Костров обнял Надю за худые плечи и прижал к себе. Она не сопротивлялась, но была напряжена, как сжатая между пальцами пружина.

– Долгая история! – сказал Костров. – Но никаких проституток там нет. Точно тебе говорю!

Он почувствовал, как после этих слов, расслабляясь, оседает ее тело. Это была невольная реакция, инстинктивное и физиологическое проявление ее веры и любви – всего того, что спасает женщину в этой безумной, маетной жизни. Ведь обыкновенно, когда нам не хватает денег, Бог в достатке дарит нам любви.

– Я беременна! – прошептала Надя, обнимая Кострова за бедра.

Так и есть.