Дед Макар

Глава 1

Случилось то, что я отнюдь не предвещал. В небольшом селе, отделенного от города на несколько километров, в соседском доме напротив моего, проживал пожилой старик. Ему уже было за семьдесят, и он изредка выходил из избы. Как я помню, когда я выбегал во двор и дурачился с друзьями, он в это время возился в огороде и кряхтел. Да так кряхтел, что было слышно по всему селу. Он был стар и это очевидно. Его слабые веки, трясущееся, бледные руки напоминали мне моего дедушку, когда я впервые его увидел, и увидел в последний раз. Он умер, незадолго до рождения моей сестренки Лиды. Мне тогда минуло четыре года. И я ясно помню его очертания лица, его острые скулы, прямой и непринужденный взгляд, который сулил лишь одно, что он был суров и не любил избалованность и непослушание с моей, особенно, стороны. Был строг к этому всему. Так как я был, да и до сих пор непослушным и азартным малым. Мы, местная детвора, знали уже давно деда Макара, так его прозвали все местные жители, за его добропорядочность, добродушие, честолюбие и признательность. Я могу много его качеств вам рассказать, какой он на самом деле и что он сделал полезного для людей нашего села Степанчикова. Но боюсь я, уйду опять в дебри рассуждений, а это, пожалуй, Вам ни к чему. Так вот, дед Макар любил нас и всегда приходил к нам в гости. Улыбался и, рыская что-то для нас интересное за пазухой, томил нас в ожидании того, чего он нам сейчас покажет. И это было не что иное, как... КОНФЕТА! Да! Конфетка. Карамелька или шоколадное.

— Выбирайте детки, все для Вас родные! Выбирайте, тут разные. — Говорил он нам, протягивая их и перебирая в руке. А иной раз спрячет их незаметно для нас, и спросит: В какой руке? Выставляя руки вперед, искренним, своим добрым взглядом взглянет на нас и зальется неистовым смехом. И нам не было страшно, от того что он хохочет, раскрыв рот так широко, что протиснется кулак, показывал нам свои уже потерявшие свой исконный цвет, кривые зубы. Мы всегда всей семьей, а то и с друзьями, сидели у нас дома и восхищались его рассказами, про охоту. Как и где он охотился. Кого поймал, а кого упустил. В его рассказах, довольно простых и жизненных, совсем непредсказуемых, потешных, а иной раз и грустных, нет ничего загадочного, таинственного. С каждым, кто сидел и слушал со вниманием его, могло произойти совершенно такое же обстоятельство. И нет тут никакой мистики, скажут одни, но лично нам, почему-то казалось, что в этих историях все же что-то заложено такое, что нам пока не в силах разглядеть... Они рождали в нашем сознании, что-то такое, с чем мы не сталкивались и в помине. Что-то не достающее в нашем мире. Но что? Этот вопрос не дает, мне покоя и по сей день. Мы не противились этому, а напротив искали возможность спросить его самого, деда Макара, но он, почему-то избегал нас и не желал об этом говорить.

Но прошло время. Зима подходила к концу своего существование, и стали появляться проблески весенней поры. Стали раздаваться пение птиц и нахлынул не большой дождик. Стало немного прохладнее, и сырость смешалась с грязью, а небо потускнело, и постепенно набегали тучи. Из тусклых облаков пробивались отблески солнечных лучей, но вскоре ее вытеснили хмурые облака и наступила вечерняя тишина. Все гуще и гуще становилось небо, и холод блуждал по селу, спокойно чувствуя себя свободным. Дед Макар по своему обыкновению чем-то был занят в огороде. Мои друзья и в том числе я, были созваны на крик мамы, домой, и на улице стало совсем безлюдно.

На следующий день, я вышел во двор. Взглянувши в сторону забора деда Макара, я никого не обнаружил. Ни в огороде, ни во дворике. Но спустя минуту я услышал чей-то пронзительный, резкий визг. И кто-то заскулил. Я вышел из калитки и, убедившись в том, что я действительно что-то слышал, заглянул в расщелины забора. Неожиданно для меня на крыльцо выбежал сам дед Макар, резко остановившись, он присел на скамейку. Потирая спину рукой, он взглянул на меня, испуганного и ошеломленного. Он ничего мне не ответил и, как будто, был готов к моему приходу. Он знал, что я приду.

— Саша, — позвал он меня, — подойди, не бойся, подойди.

Я робко, ни проронив, ни слова, открыл калитку и подошел к нему. И моим глазам открылось нечто страшное для меня. Оно меня напугало. Как оказалось, после, эта была собака. Там, возле деревянной будки лежала собака. Дворняжка. Вся покрытая черной шерстью. Без одной лапы. Вокруг нее были разбросаны склянки, белая простынь и какие это медикаменты, уколы, бинты и прочее в названиях, которых я бессилен Вам, читатель, ответить. Собака тяжело дышала, и слышно было, как она взвизгивала. И мне показалось, что она больна. Я подошел ближе. Собака лежала неподвижно. Я вздрогнул от того, как она стала отхаркиваться.

— Она больна? — спросил я.

— Отчасти да, но ни эта основная причина ее такого состояние, — сказал он, вытирая платком слезы, накатившие на его морщинистое, бледно-осунувшийся лицо. — Здесь совсем другое, мой юный друг... совсем другое. Он ничего не ответил. И нас охватила дрожь и мертвая тишина. Где-то там, вдали слышался стук колес поезда. Станция снова ожила, люди заполонили ее и слышны были голоса, смех, плач ребенка, ругань кассира, который продает билеты. Настолько мы погрузились в эту тишину, что, отдаленный шум никак нас не тревожил. Чувствуя и ощущая все это на себе, чувствуя, как мы оба это ощущаем. Простояли, бессмысленно вперив свой взор вдаль, мы стали плакать. Я почувствовал на себе теплые, горькие на вкус слезы и, вытирая их подолом рукава, повернулся к деду Макару.

— Что же тогда?

Он глубоко вздохнул, взял меня за руку и повел в дом. Ничего при этом ни сказав. Я даже не сопротивлялся. Потому что догадывался, зачем он ведет меня в дом. Вы как думаете, дорогой читатель? Зачем он отвел меня в дом, когда, сколько я здесь живу, он не был рад шумной компании и гостям, вроде, меня. А вот зачем.... Это отдельная история, оказывается, это отдельная история...

В доме пахло сыростью. Не большая веранда требовалась в капитальном ремонте. Ветхий домик мог уже идти под снос, но многое связано у деда Макара с этим домой. Рассказывал он об этом нам, когда был приглашен нашими родителями на Пасху. Вот тогда-то я и узнал, и увидел в нем редкого человека. Редчайшего человека, с ранимой душой и доброго. Совестливого и честного человека. Образованного и культурного человека. И умного склада ума! Он стал моим другом, и я любил его и всегда был рад его приходу. А особенно его рассказом. Но и не только я! А все, кто его окружал, были так же добры к нему. Жалко, что понял я это последним... Переступив порог дома, и проходя веранду, я зашел в довольно уютную комнатку, как мне показалось. В углу стоял не высокого роста шкаф. На шкафу и на его полках расположились книги. А возле них какие это папки с документами. Несколько аптечек. Висел медицинский халат на углу шкафа. Приборы для показания температуры, градусники, термометр, упаковки различных таблеток и прочие приспособления, чем пользуются врачи, для определения и выявление различных болезней и симптомов. Я мельком взглянул на название книг. Они были медицинского содержания, и от них веяло больницей. Дядя Макар сел на стул и стал нервно перебирать пальцами, а после и вскоре закурил. От запаха сигарет мне стало дурно. Он это заметил и, улыбнувшись, потушил сигарету об крышку банки, лежащую рядом с ним. Она служила пепельницей.

— Ты знаешь Саша — медленно заговорил он, и его голос задрожал, — ты ведь смышленый мальчик, и уже сам догадался, что я доктор.

— Да! — Ответил я, и мне стало как-то неловко.

— То, что ты сейчас увидел, там возле будки, почти уже обессиленную, измученную, больную собаку, которой осталось совсем ничего жить, дышать, радоваться жизни. То, что ты увидел, в этом заключается моя вина. Из-за чего она стала такой, ведь не давно, она прыгала вокруг меня, хватала за край плаща и лаяла, как будто хотела что-то сказать... — он кашлянул, прикрывшись рукой, — нет ее больше, понимаешь, Саша.... Нет. И в этом моя вина, не стоило мне пытаться рисковать и проверять лекарство в деле. Проверенное лекарство.... Понимаешь? Я проработал ветеринаром больше тридцати лет, и я даже не думал, даже не предполагал, что это лекарство, этот укол станет для нее роковым, станет для нее последним. Я лишь хотел помочь, избавить ее от мучений, от болезни, что бы вновь она обрела ту безграничную радость, желание жить на свете и восхищать всех своим умом, а она отнюдь не была глупой собакой, нет.... Он замолчал. Мне стало все ясно. Я представил в своей голове, как все это происходило, и что нет в этом его вины. Он же не знал, что так случится. В моем сознании стали проплывать картины, жуткие и ужасные. И голос дяди Макара их развеял. Он снова заговорил.

— Пойми Саша, я дал ей покой, я избавил ее от мучений, от страданий. Но ни к этому я стремился, ни этого желал. Она единственное мое утешение, она мне была дорога, Саша. Кроме нее у меня не было никого. Она, Настя, напоминала мне жену мою Авдотью Тимофеевну Звонареву, — он улыбнулся, я чувствовал от него тепло, сострадание, и душевную муку в этот момент, — Такая же не послушная порой была, ругались, потом мирились. Настя понимала меня с полуслова. Кивнешь головой: «Ах, ты баловная, сидеть смирно» и она сидит. Скажешь ей «беги» и она бежит. Окликаешь, окликаешь ее, не обнаружив во дворе, она тут же бежит к тебе, прыгает на тебя и облизывает. А сейчас.... Он резко встал, как мог, боль в спине не давала ему покоя. Он вышел за крыльцо, я выбежал за ним. Взяв лопату, дед Макар всеми силами, стараясь опереться на черенок, стал выкапывать яму. Я удивленно смотрел на него. Не раздумывая, подбежал я к нему, и стал помогать рыхлить землю.

— Вы будете хоронить ее? Но, а может ей еще можно будет помочь? — Сказал я сквозь слезы, — Вы же ветеринар, есть же выход всегда?

— Она стара, мой милый мальчик, она стара, ей уже ничем не поможешь. — Ответил он, повернувшись ко мне. Мы долго смотрели на яму. Собака уже не дышала. Она не придавала признаков жизни. И было понятно, что она умерла. Мы похоронили Настю, положив в яму. Закопали. Прошло уже много времени. Весна сменялась летом, а за летом и наступала осень. Листья постепенно сыпались с деревьев. И деревьям, сбросив тягостную для них ношу, становилось легко и свободно. Но в душе дяди Макара по-прежнему была весна, тот день, когда Настя покинула село и больше никогда не вернется, даже если он ее окликнет. Я по-прежнему так же ходил к дяде Макару. Но уже не только по обыкновению, в гости, но и поприветствовать собаку, чье имя никогда не покинет меня и останется в моем сердце навсегда. Как и в сердце дяди Макара. Что же случилось в дальнейшем с дядей Макаром, спросите Вы? А ничего. Он реже стал выходить из дому, и только выходил во дворик, подходил к могилке, и горько плакал, смотря на деревянный не большой могильный крест, соорудивший им, для Насти. Клал цветочек на могилку, и снова возвращался к крыльцу. А затем и в дом. Он не был одинок в ту минуту потому, что воспоминания о прекрасных былых днях проведенные с собакой Настей, самым добрым и преданным на свете существом, утешали его и помогали смириться с утратой.