Дед, любовь и расстройство психики

17

Меня убьют в 17 лет. Выстрел в голову.

Куда уж безболезненней? Р-раз и пустота... А потом... Всё это...

* * *

— Эй, парень! Деньги есть?!

В ответ мои ноги срабатывали быстрее гортани.

— Стой! Догоню, с-сука!

В 8 лет я убегал так каждый Божий день. Странное было время. Детство. Когда сильные бегают от слабых, не разобравшись, кто сильней.

Может, потому что детям просто нравится бегать? Мне не хотелось что-то доказывать словами или кулаками. "Меня никто не сможет догнать" — вот, о чём хотелось кричать во все ноги.

Почему же я не стал бегуном?

— Кто мой стул трогал?! Молчите? Ну, сейчас я вас по одному гасить буду! Держитесь, сопляки!

— Вот он! Он сидел на нём! Я видел!

Поднимаюсь:

— Ну, я...

11 лет. Время, когда проклёвывается голос. Тогда слабые закладывали сильных... таким же слабым. Им всё время хочется держаться вместе. Слабый всегда либо возглавляет, либо пресмыкается.

А сильный, он сам по себе. Один.

Ноги не бегут, а крепко врастают в пол. Кулаки сжимаются добела. Гортань выдаёт короткое:

— Ну, я...

— Головка от буя! — слабый обязательно найдётся, что ответить, чтобы спутать твои мысли. А потом ударит исподтишка.

Он был старше меня на год, но я устоял. Удар кулаком напомнил случай, когда я долбанулся носом об лёд. Через секунду лицо запылало, как ошпаренное. Гортань выдавила только:

— На!

А потом ещё... ещё. Вместе с движениями кулака дёргалась голова моего обидчика. Он упал после первого же удара, но теперь, когда ноги замолкли, я хотел кричать о правде кулаками. И бил... бил.

Козлов. В последующем регбист и ловелас. И первый, кого я победил кулаками.

Нас остановила вошедшая учительница. Меня поставили на учёт в детскую комнату милиции и чуть не исключили из школы. Но ещё долго мои кулаки кричали. В соседних районах или просто при встрече с несправедливостью. Мне было необходимо мочить козлов... и Козлова.

Почему же я не стал боксёром?

— Пойду погуляю.

— А уроки сделал?

— Почти...

— Давай-ка сделай дело и гуляй смело!

— Ну, мам! Я уже не маленький! Приду и сделаю. Ты же знаешь. Слово даю!

В 13 лет, наконец, прорезалась гортань. Появилась острая потребность повсюду кричать о своей независимости: "Я взрослый! Неужели вы не видите?!"

Казалось, что не видели. Поэтому и надрывал горло.

— Ребята, кто-нибудь хочет рассказать первым свой отрывок из "Горе от ума"? Что, никто? Ну, тогда, может, Скворцов нас порадует?

— Тамара Степановна, я бы и рад, но такое горе с моим умом... понимаете, вчера грибов переел.

В этом возрасте не обязательно говорить что-то толковое. Достаточно просто сохранять уверенность, чтобы весь класс взорвался от смеха.

— Ну, Скворцов, балагур... ладно, прощу на этот раз, но на следующем уроке будем слушать твой отрывок, а не шуточки... Кошкина, ты-то, надеюсь, выучила?

Из-за парты поднималась худая девочка с застенчивыми глазами и безупречно декламировала Грибоедова.

Что-то уже тогда двигалось в моей груди при взгляде на неё, но гортань всё ещё была громче сердца.

— Блошкина, куда чешешь? — окликал я её на перемене

Хихикнет:

— Скворцов, ну когда ты вырастешь?

— За тобой следом.

Больше никто из одноклассников не называл меня маленьким. И я тайно злился за это на Кошкину.

Но всё равно чувствовал себя взрослым и независимым. Вперёд!

Почему я не стал политиком или хотя бы старостой класса?

— Так ты будешь со мной гулять?

— Не знаю... ты ещё маленький...

В 15 лет слышать это от Кошкиной было куда обиднее. Думалось: "Либо она имеет в виду, что я девственник, либо, что у меня... Там... какие-то проблемы".

— Да всё у меня нормально. Ничё не маленький...

Кошкина смеялась:

— Ты глупенький! — и щурила свои застенчивые глаза.

Сердце кричало внутри, но сказать ничего не получалось. Горло сдавливала немая обида.

Да ещё регбист Козлов принялся за ней ухлёстывать. За эти годы он вырос. Стал сильнее. И его родители были значительно богаче моей одинокой мамы.

Конечно, мама осталась одна, будучи сильной и независимой. Но всё же отца порой не хватало. И это злило.

В том возрасте что-то уже начинало щёлкать в голове. Карманных денег совсем не хватало на те задумки, что ежеминутно рождались... во мне. Не в голове, а где-то... в брюках, в животе или в сердце, которое неистово кричало: "Кошкина, я тебя люблю!"

И пока ловелас Козлов непринуждённо дарил ей подарки, целовал в щёку при встрече, попутно ухаживая ещё за дюжиной таких же Кошкиных... Я кропотливо по копейками собирал на какую-нибудь паршивую коробку конфет.

Не то, чтобы больше ничего не было в тогдашней моей жизни. Было, конечно. Но теперь вспоминается только эта бездумная беготня за юбкой и обозлённость на всех.

Больше я не чувствовал себя таким уж сильным и независимым. Отсутствие денег, девушки и вообще, какого-то увлечения в жизни. Как бы, сломали меня. Сердце скулило от обиды и неразделённой любви.

Господи, почему я тогда не начал писать стихи?

Оглядываясь в прошлое, часто размышляешь о том, почему не удалось стать тем или этим. Бегун, боксёр, политик, поэт. Но в детстве и юности не хочется думать о такой ерунде. Ведь ещё полно времени впереди. Ещё успеешь стать кем угодно!

Не то, что в 17 лет...

Именно в этом возрасте я понял, что стать кем-то в будущем не получится никогда. Становиться нужно только в настоящем.

Голова. Наконец-то начала работать она. Но, в отличии от прочих крикливых органов, голова работала тихо и неторопливо. Лишь изредка в ней что-то щёлкало. Тогда появлялась идея, но затем угасала. Щелчок давал осечку.

Щёлк. Щёлк. Щёлк.

И однажды раздался выстрел. Тот самый, что убил меня в 17 лет.

Образно, разумеется. Иначе, как бы я всё это написал?

Но всё же, это убило мою жизнь. В её привычном для меня понимании. Я лишился мамы. Той самой, на которую злился за то, что она не в состоянии обеспечить моё беззаботное существование.

Не знаю. Может, она забухала, заболела, умерла или я сам уехал за 10 000 км. А, может, просто перестал просить у неё деньги. Не всё ли равно?

Тот, кто досюда дочитал, возможно, увидел в этой истории частицу самого себя. И хочет, чтобы финал оказался воодушевляющим. Герой победит.

Что ж, так и будет. Только финал допишешь ты сам. Не знаю, сколько тебе: 17, 20 или 40.

Поступи, как семнадцатилетний герой этой истории. Убей себя маленького. Отвяжись от мамы, которая, может и не мама вовсе, а просто вечно преследующие обстоятельства, которые всю дорогу мешали тебе стать тем, кем ты мечтаешь.

Мешали в прошлом и будут мешать в будущем.

Просто. Начни сейчас.

Давай.

Вместе

— Красивая у тебя девушка, — три мрачные фигуры стояли около футбольной коробочки, источая дым. Эту фразу выпростала самая подвижная из них. Было видно, как остальные две вздрогнули и смешались при этом. Возможно, что если бы Гена не обернулся, то ничего бы и не случилось.

Если. Бы.

Если бы ей не вздумалось танцевать на дискотеке неизвестно с кем. Если б она не позвонила ему с жалобным голосом. Если бы он всё же проявил волю и не поехал за ней на такси в три часа ночи. Если бы не согласился потом прогуляться за ручку по ночным улочкам. Если б они не срезали путь до её дома через дворы…

М-да... Гена был простым студентом и многому только учился, но давно понял, что это «если бы» никогда не работает.

— Чё ты таращишься, я не понял?!

Гена молча отвернулся и продолжил вести девушку в том же ритме. Тройка фигур сверкнула искрами бычков о землю, отделилась от коробочки и быстро настигла парня с девушкой.

— Слышь?! Чё такой невежливый? — одна из фигур вышла под тусклый свет фонаря и обнажила щербатый рот в заляпанной бородке.

Пришлось остановиться. Гена бросил взгляд по сторонам. Двое других переминались сзади, шаркая носками по асфальту.

— Ребят... — обратился Гена к щербатому, но тот дёрнулся, будто для удара. На уловку студент не попался. Только моргнул глазами и сильнее сжал руку девушки.

— Чё ты менжуешься-то? — хлопнули Гену по плечу. Все трое заржали.

— Вы поболтать хотите или по делу? — парень чуть повысил голос.

— Ого-го, а ты у нас деловой я посмотрю, — говоря это, бородач поправил ворот куртки и отвесил что-то вроде реверанса.

Тройка снова прыснула пьяным смехом.

Затем отсмеявшись, все замолкли на несколько секунд. Гена почувствовал, как дрожит маленькая ладонь, которую он безотчётно сжимал всё сильнее. Ослабил липкую хватку.

Щербатый снова закурил и так приблизился, что его бородёнка щекотнула шею студента:

— Короче, ясен-красен, что проход через наш двор платный. Мы-то в курсе, что ты и твоя тёлочка здесь нормально так время экономите, пока до дома идёте. Вон, Саня сам проверял. Да, Санёк?!

Сзади что-то пробормотали, и вдруг девушка дёрнулась, чтобы крикнуть, но её рот закрыла смуглая ладонь с грязными ногтями.

Гена стоял в ступоре и, глядя на эту картину, размышлял: «Как же эта ладонь может быть настолько темнее её лица?» Этот идиотский вопрос полностью занял сознание парня до тех пор, пока щербатый не окликнул:

— Ну?! Слышал?! Пять минут экономится! За каждую минуту по штуке. Быренько давай! — он сунул руки в карманы джинс и ссутулился.

Тогда Гена понял, что лучшего момента не представится. Он отпустил ладонь девушки и уже сжал кулак, чтобы...

— Ну-ка, сука... — прохрипело над ухом, а ножик щёлкнул у самого горла студента.

Гена попытался двинуться, но кончик лезвия кольнул кадык. Тогда парень разжал ладонь и сунул в нагрудный карман куртки. Там за подкладкой у него всегда лежало две трижды свёрнутые пятёрки. Рука стала елозить в попытке отделить одну бумажку от другой, но тут вмешался щербатый, рванув Гену за рукав. Рыжие купюры спланировали на асфальт.

— О! Вот это я понимаю, — похвалил бородач, нагибаясь, — мужской подход. Тут и на урегулирование всех проволочек хватает. Всё, свободны!

Парня с девушкой отпустили. Фигуры вновь соединились с темнотой.

До дома шли молча. Когда подошли — начало светать. В окне над её подъездом уже сидел какой-то древний дед и дымил папиросой.

— Так и будешь всю жизнь откупаться?! — вдруг бросила она перед самым подъездом. Гена увидел, как вздрогнули её губы и нервно заползали по лицу.

— Что ты говоришь такое, малыш? — он сделал движение, чтобы обнять её.

— Не трогай! — она сорвалась на визг.

— Молодёжь, не ссорьтесь там! — прилетело из-за козырька дедовское напутствие, — Живите дружно.

Она бросила на Гену презрительный взгляд и молча исчезла в подъезде.

Студент сунул руки в карманы, ссутулился и побрёл домой, глядя под ноги. Потом, спустя два квартала вспомнил, что также сутулился и мерзкий бородач. Выпрямился и вдруг заметил кошелёк посреди дороги. Подобрал и заглянул внутрь. Там лежало чуть меньше 15 тысяч рублей. Гена огляделся. Рядом стояла молчаливая пятиэтажка. Во дворе не было никого.

Поначалу парень обрадовался такому неожиданному подарку судьбы, но потом, дойдя до дома, посмотрел на всё иначе.

* * *

— Нет, знаете что... позовите администратора. Мне не очень-то понравилось, как вы меня обслужили, — произнеся это, сухая бабулька сморщила решительный рот.

— Извините, но у нас нет никакого администратора. Мы работаем посменно по одному человеку, — Настя говорила сухо и учтиво, сидя в кофейном ларьке. К скандальной бабушке она давно привыкла. Та приносила по 100 рублей каждую неделю, брала маленький латте и всегда капризничала.

— Тогда позвоните вашему главному. Я хочу, чтобы он знал, что за разгильдяйки у него работают.

— Вот книга жалоб. Это будет ваша... не знаю. Стотысячная жалоба. Дать ручку?

— Будьте любезны, юная леди...

Пока старушка сочиняла очередные вирши, Настя написала работодателю эсэмэску: "Сегодня 15. Отпусти домой. Голова болит. Заберу выручку в счёт сентября?"

— Вот ваши ручка и книжка. Надеюсь, это послужит вам уроком, — высказавшись, бабушка отчего-то медлила с уходом.

— Да, всего доброго! — уважительно и пустынно поторопила Настя.

— О потерянном не плачь, внучка. Всё возвратится... — внезапно лицо бабульки подобрело, но появился новый клиент и старческие губы снова сжались. Она ушла.

Пока Настя готовила кофе, прилетела ёмкая эсэмэска от работодателя: "Ок."

Настя взяла деньги из кассы, закрыла ларёк и поехала. До дома было 5 километров на велосипеде. Девушка преодолевала их за 20-30 минут. В зависимости от погоды, светофоров и настроения.

И, возможно, если бы Настя не отпросилась с работы на час пораньше. Если бы не ехала так быстро. Если бы светофоры не загорались ей в руку. Если бы её задержала хоть какая-то нелепая мелочь вроде зазевавшегося голубя на дороге...

Тогда жизнь осталась бы такой же спокойной и тягостной, как весь последний год.

Если. Бы. Никогда не работает.

Настин парень никак не мог найти работу. Уже год. Бог весть, кем он пытался стать, но карьера упорно не давалась. Приходилось чем-то занимать время: гитара, стихи, сигареты. Всё это Насте, в целом, нравилось. А безденежье... временная трудность.

Поэтому, пристегнув велосипед на первом этаже, девушка радостно взбежала на пятый. Надеялась сделать сюрприз...

Настя встретила её в дверях собственной квартиры. Каких-нибудь пять минут и не было бы никакой измены в Настиной голове. Всё осталось бы по-прежнему.

— Настю-ю-юш, — брови гитариста скрылись за поэтической шевелюрой, губы превратились в нечто, похожее на пупок, — сейчас я всё объясню, малыш... До свидания!

— Да, до скорого свидания, — хмыкнула Настя, глядя вслед костлявой брюнетке, — Надо же... вообще на меня не похожа.

Она вошла в квартиру, и, вздохнув с хлопком двери, попросила:

— Давай, собирайся, дружок. А я погуляю пока.

— Ну малы-ы-ыш... это ученица...

Он пытался оправдаться, но в Насте что-то щёлкнуло. Можно даже подумать, что она ждала какого-нибудь дурацкого повода вроде этого.

Через полчаса девушка сидела в баре, водя пальцем по окаёмке бокала. Рассказывала что-то стервятнице-подруге. И сама не верила в свою решительность:

— Ну а что я могла сделать?

— Ты молодец, — кивала подруга, строча кому-то бесчисленные эсэмэски.

А потом Настя уже ничего не помнила. Да это и ни к чему. Расплатившись с таксистом, она неуверенно покинула машину и потеряла кошелёк.

* * *

Этот кошелёк и нашёл Гена. Обычный студент. Днём: работа. Вечером: учёба. По выходным: уже ничего.

Поразмыслив, он вскоре развесил объявления на всех подъездах Настиной пятиэтажки: «Потерявшему портмоне звонить по номеру такому-то». Именно в такой формулировке. Со странным словом «портмоне».

— Алло!

— Да?

— Здравствуйте! Это я потеряла… портмоне.

— А! Вы хозяйка кошелька?

— Да…

— Хмм… здесь есть банковская карточка. Принесите паспорт, чтобы удостовериться. Я живу по адресу такому-то.

Девушка пришла. Показала паспорт. Гена отдал кошелёк и отказался от какой-либо награды. Они коротко поговорили о чём-то бессмысленном, как чужие люди. Насте только запала в душу одна фраза, небрежно брошенная Геной:

— Все под Богом ходим. Один теряет, другой находит.

— Хорошо. Спасибо вам!

И разошлись, так и оставшись чужими.

* * *

Всё это обычная череда совпадений. По сути, встреча Гены и Насти ничего не изменила в их судьбах.

Гена продолжил страдать по своей бывшей, которую давно не любил, а просто нуждался в ней, как в сигаретах.

Настя вопреки логике тоже страдала по своему бывшему. И, хоть это она прекратила отношения, но ломку испытывала даже более сильную.

Пожалуй, что истерзанные неудачной любовью люди и впрямь напоминают наркоманов. Оттого зачастую и не видят тех знаков, что преподносит им судьба.

Но иногда судьба бывает дотошнее старухи, смакующей пенку латте на шершавом языке.

Спустя месяц или полтора, когда обоим следовало вволю настрадаться своим прошлым, Настя случайно набрала номер Гены. В доказательство она так и сказала:

— Ой, простите... я вам случайно позвонила, — но трубку не положила.

— Что ж, — помолчав пару секунд, ответил парень, — тогда и вы меня простите, что случайно ответил.

И было уже не важно, какую глупость они друг другу говорят. Это чувство щёлкнуло так же оглушительно, как нож у горла. Оно следовало за этой парой повсюду, заставив позабыть о времени.

За прошедший месяц Гена тысячу раз повторял себе, что никогда не вернётся в это место, но странная штука, влюблённость...

— Красивая у тебя девушка, — три мрачные фигуры стояли там же, будто изваяния, а футбольная коробочка была их пьедесталом. Косолапо сдвинувшись с места, они направились вслед за парочкой, упорно их не замечавшей.

— Где же ваши манеры, молодые люди? — преградив дорогу влюблённым, щербатый бородач вгляделся в Гену, — о, постоянный клиент!

На этот раз Гена не стал медлить и сразу замахнулся кулаком. Удар получился сильным и точным, угодив по щербатой челюсти. Бородач, не ожидавший такой дерзости, сделал два нетвёрдых шага назад и грохнулся на асфальт.

Гена всё ждал, когда же щёлкнет злополучный ножик над ухом и даже подумал, что его могли порезать, а он не почувствовал из-за какого-нибудь взрыва адреналина. Студент стал прислушиваться к своему телу и вместе с этим обернулся.

Во мраке он разглядел ещё двоих хулиганов. Оба лежали на асфальте, закрыв лица.

Вдруг подул ветер, и Гене защипало глаза.

— Бежим быстрее отсюда! — Настя подхватила его за руку. Об асфальт звякнул пустой баллончик.

Они понеслись прочь сквозь темноту, держась за руки и смеясь, как дети.

С неба посыпал первый снег. Их лица обжигал морозный ветер, а ноги то и дело попадали в ледяные лужи.

Но этим двоим теперь всё было нипочём. Они, наконец, нашли друг друга и вместе решили перевернуть весь этот мрачный мир.

True ded story

Деду Потапу было 75 лет. Он сидел на балконе, курил «Приму» без фильтра. На дворе замерзал ноябрь.

Из комнаты на балкон высунулась златовласая голова внука:

— Дед, погуляю пойду с пацанами.

Потап сделал последнюю крутую затяжку и пустил дым по седой бороде:

— Ну иди... а куда собрался-то?

— Да там две остановки на электричке. По городу походим просто.

— Просто? А чего разрядился как курица?

На внуке был свитшот с изображением Курта Кобейна и джинсы до щиколоток. Ему недавно исполнилось 15. Он ступил тапком на балкон и поёжился:

— Холодно. Ты как сидишь тут часами вообще?

— Знаю, что холодно, а ты хрен-те в чём! Вот у меня — другое дело, — дед указал на свой красный свитер крупной вязки, — Я тебе историю расскажу. Сходи за тубаретом...

— Ну... дед. У меня электричка. И правильно: "табуретом".

— Сходи-сходи. Послушаешь старика хоть пять минут. Может, поумнеешь.

Внук нырнул в комнату и скоро вернулся в халате. В руках табурет. Сел:

— Давай, время true ded story.

Потап зыркнул строго на внука, смял папиросу и бросил в банку из-под кофе. Начал:

— Было мне, как тебе сейчас, примерно. Ехал от бабки Насти. Стужа стояла... на дворе ноябрь, а птицы: на лету дохнут с мороза такого. Это тебе не то, что сейчас... морозишки, один пшик.

А бабка Настя жила у чёрта на куличиках. Я к ней раз в год на каникулы ездил. Повидаться. Да девок деревенских пощекотать.

И вот пришла мне пора ехать домой. С бабушкой попрощался, гостинцы в охапку сгрёб и пошлёпал к станции. Добрался, впрочем, без происшествий, хоть и пешком семь кило́метров...

— Киломе́тров, дед...

— А? Ты поучать пришёл или умного человека слушать? Ишь ты! Так вот...

Дождался поезда этого четырёхвагонного. Полпачки, помню, скурил, пока ждал. И сел, думаю, дай покемарю. Всю ночь ведь с девками колобродил. Под утро только домой вернулся, чтобы бабка не заругала.

И уснул у окна. Крепко так уснул! Колёса стук-стук. Деда твоего и сморило.

Потом просыпаюсь. Глядь, а где же я еду-то?! За окном темень да пустота, что у медведя в брюхе. И в вагоне лампочки ту-у-ускло так горят, стервы...

Иду по вагону: люди спят все. Тихий час, как будто. Прошёлся по всему составу. Народу немного, и все до единого спят. Ладно, думаю, пойду покурю в тамбур.

В головном вагоне вышел, значит, в тамбур. Спичкой чирк-чирк. Ни-и-черта не горит. Вдруг, вижу, девчонка сидит на полу, едва одетая. В платьишко одно серенькое. Коленки подогнула, как русалка хвост. Поднимает на меня глаза и говорит со вздохом:

— Ах, куда же ты едешь, Потапчик?

И смотрит глазищами своими. С поволо-о-окой такие, водянистые. А сама, вроде мне ровесница...

— Дед, ладно тебе, — внук поёжился в халате, зевнул, — какая ещё русалка водянистая? Откуда ты взял это хоть?

— Дурень ты! Из жизни взял! Твою ж мать... Слушай! Кому говорят?! — Потап сунул руку в карман брюк за папиросой, но передумал:

— Домой еду, — говорю, — а ты?

И что-то нехорошо мне стало. Махнул рукой и в вагон ушёл. Сел в середине рядом с женщиной в косынке. Отдышаться захотелось. Сердечко: таки-так... таки-так. В окошко вглядывался-вглядывался: ни зги.

Потом скосился на бабу в косынке: бледная, как покойник. И косынка красню-ю-ющая, а лицо... что щиколотки твои на морозе. Тронул её ладонь — лёд. Так и есть: покойница. Аж перекрестился с испугу! Хоть и церквей-то уж не было совсем. Совок!

Побежал по вагонам. Здесь-там: одни мертвецы. Да что ж это?!

Проверил всех до последнего вагона. Ни дыхнут, ни чихнут. А у самого сердце быстро-быстро молотит: так-так-так-так. Получается, один я живой… ну, и девка та из первого тамбура. Обернулся и чуть не грохнулся, как был, в полный рост. Стоит…она в дверях:

— Ну что ты маешься всё, Потапчик? — устало так тянет, — Сядь, покимарь ещё. Долго ехать-то.

— Куда, — спрашиваю, — куда ехать, родная?!

— Ну, вот и молодец. Родная, конечно, — и засмеялась бубенчиком, вроде как подловила меня. А от смеха этого холод ползёт по полу и кровь внутрях стынет.

И что приметил тогда: стою-дрожу… холод собачий в вагоне, а по лбу пот стекает. Во, как бывает!

Она мне:

— Давай тогда родниться, Потапчик, — и ступает ко мне через вагон ме-е-едленно, пла-а-авно. Не идёт, а пишет.

Подошла ко мне вплотную. Смотрит глаза в глаза, лыбится. Красивая девка, кстати. Только смертью от неё за версту несло!

А я к стеночке прижался. Что мне было-то. Эх! Скажи спасибо, что не описался! Хотел что-то сказать и только: «м…м…ммм…» Язык, видать, отмерзать начал.

Пока мычал, она меня возьми, да обними. По-простому так, как старшего брата. Ручонки у неё хоть и тонкие, но кре-е-епкие были. Говорит:

— Хороший ты, Потапчик! Давай, твоя остановочка. Увидимся ещё!

Слыхал?! Увидимся, говорит! Поезд тормознул, и дед твой выскочил. Гляжу, и правда — моя станция. Ишь! И фонари яркие, какие горят, и воздух родной. Смеяться захотелось! Жив! Но тут обернулся на состав — отъезжает. И все пассажиры через окна лупятся глазками своими мёртвыми, а я живой остаюсь здесь, один.

— Во-о-от, внучек! — с этими словами Потап закурил новую папиросу.

Внук растерянно моргал глазами:

— Что: вот? Дед? А к чему это всё? На электричках мне теперь не ездить или что?

— Балда ты! Слышу звон, да не знаю, где он! — Потап затянулся, привстал и сплюнул через в щель в зубах, — Говорю же, от бабки Насти я ехал! А бабушки у нас что? А?! Вя-я-яжут — вот что!

Дед указал на свой красный свитер крупной вязки:

— В деревне все говорили, что прапрабабка твоя колдуньей была. Этот свитер она мне связала и подарила тогда перед отъездом. Я и надел сразу, чтобы бабушку не расстраивать. А видать свитер из какого-нибудь волоса конька-Горбунка! Волшебный! А может, просто, зело тёплый! Так и выжил твой дед! Так что…вот держи, внучек! В добрый путь!

Потап стащил свитер через голову и протянул внуку. Тот рассмеялся:

— Ну ты и маркетолог, дед! Такую историю сочинил, чтобы одеть меня по-своему… ладно, давай. Всё равно раздеваться вряд ли где-то буду. Хотя… — внук нацепил свитер прямо на балконе, отдал деду халат и свитшот. Стал разглядывать себя в отражение в окне:

— Он, вроде, на меня прям. Смотрюсь, как хипстер! Ладно, побежал я!

Внук быстро собрался и вышел из квартиры.

Потап закурил очередную папиросу и наблюдал, как прячется солнце за горизонтом. Кутался в халат. Сзади послышался смешок:

— Потапчик! А, Потапчик?! Что же ты мёрзнешь стоишь, без свитера? Вот мы и свиделись снова!

Потап опёрся локтями на перила балкона. Курил, не оборачиваясь: «Какая разница, есть у смерти лицо или это только глупая фантазия?». Почувствовал, как по груди поползли холодные цепкие руки и потянули назад. Он попытался удержаться за перила, но в сердце что-то сильно кольнуло.

Старик упал на пол балкона. Несколько раз судорожно вобрал воздух в грудь и… отошёл.

На вздохе

— Я этой стерве говорю… как хочешь... ты свободна. На тебе же грех останется. А у неё в руках арбалет как раз был. Она мне в грудак и забубенила болтом. Тут же разрыв сердца. Мгновенная безболезненная смерть.

— Да ну?! Прям так, без разговоров и втаранила?!

— Зуб даю! Могу даже рубец показать.

Два небожителя сидели на облаке, мотали ногами над бездной мироздания.

— Н-да-а-а... — протянул тот, что слушал историю, — и носит же Земля таких вот бездушных тварей. В каждой эпохе по паре найдётся. А в твоём этом средневековье – вся сотня. Места в аду им не напасёшься.

Он задумчиво почесал бороду, а потом с неприязнью сплюнул в бездну.

Каплю вмиг разнесло на тысячу частей. В земной атмосфере они кристаллизовались в красивые снежинки и медленно поплыли вниз.

* * *

Антон уже час смотрел в небо, лёжа на снегу. Рисовал руками и ногами ангела. Совсем не было сил подняться.

Когда на лицо упали первые снежинки, мелькнула мысль: "Вот бы сдохнуть так под снегом, чтобы этой гадине впредь неповадно было". От такого фатализма даже разобрало на смех, который тут же перерос в затяжной приступ кашля.

— Ну нафиг. Пора валить отсюда, а то реально подохну. Подумаешь, Даша. Три рубля и...

Но договаривать Антону не хотелось. Поднялся и, пошатываясь, двинулся в сторону магазина. В груди всё разрывало от бешеного урагана чувств. Злобы. Безответной любви. Обиды. Безрассудного желания ржать, как конь. И плакать тоже хотелось. Но не получалось. Антон всерьёз испугался, что так можно словить сердечный приступ.

Он остановился, три раза глубоко вдохнул. Потом вернулся и сфоткал на телефон своего ангела на снегу. Тут же решил запостить на стене… и, как прорвало. Сел на корточки и зарыдал чуть не в голос. Разом налетели все воспоминания. Стал листать переписку с Дашей. Снова захотелось лечь в сугроб, но сзади послышались хрусткие шаги по снегу.

Антон тут же выпрямился, отряхнулся. Посмотрел в сторону звуков — какой-то мужик собаку выгуливает. Мохнатое тело мерно трусило по тропинке, вытоптанной в свежем снегу. Чёрный нос водил из стороны в сторону, что-то ища. Иногда пёс останавливался, чтобы уделить больше внимания каким-то подробностям.

Вот она, беззаботная собачья жизнь. Проходя мимо незнакомого человека, пёс бросил только короткий взгляд в его сторону, затрусил дальше. Уже удалившись на несколько метров от Антона, мужик отжал кнопку на поводке и закурил. Пёс суетился вокруг, как хозяйка на кухне.

Антон так залип на этой парочке, что даже не заметил приближающейся опасности. В скулу прилетел сокрушительный кулак, отчего парень снова повалился на снег. Почувствовал, как из носа потекла к губам солёная струйка. Только не понятно: сопли или кровь?

— Ты чё, с-сука, ошиваешься тут всё?!

Антон попытался сообразить, что происходит. Почему-то первым делом глянул на мужика с собакой. Но тот, как будто и не видел ничего, курил совсем в другую сторону.

Тогда Антон вгляделся в нападавшего: обычный парень лет 25, в обычных шапке и куртке. Не выглядит, как гопник.

— Да кто ты, нахрен, такой? — спросил Антон, облокачиваясь на снег.

— Ты н-не рыпайся особо т-там, — он ещё и заикался, — м-мразь!

На последнем слове он заикнулся сильнее всего и, опустив глаза, стал потирать кулак.

Антон начал понимать в чём дело. Поднялся. Парень в шапке заволновался:

— Ну-ка, лечь! П-падла!

— Да ти-и-иха! — Антон пробил заике в грудь.

Соперник сделал два шага назад, но устоял. Засопел, как ёжик, поднял кулаки к лицу.

— Ты от этой что ли?! — бросил Антон и тоже принял боевую стойку.

Заика не ответил и, казалось, разозлился ещё больше. Попытался ударить Антона по лицу правым крюком, но тот легко увернулся, чуть отведя назад корпус. Повторил торопливо:

— Кто ты такой?!

Парень опять молча махнул точно таким же крюком, но Антон ушёл в сторону и ответил левой в подбородок. Удар получился не очень чёткий, но этого вполне хватило. Соперник обмяк и повалился на колени. Тут же выпалил:

— Н-не лезь к Даше, с-слышишь, т-тварь? — теперь он заикался почти на каждом слове.

— Да что она тебе пообещала-то, Ланцелот недобитый?

Но этот парень молча сидел на коленях. Видимо, пытался выровнять дыхание. А может, сильно расстроился из-за такого лёгкого поражения. Поднял глаза на Антона:

— Она с-смотрит в окно. П-подыграй, п-пожалуйста...

— Чего? — Антона вместе с удивлением вдруг разобрала ярость. — Вот, кто тварь-то! Вот ведь... арргххх!..

Они стояли на краю рощи недалеко от Дашиного дома. Антон пришёл сюда засветло. Не спалось, да и пострадать хотелось.

Он гневно рассёк кулаками воздух: "На то, как я тут валялся, а потом рыдал, она, значит, тоже смотрела". А вслух сказал:

— Пойдём, Ланцелот! Есть разговор.

По дороге вытер нос. Всё же сопли, мать их…

* * *

— Знаешь, о чём я жалею?

Небожители шли по облаку, переступая прорехи в белизне. Один слушал, другой рассуждал:

— Больше всего меня печалит то, что ничего изменить я не мог. В каждой из жизней я терпел поражение от этих хитрых фурий. Они влюбляли меня, а я, идиот, шёл на поводке, как Му-му за Герасимом.

— Полно те, друже, — бородатый небожитель остановился у широкой прорехи небес. Внизу под облаком парили двое орлов, расправив бесконечные крылья, — что за нелепое сравнение ты сейчас привёл? Ведь Му-му — персонаж женского пола...

Он ещё почмокал губами, но ничего не добавил к сказанному. Небожители постояли миг столетия, наблюдая за течением времени в воронке событий. Затем снова зашагали по облаку.

— И, пожалуйста, не воспринимай это как рок судьбы или как... кару небесную. Чёрт! Не будь ты таким неудачником, в конце концов! — на этой фразе бородатый небожитель даже притопнул ногой, отчего всё облако сгустилось и загрохотало.

* * *

Антон с его новым братом по несчастью сидели в Макдональдсе, когда за окном на смену снегу вдруг зарядил сильный ливень. Пили пиво, купленное в Пятёрочке, заедали картошечкой фри.

— Н-да-а-а, — выдохнул Антон, — сейчас бы дома в постели валяться тюленем. Какого хрена я тут забыл?

— Т-ты с-сначала скажи, что это з-за п-пи-пи... придурок с ней на фотках? Я его з-завалю.

— Костя, мать твою! Как тебя так быстро развезло, я не пойму? Иди домой проспись!

По дороге до Макдональдса ребята нормально познакомились и выяснили, что есть между ними много общего. Музыка, например, и бывшая девушка. Только Костя не хотел считать её бывшей. А несколько минут назад Антон показал ему Дашину страницу ВК, о которой Костя раньше не знал. Там были её фотографии со здоровенным бородатым быком.

Обоим парням был неведом этот бородач. И, тем не менее, всё, конечно, было ясно. Единственное, чего не мог понять Антон, это зачем Даше нужен Костя, и зачем было специально для него создавать отдельную страницу.

— Ант-тон, так ты знаешь, к-кто этот т-тип?

— Без понятия. Но пусть эта шлюха будет счастлива. Давай выпьем за её светлое будущее!

Антон поднял бутылку, но его новому другу, видимо, такой тост не понравился. Костя сидел скрестив руки. Только сейчас Антон заметил у него шрам, опоясывающий всю шею. Странный какой-то парень. Пришлось чокнуться со стоящей бутылкой и допить залпом оставшуюся половину. Антон решил, что пора двигать домой. Поднялся.

— П-понятно. С-струхнул. Сам разберусь.

— Что ты будешь разбирать-то?

— З-завалю его, с-сказал же... — Костя вытащил из-за пазухи и выложил на стол пистолет.

Антон оружия никогда вживую не видел, но сразу смекнул, что это муляж:

— Это зажигалка, что ли? Чего ж ты меня тогда не завалил, а с кулаками полез?

Костя всё также сидел со скрещенными руками. Смотрел несколько секунд Антону в глаза:

— Потому что зажигалка! — выпалил, не заикаясь, и рассмеялся как-то психованно. Показал зубы с тёмными щелями.

— Ладно, не валяй дурака. На связи будем! Бывай.

Они пожали руки. Антон вышел в непонятное ноябрьское… «Это же утро ещё», — осознал Антон.

Было всего одиннадцать. Лил дождь, таял снег.

* * *

— Антон, привет! Ты слышишь?! Приезжай, пожалуйста! Где ты? Мне очень нужна твоя помощь! Ты слышишь?!

— Кто это?

На другом конце провода помолчали несколько секунд. Потом раздался уже больше недовольный, чем встревоженный голос:

— Ты что, уже телефон удалил? Это я, Даша!

— А, привет… ну да, — это была правда. Телефон Антон удалил сразу, но забыть его никак не получалось. Он сразу узнал цифры, — так что случилось-то?

— Ясно… ну так. Тут твой новый дружок заявился…

— Что? Какой?

— Костик.

— Может… может, это твой дружок всё-таки?! — Антон едва сдержался, чтобы не проорать эти слова.

— Ой, давай только не ори! А?

— Я и не ору…

— Короче, он долбится в дверь и орёт, что ты рассказал ему всё. Какая я потаскуха и прочее. Говорит, что доказательства есть, и что я должна вызвать сюда этого тупого качка…— Даша замолчала, на фоне послышались удары и приглушённые крики. — Вот, пожалуйста. Короче, тебе надо приехать и успокоить его, Антон! У него батя — мент. Вдруг, у него ствол есть?

— Я-то здесь причём?

— Так это ты ему всё слил. Зачем, а?! — когда Даша произносила это своё «А?!» — голос её становился невыносимым для слуха Антона. Это раздражало даже во время отношений.

— Блин, какая же ты овца, Даша…

На том конце шнура раздался усталый вздох. После короткой паузы Даша сказала:

— Ладно. У меня вторая линия. Дэн звонит. Он недоступен был, вот я тебе и набрала. Небось, разберёмся без тебя. Давай.

Заиграла какая-то жизнеутверждающая музыка. Антон быстро отключился. Сел на пол в негодовании. Ну что за овца? Почему просто не отпустить?

* * *

— Я не мог сидеть и оставаться наблюдателем. Ты должен понять меня, друг. Люди так жестоки!

— Ты твердишь избитые истины. От них никому нет проку. Они не оправдывают вечную петлю на твоей шее. И не важно, будь то подставленная под арбалетный болт грудь, выпитый за мнимого друга яд или натуральная верёвка с мылом. В каждой эпохе ты находил своё излюбленное призвание — быть жертвой. Ты постоянен в этом, как твоё имя — Константин. Которым тебя нарекали в 10 из 10 твоих земных скитаний!

— Нам не понять друг друга, Антоний... Ты всегда так легко отворачивался от друзей, родных, от всего того, что тебя тянуло назад. Шёл вперёд, очертя голову...

— Потому что иначе среди них не выжить!

— Я чувствую, что больше нам с тобой не свидеться... Мы слишком разные.

— Да, наши пути вот-вот разойдутся, Константин. Чует моё сердце, что в этот раз тебе уже не будет поблажек...

— Покажет время... Всё равно я рад, что дождался тебя, и бок о бок с тобой шагаю в последний путь.

Небожители подошли к сияющим вратам. Последний раз взглянули друг другу в глаза, обнажив внутренние миры.

Затем оба шагнули в свет.

* * *

До Дашиного дома было всего пять остановок на троллейбусе. Обычно Антон преодолевал это расстояние пешком. Но сейчас решил ехать.

Сидя у окна и наблюдая движущийся пейзаж ноябрьского вечера, Антон считал секунды и не мог понять, что за стук всю дорогу доносится из-под пола троллейбуса. Он уже собирался идти сообщать водителю, когда сообразил, что это его собственная нога непроизвольно выбивает в такт секундам.

Наконец, его остановка. Антон выскочил из салона через две ступеньки и побежал к знакомой бело-голубой девятиэтажке.

Позвонил в домофон, но через пять гудков не выдержал — вырвал дверь. Затем взвился по спирали лестницы на пятый этаж.

Замер.

Дверь в Дашину квартиру была приоткрыта. Изнутри слышались гудки не отвеченного домофона.

Антон медленно прошёл по бетону подъезда. Аккуратно отворил дверь. В прихожей лежало тело с пулей в глазу. В лице различались черты бородатого Дэна. Крови налилось от стены до стены. Антон снял и повесил трубку. В квартире наступила полная тишина.

— Даша! — голос отдался эхом, как бывает в пустых жилищах, где все давно умерли.

Антон выждал минуту, в течение которой начал различать тиканье часов с кухни. Наконец, решил переступить через лужу крови и двинулся в сторону комнаты. Благо, это была однушка. Не нужно бешено метаться в поисках по длинным коридорам, как это случается в голливудских фильмах.

Дверь в комнату оказалась открыта. Первое, что бросилось в глаза — это осколки люстры по всему полу. Потом Антон поднял глаза и увидел Костю в петле. Верёвка была намотана на крюк от люстры. Тело мерно покачивалось в свете настольной лампы.

Почему-то Антон тут же бросился к висящему, но, не успел добежать. Запутался ногами в табуретке, опрокинутой на пол. Его понесло вперёд и он рефлекторно ухватился за Костю.

Сверху послышался скрежет. Крюк сорвался, и оба парня в обнимку повалились на пол. При этом Антон явственно расслышал возглас при падении. Костя был жив и яростно водил глазами по сторонам. Поймал взгляд Антона. Торопливо захрипел:

— Я смог! Смог! Слышишь, Антоний? Я смог разорвать этот порочный узел! Больше она меня не сможет убить! И главное – ты меня спас, друг! — он хрипел, словно находился при смерти, но ни разу не заикнулся.

Антон, как оглушённый сидел на полу. Что за бред несёт этот сумасшедший? Может, глюки от удушения? Слетал куда-нибудь на облака, поболтал с ангелами, а теперь вот... взгляд Антона упал на Дашину кровать. На ней лежало тело девушки с простреленным животом. Даша была мертва. Загудело в ушах.

Под коленкой мешался какой-то твёрдый предмет. Антон пошарил рукой и понял — пистолет. Раздумывать было некогда. Он поднялся, держа оружие в правой руке, а левой достал телефон из кармана куртки. Набрал 112:

— Алло, соедините, пожалуйста, с полицией. У нас тут... три трупа...

Напуганные соседи вздрогнули от третьего выстрела. Полиция всё не ехала.

Мы

Понедельник

Мы познакомились в магазине, пока ждали автобус. Так уж вышло, что обоим хотелось курить. До зарезу. А зажигалка имелась только у меня.

Я купил пачку Чёрного Собрания и вышел на улицу. Вдохнул разом чуть не полсигареты. Помню, как улица вздрогнула под никотиновым ударом. Странно, что запомнилась такая ерунда, а её имя вылетело напрочь.

— Здравствуйте, дайте прикурить, пожалуйста...

Она произнесла это, будучи с сигаретой в зубах. Тонкий Ричмонд. Я поспешно вынул зажигалку и звякнул колёсиком. На меня двинулся густой вишнёвый аромат, и я зачем-то прикурил свою сигарету повторно.

Это и стало причиной для беседы. Моя рассеяность. Сам бы я вряд ли заговорил.

— Вы сейчас зажгли и без того горевшее, — поэтически заявила она и усмехнулась дымом.

— Да, это... — затем я пожал плечами и продолжил курить.

Над улицей висела темнота, и было ещё пару человек, ждущих автобус, как мы.

Тогда я впервые и окрестил нас: мы. Потому что ближе неё в тот момент никого вспомнить не смог.

Подъехал наш автобус. Она бросила сигарету в урну и...

— Меня Артём зовут.

Она остановилась:

— Даша...

Точно, так её зовут. Мы вместе вошли в автобус и поехали, сидя рядом.

Помню, что тогда влюбился и в салоне автобуса подумал: "Настоящая любовь — это билет в один конец. В старость, если повезёт. А, может, путь окажется куда короче. Но обязательно до конца".

Видимо, эту мысль я сочинял всю дорогу, потому что не помню, как Даша вышла из автобуса, как мы попрощались.

Даже странно, что в списке контактов в итоге оказался её телефон: Даша Билет.

Вторник

Вчера познакомилась с чудиком. Внешность у него, пожалуй, элегантная, но в остальном…

Причём, именно я с ним. Заговорила первая. Считай, подкатила. А он пожимал плечами, как это обычно делаю я, чтобы дать понять: разговор не состоится. Позорище!

Скатилась до знакомства на улице. Куда уж глубже, Дарья Викторовна?

Он такой странный, неотёсанный. Всё делает, как Ермилка какой-то. Будто, каждое действие ему ново. Курил по-детски, таращился по сторонам: не схватит ли кто за ухо?

Пожалуй, не зря подкатила. Ведь, еду на работу, а мысли о нём. И на работе вспоминала. По крайней мере, забуду Карасёва.

Это, конечно, не любовь, а так: залатать раны. Побывочный пункт.

Пишу и думаю: "Какая же ты циничная тварь, Дарья. Бог тебя обязательно накажет..."

А вечером он позвонил. И даже по телефону вёл себя не так, как все. Говорил, будто в справочную набрал: "Могу уточнить, ваше имя: Даша? Простите, а где мы познакомились, подскажете? А можем мы встретиться завтра?"

Дурачок. Не пойму я его никак. Ну, посмотрим завтра.

А теперь спать.

Среда

Она только что зашла в подъезд. Я сел на лавку, достал тетрадь. Записать её облик. Пока не забыл.

Сегодня увидел её, как в первый раз. Мне кажется, у неё были другие волосы. Неужели, сделала причёску для меня?

Хотя, вчерашний день вспоминается смутно. Или мы познакомились позавчера? В последнее время стал путаться... во времени.

Даша. Сегодня у неё прямые волосы и яркая помада. Я даже поинтересовался, что за бренд. Ответила скромно: Шанель.

Думаю, ей понравился вопрос. Мы гуляли в парке. Бродили по аллеям, пугали белок. Даже встретили лося! Странно. Стоя на асфальте, он выглядел таким потерянным.

Мимо него проплывали вереницы удивлённых людей, а лось всё стоял, крутя мордой. Потом он как-то угловато задрал голову и дотянулся губами до ветки осины. Отщипнул пару листьев.

Мне подумалось, ведь он просто делает то, что всю жизнь делал. Нам это странно, а лося наша повседневная жизнь не заботит. Потом лось вздрогнул и суетливо утопал в чащу. У него свои дела, у нас — свои.

Перечитал и вижу, что совсем не описал Дашу. Что ж...

Она... чёрт... ничего не могу вспомнить. Ничего, кроме уродливого лося.

Хочется курить.

Четверг

Взяла дневник с собой, чтобы по дороге на работу накидать о вчерашнем. Вернулась домой поздно и просто валилась с ног. Не думала, что будем столько ходить пешком, нацепила каблуки. Дура.

Интересно, что про ноги вспомнила только, когда зашла домой и сняла туфли. Умотал меня Артёмка. В хорошем смысле. С ним классно. Просто ходить по парку. Иногда говорить. Он не боится молчать. А бывает, уставится на какую-нибудь мелочь и начинает длинный разговор.

Смешной. Пронёс меня на руках через лужу. А потом увидел лося и чуть не уронил. Хотел пойти потрогать, но я остановила.

Сказал:

— Разве он обидит? Смотри, какой беспомощный здесь. Один.

Я почувствовала, как бегут мурашки. Оба они показались мне похожими друг на друга: Артём и лось. Оба пришли из каких-то других миров.

Пишу, и опять мурашки. Кажется, ты втрескалась, Дарья Викторовна.

Мне так хотелось, чтобы он зашёл в гости. С ним я забыла о Карасёве. Блин, да о всём дерьме. Я вообще ни о чём, кроме Артёма не думала вчера и всю ночь... и сейчас. Он не зашёл. Спросил только:

— Где твои окна?

Я показала, а он добавил совсем странное:

— Хотел бы я помнить о них всегда.

Мы крепко обнялись, и я зашла в подъезд с ощущением прощального объятия. И до сих пор это чувствую. Страх внутри.

Сигареты дома забыла. Коза. Может, брошу.

Вечером идём в кино!

Пятница

Начал новую тетрадку.

Где-то забыл сумку вчера. Там старая тетрадь, телефон, сигареты, немного денег. Там Она! Мой билет. Как же так... забыл её имя.

Помню, что были вместе. Её прямые волосы. Или завитые? Но где же мы были? Не в парке. Ноги с утра не болели. Хорошо, что не ношу паспорт и прочие документы.

Спросил у доктора:

— Как можно выяснить, где я был вчера вечером?

— Через телефон. Там наверняка сохранился ваш маршрут…

— Я его тоже потерял. Он был в сумке…

Доктор досадливо мотнул лысиной:

— Наслышан… с вашим диагнозом… Артём, я давно говорил, что пора сделать чип. Носили бы на шее украшение. Чего тут страшного?

— Страшно стать объектом исследований… подопытным кроликом… лабораторной зверушкой! Или как ещё вы таких называете?! — я вдруг разозлился.

— Обычно. Пациенты. А бездомным не боитесь оказаться? Болезнь прогрессирует. А вы, как будто, сопротивляетесь лечению. Я сожалею, что…

Не стал я слушать его сожалений. Вскочил. Столкнул какие-то бумаги со стола. Выбежал. Медсестру оттолкнул. В общем, некрасиво себя повёл.

Он прав, конечно. Только и склеротикам иногда хочется побыть в одиночестве. Может оно и к лучшему.

Сел в первый попавшийся автобус и еду.

Туда, где забуду свой адрес.

Потом имя.

Себя.

Вот он — билет в конец, которого я заслуживаю.

Так лучше всем.

Суббота

Он не звонил вчера. И сегодня не отвечает. Сразу поняла: что-то случилось. И тут же в голову ударило: забыл сумку в кино. Я поцеловала его у подъезда. Решилась. И опять почувствовала: прощаемся надолго.

А сумка не мешала. Всегда мешала, но не в четверг. Это точно. Он такой рассеянный. А я… дура.

Поехала в кинотеатр. Там и правда, нашлась его сумка. В ней телефон: потёртый никому не нужный Самсунг. Всё же приятно, что есть ещё честные люди. Кассирша даже обрадовалась нашедшемуся хозяину.

Последние вызовы: Даша Билет (ну и прозвище…), Артур Лекарь (одно другого краше).

— Алло, Артур? Я звоню с телефона Артёма. Вы знаете его?

— Простите, а кто вы?

Подумала секунду:

— Его девушка.

Он тоже подумал:

— Ожидаю его с минуты на минуту. Было бы неплохо и вам приехать. Трёхстороннее общение будет ему полезно.

Поехала.

С доктором столкнулись в дверях поликлиники. Крикнул:

— Вы встретили его?!

— Нет. А зачем вы его отпустили?!

— У нас не психиатрия. Никого по принуждению не держим.

— Тогда ясно...

— Что вам ясно?!

Он весь такой нервный. Лысина блестит от пота. Не знаю, как такие людей лечат. Самому бы к врачу сходить не помешало.

Потом чуть успокоился:

— Давайте, выйдем на воздух. У вас есть сигареты? — затянулся жадно, — Попробуйте найти его. Я не должен говорить, но такие, как он... он может просто исчезнуть. Раствориться!

— Да что у него такое?!

— Склероз. Прогрессирующий...

— Ск... я думала, этим старики страдают. Это точно?

Швырнул окурком об асфальт, погладил лысину:

— Точно. Попробуйте найти, если он вам дорог. А у меня пациенты. Извините.

И я сейчас задумалась: "А дорог?" Листнула дневник назад. Прочла: "Побывочный пункт".

Страшные слова. Нет. Глупые. Какая же ты дура была, Дарья Викторовна...

И что же? Конечно, я его нашла. На той же остановке, где мы познакомились. Он выходил из магазина с новой тетрадкой. Не узнал.

Похоже, что это я оказалась для него побывочным пунктом. Скольких, таких как я, он забыл? Даже немножко обидно. Сидим сейчас рядом: плечо к плечу. Два человека из разных миров. Каждый пишет о своём и об одном.

Бросила взгляд в его тетрадь: день недели перепутал. Дурачок.

Наверное, я дура. Только он — это то, что мне нужно.

У нас теперь один маршрут. Один билет в один конец.

Автобус останавливается. Конечная.

— Здравствуйте, дайте прикурить, пожалуйста...

Воскресенье

Мы.

Где обитают демоны

Фрезеровщик Николай стоял за станком, когда появился демон и шепнул на ухо:

— Давай, сунь руку под фрезу. В больничке отдохнёшь!

Николаю было 40. Возраст зрелости. Но эта мысль закрутилась в его мозгу и едва не намотала рукав на безжалостное веретено. Всё же Николай совладал с собой и вовремя выключил станок. Затем, утерев градины пота со лба, двинулся в сторону раздевалки.

— Дядя Коля, ты курить? — окликнул его Лёха, молодой слесарь 4-го разряда. Но Николай только отмахнулся и молча пошёл дальше.

В шкафчике фрезеровщика лежала укутанная в старую рубашку бутылка Столичной 0,5. Початая наполовину. Особо не раздумывая, он в несколько глотков осушил ёмкость. Огляделся. В раздевалке висела тишина. Только старый токарь Семёныч мирно похрапывал в углу.

Николай глубоко вздохнул, повеселел и отправился работать. Идя к станку, он почувствовал тягостную алкогольную усталость и всерьёз решил покурить:

— Лёха! Курить идём?! — крикнул он через полцеха. Слесарь коротко кивнул и, обтирая руки ветошью, поспешил за старшим товарищем.

Вдвоём они сели на скамейку и выпустили дымные облачка.

— Как дома дела, Дядь Коль?

— Более-менее...

— Проблем поболее, а деньжат поменее? — сипло хихикнул Лёха.

— Иди на хрен... — беззлобно бросил Николай.

— Дитя как?

— Нормально. А ты что сегодня такой участливый, боярышника перепил?

— Не-е-е... я завязал... — серьёзно сказал Лёха и покатал сигарету в пальцах, — насчёт шабашки хотел спросить.

Тут Николай напрягся. Даже в трезвом виде он боялся говорить про такие дела. Шабашку ему подкидывал зам. начальника цеха под строжайшим секретом. Откуда узнал этот хроник было не понятно. А передаст начальнику: уволят.

Николай глянул в сторону станков: ничего подозрительного. Затем злобно зыркнул на хилого Лёху. Тот сидел расслабленный, пускал дымные кольца.

— Ты что... — начал сердито Николай и вдруг запнулся. В дыму он заметил шевеление третьей фигуры. Маслянистой пятернёй разогнал марево и сощурился. На лавке сидел светловолосый незнакомец с мальчишечьим лицом и стариковскими глазами. Облачённый в белую рясу и… босой.

— Ангел! — вырвалось у Николая.

— Да нет, Дядь Коль... — усмехнулся Лёха, — у ангелов детей не бывает. А мне двое ртов прокормить надо. Может, подкинешь халтурки?

Николай молча смотрел ангелу в глаза. Тот улыбнулся и кивнул.

— Говоришь, помочь дитяткам надо? — отрешённо переспросил Николай.

Слесарь что-то ответил, но Николай не слышал. Он созерцал ангела. Тот снова кивнул и пропел тонким голосом: «Помоги-и-и!»

Говорить о шабашке, а тем более делиться ею было опасно, но явление ангела заставило Николая задуматься:

— Что ж, есть у меня одна работёнка. Деньжата пополам поделим. Я-то головой рискую, пойми. А тебе на пару часов задержаться...

На том и порешили. В конце рабочего дня, когда все стремительно разбежались, протрезвевший Николай остался верен своему слову и задержался на 15 минут. Раскрыл слесарю 4-го разряда тайны заместительской шабашки. Показал тайник, где лежали левые заготовки и объяснил, что с ними нужно делать.

Молодой слесарь жарко обнял своего благодетеля и обещал тоже помочь при случае.

— Живи по совести, — хмыкнул Николай, — а сможешь чем помочь — не откажусь. Бывай!

Покинув территорию завода, суровый фрезеровщик расплакался. Он шёл по холодным ноябрьским улицам, изредка утирая слёзы. Буднично перекрестился, проходя мимо церкви. Ему нравилось помогать людям просто так, но жизнь заставляла быть другим. Возможность раскрыть сердце перед другим человеком заставила Николая расчувствоваться. А может, просто алкоголь подточил его психику.

Кто знает... Но когда слёзы закончились, вновь появился он. Демон настиг фрезеровщика на пешеходном переходе:

— Теперь тебе крышка! Уволят! Не прокормишь семью. Лучше сдохнуть сейчас под колёсами грузовика! Ну же!

Внезапно озябший Николай остановился на разделительной полосе. Светофор сменился, и машины полетели, брызгая осенней жижей. Сквозь мельтешение дороги фрезеровщик разглядел согревающую надпись: «ВИНО. ТАБАК». Тогда он героически ринулся вперёд, не дождавшись зелёного.

— О, привет, Дядь Коль! — продавщица Тамара прекрасно знала этого клиента. Впрочем, сегодня он был несколько тревожнее обычного и выпил шкалик прямо у кассы. Демон кричал ему в ухо: «Сдохни! Сдохни! Сдохни!»

Несколько оглушительных глотков водки притупили звуки.

Николай обмяк и смешливо оглядел магазин. Захотелось курить. В поисках мятой пачки он стал хлопать себя всего, будто с ног до головы был покрыт карманами. Затем выбросился в шумящую улицу и, прикуривая сигарету, снова загляделся на смертельное копошение шоссе. Оно манило.

— А как же сы-ы-ын?! — пропел знакомый фальцет над ухом. Ангел стоял на холодном ветру, часто одёргивая рясу. Его босые пальцы грели мокрый асфальт.

— И то правда, — подтвердил Николай, — кто ещё этого обормота за уши потреплет?! — и поковылял домой, оставляя дымный шлейф.

* * *

— Что-то ты рано, батя... Уволили? — крикнул сын отцу, сидя за компьютером.

Николай сердито звякнул бутылками, разуваясь в прихожей. Ангел, следовавший за ним по пятам, одёрнул рясу и пропел: "Мальчишку проучи-и-ить бы-ы-ы!"

— Я тебе дам, гадёныш! Небось, опять уроки не деланные? А?! — Николай ворвался в сыновью комнату. Пышущий перегаром, пылающий праведным гневом.

— Да отстань, бать! Не задали ничего. И вообще... я уже взрослый! Сам решу! — огрызнулся Слава. Ему было 12 лет.

— Ты как с отцом смеешь?! — фрезеровщик едва не задохнулся в припадке гнева. Он схватил клавиатуру, но шнур не дал её унести. Николай рванул дважды — не вышло. Тогда он размахнулся, сколько мог и саданул клавиатурой о стол. Посыпались кнопки.

— Батя, у тебя белка что ли?!

Грубая пятерня треснула сыну по скуле:

— Пошёл вон, сопляк! Уроки делай!

Ошеломлённый Слава прикрыл лицо ладонью и выскочил из комнаты, чтобы не разреветься при отце.

Николай сел за компьютер посмотреть смешные видео. Пьяно похихикал и уснул.

Через час пришла мать. Услышала голос сына на кухне. Заглянула:

— Привет, сынок. Ты по телефону?

Слава вздрогнул и закрыл ладонью разбитую скулу. Он был один, без мобильника.

— Ясно... — прошипела мать и взяла скалку.

В комнате сына громче обычного болтал компьютер. Николай храпел, закинув голову назад.

— Коля-я-я! — завопила жена, хватанув скалкой о косяк двери.

Николай неспроста выбрал эту женщину когда-то. Она умела крикнуть так, чтобы образумить даже вусмерть пьяного человека. Фрезеровщик упал вместе с креслом.

Дальнейшие события вечера показали, что слабый пол умеет быть сильнее сильного.

Проснулся Николай на диване с жутчайшей головной болью и подбитым глазом. Тело едва слушалось, да и мозги почти не соображали. Но сей муж отличался редкой выносливостью. Всегда он вставал и шёл дальше. Как и теперь. Не забыв прихватить купленную с вечера бутылку.

В раздевалке цеха Николай оказался вовремя. Бодро пересмеивался с народом. Спеленал новую бутылку в рубаху и уложил на полочку.

Весело пошагал в цех.

— Николай! Зайди ко мне, будь добр, — начальник сказал это негромко и властно.

Фрезеровщик медленно поплёлся, предчувствуя беду. У начальника сидели Лёха и демон:

— Крышечка тебе, дружок!

— Коля, закрой дверь, — попросил начальник. Когда-то они были одногруппниками, — Что с лицом?

— На улице поскользнулся... — соврал фрезеровщик и потрогал глаз, подбитый скалкой.

— Ясно. Ты общался вчера с Алексеем после смены?

Фрезеровщик глянул на подлого слесаря. Тот сидел бледный, как с попойки. Крутил надфиль в руке, изучая пол.

— Было дело, — признал Николай.

— Что за дело, расскажешь?

— Сдай зама! — шепнул в ухо демон. Так и пришлось сделать.

Остаток дня Николай работал с тяжёлым сердцем, не смея притронуться к заначке в раздевалке. Корил себя за ребячество — доверился хронику… да ещё так позорно испугался начальника.

Зама уволили в один день. Под конец смены он встал посреди цеха и молчаливо наблюдал за фрезеровщиком-стукачом. "Молодой и предприимчивый, — решил про себя Николай, — не потеряется. А вот мне без шабашки туго придётся..."

Затем их жизни навсегда разошлись.

Собираясь, Николай вспомнил о демоне. Тот молчал весь день. Поискал взглядом и нашёл хвостатое существо на шкафчике злополучного слесаря. Встретил его жёлтые смешливые глаза. Демон молчал, но от греха подальше Николай решил принять снадобье, спрятанное в рубашку.

Мир вокруг быстро преобразился. Фрезеровщик шагал по нему, прикидывая от чего теперь придётся отказаться. Рядом по лужам шлёпал босой ангел и безмолвно улыбался.

«От водки нельзя — демоны зажрут, — думалось Николаю, — видать, крылатый меня с болезным путает, когда выпью. Эко мир странно устроен, оказывается. Придётся мне пить, чтобы хоть как-то семью прокормить...» В этих размышлениях фрезеровщик добрёл до церкви и буднично перекрестился, как делал это всякий раз.

— Куда полез, плешивый?! — забурчала вдруг слепая старуха, сидящая на ступеньках, — а ну пошёл отседова!

— Что же ты, бабушка, человека гонишь. Я, может, к Богу пришёл совета просить? — попытался пристыдить старуху Николай.

— Нечего здесь со своим хвостатым бесом ошиваться! — бабка невидяще мотнула головой в сторону ангела. Тот одёрнул рясу и продолжил улыбаться.

— Так ты тоже его видишь?! — обрадовался фрезеровщик, — но ведь это ангел! Какой же он хвостатый?

— Вижу, да не глазьями! Коли бес рясу нацепит — в ангелы не вознесётся. Токмо хвост прикроет. Прочь, говорю! Сгинь, нечистый!

Простая старушечья истина ошарашила Николая сильнее скалки. Он посмотрел на ангела и тут же заметил кончик хвоста, который тот старательно прятал под рясой.

Возможно, что всё это: демон, ангел, бабка-провидица — жило только в воображении Николая. И потусторонних сил не существует, а за смертью — пустота.

Но неожиданное открытие подтолкнуло фрезеровщика к переменам в жизни.

— О, привет, Дядь Коль, — поздоровалась продавщица Тамара, — тебе как всегда?

Николай вежливо кивнул, но прошёл в продуктовый отдел и впервые за несколько лет покинул магазин без водки. На улице его молчаливо ждали демон с ангелом. Фрезеровщик смутился, увидев их, но затем уверенно пошёл домой.

— Сын! — крикнул Николай с порога, шурша пакетами. Слава сидел за компьютером и не откликался.

— Славик! — позвал фрезеровщик, заглянув в комнату сына, — помоги сумки разобрать... пожалуйста.

Слава пригляделся к отцу. Подошёл взять пакеты. От отца по-всегдашнему несло перегаром, но выглядел он совсем не так, как всегда.

Сын понёс пакеты на кухню, а отец пошёл мыть руки в ванную и непрестанно говорил про каких-то мистических существ, церковь, Бога...

Решение зрело в мальчике давно и его не могло изменить необычное поведение отца. Он поставил пакеты на пол и взял нож. Затем обернулся и встретил своих демонов. Их было не двое и не трое, а много больше, только выглядели они не как хвостатые черти...

Здесь был тот, что посоветовал зарезать отца, и тот, что выступал за вскрытие вен. Побег из дома. Прыжок с крыши. Напиться, как батя…

Все демоны вдруг загомонили разом, но вошёл отец и сказал:

— Сын, я тут подумал... А давай приготовим ужин для любимой мамы?

И демоны исчезли. Их напугала любовь. Конечно, они никуда не ушли, потому что всегда сидят внутри нас. И обязательно проявятся вновь. В других обличиях. Другими страхами.

Но мы сами выбираем, кого растить внутри.

Верю

Она поцеловала меня в губы, а не в щёку. Пусть это был короткий влажный миг, но всё же, я почувствовал, что наши отношения продвинулись вперёд.

И эта прощальная фраза. Сомневаюсь, что она прочитала мою жалкую эсэмэску о приходе домой. Но само то, что она, вдруг, решила проявить заботу, безусловно, обнадёживало.

Никогда до этого не верил, что знакомство через интернет может обернуться чем-то серьёзным.

Я ехал в метро и думал о всякой любовной белиберде. Как мы вместе поедем на море, и я при закатном солнце встану на одно колено... потом кругосветка. И счастливы до седин.

Наутро меня уволили. Мечты просыпались сквозь решето безденежья.

Внезапное увольнение. Неприятно, но это случалось со мной и раньше.

* * *

— Так-так, хорошо. А почему вы всё-таки ушли с последнего места работы? — снова этот выжидающий взгляд с полуулыбкой. Всегда тошнило от них.

— Решил попробовать себя в другой сфере, пока молод.

— Ну-у, не так уж и молоды. В 25 пора бы определиться... Знаете, у нас сейчас есть кандидат с опытом в нашей сфере и... давайте сделаем так... — она умолкла и принялась настукивать когтями по столу.

Господи, как же меня раздражали все эти бизнес-леди с бойницами вместо глаз: "Огонь со всех орудий!". Я мрачно отшучивался:

— Всё же вы позвали меня зачем-то. Значит, не слишком уверены в том парне?

— Хмм... Пожалуй, вы правы. Он сказал, что ожидает другого предложения. И с моей стороны будет справедливым предложить вам...

Снова стук хищными когтями.

— Выйти, пока этот парень размышляет?

— Раз уж вы так этого хотите... В конце концов, нужно же давать шанс и таким, как вы, — она демонстративно смяла моё резюме.

Почему? Почему уже тогда я не задал ей вопрос: "Что со мной не так?! Что за такие, как я?!".

Вместо этого я хлопнул себя по коленкам и весело выпалил:

— Отлично! Когда приступать?

Потому что я трус.

* * *

— Лёш, у тебя всё в порядке?

Мы гуляли по дождливому парку, держась за руки.

— Всё путём...

На новой работе не ладилось, но Полине я не говорил.

— Что делал сегодня?

— Да так... работа-работа.

— А я сегодня спасла жизнь человеку. Как-то случайно получилось...

Полина говорила, что работает медсестрой. Встречались мы всегда в парке недалеко от больницы. Либо перед её сменой, либо после. Я так и не понял. Время всегда назначала она, как истинный медработник.

Я спросил:

— Как это, случайно?

— Ну, вот делала утренний обход по палатам. Смотрю, мужчина задыхается...

— А соседи?

— Кто курить ушёл, кто спал. Они же больные, понимаешь? Им всем отдых нужен, а не чужие проблемы.

— Со здоровыми та же беда… И что ты сделала?

— Позвала врача и...

— Получается, что это он спас? — идиотская привычка докапываться до истины. Зачем я её тогда перебил?

Полина нахмурилась. У неё славно получалось хмуриться. При этом вздрагивала её пепельная чёлка:

— Получается, что он. А ты кем работаешь, кстати?

— Да так, в офисе. Жизни людям не спасаю...

Так это погано сказал, что самого передёрнуло. Какой же я гад бываю, всё-таки. А Полина почему-то рассмеялась:

— Да-а-а, не выходит из нас спасателей, Лёшка! — и неожиданно поцеловала меня в губы. Я обнял её, хрупкую и беззащитную. И мы долго так стояли под мелким дождём.

Никогда не любил людей, целующихся в общественных местах.

* * *

— Так-так, что-то ты рано приехал, Алексей. Ну, рассказывай...

Она уселась в своё изящное кожаное кресло и принялась постукивать когтями по столу.

Я почувствовал, как вспотели ладони и всё тёр ими коленки:

— Они отказались...

Эльвира даже подпрыгнула от удивления. Она всё время как-то гипертрофированно воспринимала происходящее вокруг неё:

— Ты что, дебил? Как тебе это удалось вообще? Я же тебе готового клиента дала, Алексеюшка!

Тогда мне впервые и захотелось её убить.

В принципе, обычное человеческое желание — убить босса.

* * *

— Лёш, ну ты опять какой-то мрачный. Что там с тобой делают на работе? — говоря, она привычно дёрнула пепельной чёлкой.

Мне тогда очень нравилось, как она это делала. Сразу поднималось настроение:

— Не знаю, Поль. Работа, она же на то и работа, чтобы выматывать.

— Ну да, наверно. Я когда в колледже училась, тоже думала, что вот, как бы тяжело ни было — надо терпеть, пахать. А теперь как-то втянулась. Люблю свою больницу. Больные дарят конфеты даже. Угощайся!

Погода налаживалась. Мы сидели на лавке, и между нами стояла дурацкая коробка с конфетами, подаренная тем самым спасённым, который чуть не задохнулся.

Меня вот-вот должны были опять уволить, и я не знал, откуда брать деньги на квартиру, а не то что, на цветы для свидания.

Всё же, я нашёл деньжат на одну покупку…

С каждым днём во мне росло чувство ненависти к миру, который почему-то решил вздыбиться против меня и не давал жить в спокойном ритме: утром на работу, вечером на прогулку, ночью под одеялко.

Нет! Всё летело кубарем. Как будто сам Сатана подталкивал меня совершить то, что разорвёт этот безнадёжный бег в колесе.

Полину я совершенно не слышал. И был далёк от её рассуждений о призвании или деле жизни. В голове крутились только мысли о том, как же разбогатеть?! Где взять миллион на бизнес?

Ещё помню, как сильно меня раздражала эта долбаная коробка с конфетами между нами.

* * *

— Алексей, ну ты меня расстраиваешь. Где тот запал, с которым я тебя нанимала?! У тебя глаза горели! А сейчас что? Забился в угол, как мышь. Не видно и не слышно.

Странно, что ладони уже не потели. Я угрюмо молчал.

Эльвира говорила. А в сумке у меня под ногами лежал пистолет.

Не знаю, может ли убить сорокалетнюю женщину пневматический пистолет. Но я дошёл именно до этой ступени. Когда причудливая мечта о расправе с работодателем превращается в осознанную покупку орудия убийства.

И мне смешно было слушать о каком-то запале, который ощутила Эльвира два месяца назад. Я молча склонился к сумке, чтобы достать что-то вроде ручки или визитки, а достал:

— Как тебе такой запал, сука?!

Произнеся эту грубость спокойно и размеренно, я ощутил… не знаю… власть. Хоть мне и неведомо было, что делать дальше с этой холодной железкой в руках:

— И что ты будешь с этим делать, Алексей? — озвучила мои мысли Эльвира.

Её когтистая рука бессознательно вытянула сигарету из пачки, лежащей на столе. Она закурила и вопрошающе уставилась на меня.

После секундного раздумья я выговорил всё тем же спокойным тоном:

— Просто расскажите, что со мной не так. Вы мне всю дорогу твердите об этом...

Отчего-то Эльвира вздрогнула, будто ожидала всего, даже выстрела, но только не этого вопроса:

— Ты... ты, Лёша, мечтатель. Такие, как ты, загнивают в офисе. Вы либо быстро затухаете и потом уже механически выполняете то, что от вас требуется. Либо так же быстро уходите...

— Да куда мне идти-то?! — взорвался я, — Кроме этих бесконечных разговоров с клиентами я больше ничего и не умею...

Дрожащий пистолет глядел в лицо начальнице. Немного помедлив, она ответила:

— Куда-то... Я же не такая. Вас, не таких, сюда приносит неизвестно зачем. Кто-то потом плачется годами от бессмысленности работы, а кто-то расправляет крылья и летит дальше. Вот и лети… Отпускаю.

Она встала, чтобы вытащить из стеклянного шкафа трудовую книжку, расписалась в ней и протянула мне с усмешкой:

— Что теперь сделаешь со мною, сукой?

Минута оглушительной тишины. Мы стояли, протянув руки друг к другу, как это делают влюблённые.

Смешно.

Потом я положил пистолет на стол, забрал книжку и ушёл.

Эльвира меня отпустила. Спасибо ей.

* * *

— Вот таким ты мне нравишься больше, Лёш! На работе, наконец, всё наладилось?

— Знаешь, я сегодня чуть не убил человека. А потом... уволился, потому что хочу, как ты. Спасать, а не убивать.

— Молодчина!

Так просто. Полина не докапывалась до истины, а просто дёрнула чёлкой и засмеялась. Что-то безумное скользнуло в этом смехе, но он был так заразителен, что я не удержался и сам расхохотался.

В этот момент я почувствовал настоящую свободу. Смеяться на лавке с любимым человеком и не думать ни о чём. Я так и сказал ей:

— Поля, я тебя люблю!

Она промолчала. Мы просидели в тишине несколько минут, пока к нам не подошёл человек с запахом больницы:

— Полина, ну я же просил вас не гулять в парке так долго. Пойдёмте на инъекции.

— Дайте пару минут. Скоро приду.

Больничный человек вздохнул и ушёл.

Полина повернула ко мне своё бледное лицо:

— Я умираю, Лёш! Прости, что не сказала тебе сразу. Здесь рядом хоспис, и я в нём вовсе не медсестра. Спасибо тебе за эти два месяца прогулок.

Она говорила отстранённо, будто начитывала текст для какой-нибудь речи. Я не поверил:

— Но... как же так, Поля?! Неужели нет выхода?

— Конечно, есть. Ты сам его отыскал. Сумел полюбить. Пусть объект твоей любви скоро умрёт. Главное, что любовь в тебе есть, и ты не такой чёрствый дурачок, каким хочешь казаться. — Она вновь дёрнула чёлкой и засмеялась, — Верь в любовь и делай то, что любишь. У тебя на это целая жизнь. Живи её за нас двоих.

Мне хотелось сказать ей что-нибудь ободряющее. Но я даже не знал, что с ней. В голове было столько вопросов и ни одного подходящего слова. Она встала:

— Пока, Лёш. Напиши, как найдёшь своё дело. Я в тебя верю.

Сидя неподвижно, как идиот, я думал только: «Почему больной ободряет здорового? Со мной и правда что-то не так».

Полина склонилась ко мне, поцеловала в губы, а затем ушла. Навсегда.

С тех пор прошло уже десять лет. Я выучился на хирурга. Сумел устроиться по профессии. Нашёл себе прекрасную жену.

Но, по-прежнему, засыпая, пишу Полине свою мысленную эсэмэску: «Я сумел стать тем, в кого ты верила».

Другой человек

Вдоль шоссе среди заснеженного леса шагал мальчик лет 7-8. Вид у него был потрёпанный и уставший, ноги путались. Мимо по шумному асфальту метались безучастные автомобили.

Уже сгущалась ночь, а дорога всё вихляла бесконечностью. И когда детские ноги вконец перестали слушаться, когда отчаяние сменилось тупой обречённостью, мальчик сквозь сумерки и метель разглядел несколько приближающихся четвероногих фигур.

Это бежали бродячие собаки, закинув язык далеко назад. В прыжках по сугробам казалось, что их морды улыбаются. Но сравнявшись с мальчиком, одна из собак схватила его за рукав и резким рывком опрокинула в жижу обочины.

Мигом налетели остальные псы и принялись трепать, и без того видавшие виды, обноски.

Мальчик не сопротивлялся. Только изредка вскрикивал.

Всё шло к логичной победе четвероногих бродяг, когда воздух пронизал выстрел. Один из псов повалился на бок. По снегу вкруг мохнатого тела поползло бордовое пятно.

Остальные собаки разбежались.

Неожиданное спасение заставило сердце мальчика биться чаще, но сил повернуть лицо на спасителя у него не нашлось.

Чавкая сапогами в подтаявшем снеге, кто-то уверенной походкой подошёл к ребёнку. Крепкие руки подхватили за живот и бросили его на плечо:

— С-спас-си-бо, — прохрипел мальчик. Ответа он не услышал, ушёл забытьём.

* * *

— А-а-а, проснулась Марфа краса — длинная коса. Горазд же ты спать, найдёныш. Как звать-то?

— Санька, — мальчик протёр глаза онемевшими руками. Он ехал в дребезжащем салоне машины, сильно пахнущей табаком и старостью.

— Знакомы будем, тёзка, Сан Саныч! — говоривший протянул костлявую ладонь. Всю в пятнах и шишках. Это был дед, с виду переживший на жизнь или две больше, чем способен человек. Впрочем, лицо не получалось разглядеть. Свет выхватывал только руки и гладко выбритый подбородок, похожий на распаренную пятку.

Мальчик робко ухватился за стариковские пальцы и тут же отдёрнул ладонь. Машина летела на безумной скорости. Впереди в темноте плясали дорожные фонари, а дед спокойно поглядывал на мальчика и справлялся с управлением одной левой:

— Пить хочешь, небось?

— Хочу, — признался Санька и облизнул потрескавшиеся губы.

— Назад обернись, там повороши. Бурдюк где-то лежит.

Мальчик подогнул одно колено и обернулся в сумрак салона. Всё заднее сиденье было завалено какими-то круглыми предметами, которые мерно потряхивались от езды, и в нечётком свете проносящихся фонарей, сильно походили на человеческие головы. Сверху поблёскивала двустволка.

Машина скакнула на кочке, и Санька треснулся головой о потолок:

— Что это у вас там, дедушка?

— Капусты на полях набрал. Внукам везу, — бросил дед, не задумываясь

— А я подумал, вы охотник.

Сан Саныч хрипло усмехнулся:

— Те хвостатые ребята, поди, тоже так подумали. Их тут по полям целые стада носятся. Вот я и ношу ружьё, — сказав, дед глухо раскашлялся и потянулся к бардачку, достал пачку папирос, — кашель нехороший. Горло продымить надобно.

Санька понаблюдал, как костистая ладонь ловко выуживает папиросу из пачки "Примы", и заметил:

— От этого кашель ещё сильнее станет, дедушка.

— Дедушке виднее, воробушек, — правая дедовская ладонь сплюснула белую полоску, а левая крутанула затвор окна. В салон ворвался ветер. Дед чиркнул спичкой о рукав и закурил, — Ты бы лучше рассказал, как тебя угораздило в даль такую от мамки забрести.

Мальчик минуту молчал, делая вид, что ищет бурдюк с водой. Потом решил, что тянуть дальше нельзя и уселся на сиденье с кожаным пузырём в руках. Раскрутил горлышко и сделал два жадных глотка. В глазах поплыло:

— Да тут вино, дед!

— А чего ж плохого? — выдохнул дед с дымом.

— Вы же за рулём!

— То-то и оно, что я, а не ты. Грейся и рассказывай. Кому говорю?!

Санька ещё раз нерешительно пригубил вина. Вкус алкоголя был ему знаком:

— Мамка с папкой пьют. Им до меня дела нет. Вот меня и угораздило.

— Тоже мне, Михаил Васильевич нашёлся. А что налегке тогда? Куда шёл-то?

— Кто нашёлся? — не понял Санька. Голова начинала кружиться.

— Кто-кто... Ломоносов в пальто! Что ты, как я не знаю? Собак увидел, и сразу валиться на лопатки? Спасите люди-добрые! Думал тебя собачки, как Маугли приютят?

— Ничего я не думал. Надоело всё! — прорычал мальчик.

— Ишь ты! Видали мы таких надоед. Скоко видали — стока и закопали! — сказав, дед шершаво собрал мокроту, и метко циркнул в щель окна.

Мальчик не нашёлся, что ответить. Только скрестил руки и нахохлился.

— Во-во! — продолжал Сан Саныч, искоса поглядывая на мальчика, — так и тащитесь по жизни. Ищете сиську послаще да бок помягче. Так до моих лет не доживёшь. Слушал бы деда, а не дулся! Я тебя, воробья, не для того на старом горбу нёс чтобы ты тут носом хороводил!

— А сколько вам лет, Сан Саныч?

— Столько не положено нынче. Да только — всё мои, — дед докурил папиросу и выкинул на дорогу, крутанул стекло обратно.

Санька вяло кивнул и загляделся в окно. Голова продолжала кружиться от вина и, наверное, от этого скорость машины уже не казалась такой безумной.

За окном раскинулось широкое заснеженное поле, залитое светом луны. Фонарей здесь уже не было, да и деревья едва виднелись на горизонте. Безразмерное блюдо пейзажа медленно поворачивалось вслед за движением маленького автомобиля, где ехали двое: мальчик 7-8 лет от роду и дед примерно того же возраста от смерти.

— А где ваши внуки, Сан Саныч?

— За полем. Доедешь — познакомлю.

— А почему же мне не доехать?

— Не каждому жизни хватит, чтобы это поле перейти.

— Шутите! — Санька начинал клевать носом и не заметил, как серьёзен стал дед.

— Шучу, конечно! И байки травлю! Вот тебе одна:

Было мне 45 лет, когда умерла моя жена от пневмонии. Детей, слава Богу, мне оставила. Да только повырастали они все к тому времени. Кто-куда разъехался. А кто и в тюрьму сел. Семеро по лавкам, одного не досчитались!

Разбежались они, и никто их не трогал никогда. Жили себе и жили...

Ну, тут уж, мать померла, давай Сан Саныч звонить по деткам-бедкам. Звоню, значит, одному: "Ой, пап, да ты зна-а-аешь, тут работа-забота, да и с деньгами сейчас..." Бросил трубку. Следующий:

— Как умерла? Это ж надо, мама! Ты похорони её, как надо, пап. Денег я вышлю!

— Дуралей ты, — говорю, — матери не деньги, а ты нужен! Приезжай!

— Не могу, пап. Хоть режь, хоть проклинай! А денег, правда, не нужно?

Тьфу! Эх ты ж, думаю. Вот те, на те! Посадил дед репку, а репка и…тю-тю.

Потом третьему-четвёртому набрал. И вышло, как в сказке. Младшенький… Иванушка-дурачок. Откликнулся и приехал маму хоронить. Только ни денег, ни кола, ни двора у него. Студентом был. Пришлось ещё и дорогу оплатить.

Ну, приехал с утра-пораньше. Встретил его, как полагается:

— Пойдём, — говорю, — с дороги посидишь. Я кой-чего сготовил.

Сели на кухне, выпили за мать по рюмке. Закусили. А Иванушка жуёт, головой вертит, да всё об одном: «О, часы, какие у тебя, бать, висят. Дорогущие, небось! Холодильник взяли какой, молодцы! А телевизор?! О-о-о!» И пошёл по всем предметам. Даже про гроб спросил, сколько, мол, стоит-то.

Я ему:

— Хватило на всё, сына! Спасибо Господу! Не беспокойся ни о чём! И маму похороним! И тебе в дорогу дадим! Сиди-ешь…

Он, вроде, понял, что к чему и молча жевал уже. Только башкой всё вертел.

Потом пошли в комнату, там гроб стоял. А Ивашка говорит: «Бусы красивые, какие у ней!»

Я уж не нашёлся, что ответить. Только крышкой накрыл: «Всё. Идти пора».

Дом у меня от кладбища недалеко. Похоронили, как полагается. Помянули с теми, кто пришёл. Не сказать, что много народу было, но и не мало. Хорошая была жена у меня. Тихая и правильная.

Сидим с Ивашкой на кухне:

— Ну, — говорю, — ещё по рюмке и спать.

— Давай, бать! Правда, спать охота!

И разошлись по комнатам. Я ночью встал покурить и к Ивашке в комнату — глядь. А нету его. Где носит? И что мне в голову ударило тогда? Бог весть! Но взял, в тулуп влез, да и пойди на могилу жены. Там и нашёл его. Как он таким вырос, до сих пор понять не могу. Голодно ему разве было когда? Или, может, наркоман?

Могилу матери разрыл. За ожерельем золотым полез. Застал его как раз, когда он на дне ямы крышку обратно прилаживал. Гляжу, лопата лежит на краю. Долго не думал — хвать по затылку!

Как говорится, я тебя породил — я тебя и прибью! Потом уложил, сверху крышку набросил и закопал.

До-о-олго мне ещё снилось, как этот обормот под землёй вертится. Господи, прости!

Никто ничего не прознал о преступлении моём, а я ушёл в монахи. Тридцать лет служил, а потом узнал, что детей своих всех пережил. Ну, чего быть — того не миновать. Стал наводить справки, нет ли внуков. И оказалась такая штука интересная, что у Ивашки-воришки дочка была заделана! Родилась без отца. Спасибо, Сан Саныч постарался…

Сдали её в детдом. Там и выросла... такая же непутёвая, как отец. А 7 или 8 лет назад родила мальчишку. Живёт — не тужит, водочку глушит.

Дед тормознул машину, поднял ручник:

— Во-о-от, внучек. Приехали!

Санька, хоть и задрёмывал, но историю расслышал. Вздрогнул от остановки:

— Куда приехали? — он огляделся и понял, что машина стоит среди кладбища. Где-то вдалеке горели окна многоэтажек.

Сан Саныч молча вышел из салона и, не закрывая дверь, прочавкал по грязи вокруг автомобиля. Открыл со стороны мальчика:

— Вылазь. С остальными внуками буду знакомить.

— В с-смысле, с ос-стальными? — Санька мелко задрожал. В свете луны он, наконец, увидел скуластое лицо деда, всё изрытое морщинами и в растрёпанных белёсых волосах.

— Ну как же? Санька, ты сам видел, тут на заднем сидении. Или ты в капусту поверил?! Так ведь снег кругом. Лежат головушка к головушке. Десять лет коллекцию собираю. И ты: мой венец! Сколько я твою непутёвую мамашу искал-то. Ой-ёй-ёй! А ты едва не ускакал от деда! Видать, чуйка у тебя! Но догнал-догнал! Ух! — дед весь передёрнулся, как от укуса, и заквохтал мерзким смехом, показывая гнилые зубы.

Саньку трясло, он потянул руку на заднее сиденье, надеясь найти ружьё. Но его там не было: «Когда дед успел забрать? Пока я дремал?» Рука наткнулась на округлый предмет, пальцами можно было различить впадины глаз и острый нос. Мальчик в ужасе отдёрнул руку, выскочил из проклятой машины, разревелся:

— Кто ты? Зачем ты?! — топал он на каждом слове.

— Я — дед твой, Сан Саныч. Я тебя породил — я и прибью, — ружьё висело на дедовском плече. Неведомо откуда он вынул «Приму» и спички. Закурил.

— За что?! Что я тебе сделал, дедушка?

— Яблонька от яблони. Вот что. Не выйдет из тебя путёвого…— дед снял ружьё и взвёл курок.

— Нет! Я друго-о-ой!

— Как докажешь? — Сан Саныч, как бы невзначай положил ствол на плечо. Шарахнул выстрел в небо. Деду опалило волосы, а мальчик бросился прочь.

Он всё бежал, утопая в кладбищенской грязи по щиколотку, к свету домов, когда позади раздался весёлый дедовский крик: «Смотри, Санька! Найду — проверю, какой другой ты стал!»

Выбежав с территории кладбища, мальчик быстро сообразил, что это его район. Видимо, хитрый дед проехал какой-то окольной дорогой. Детские лёгкие обжигали холод и страх, но до дома он так и не сумел угомонить ноги. Добежал едва дыша. У подъезда стояла полицейская машина.

Мальчик поднялся на свой этаж, дверь в квартиру была не закрыта. Там трезвые и перепуганные родители показывали полицейскому фотографии своего сына. Что-то шумно лопотали.

Когда вошёл Санька — всё остановилось.

— Может, хоть этот станет человеком, — пробормотал Сан Саныч и отбросил окурок. Потом открыл заднюю дверцу старой «Волги» и выгреб головы манекенов из салона, — пора спать ехать, дедушка. Пора спать…

Пути

В пригородных электричках часто встречаешь всяких странных людей. Здесь, в отличие от молчаливого метро, многие жаждут общения.

Я еду в вагоне, где народ наполнил собою все лавки, а кое-кто стоит у окон или курит в тамбуре, перебрасываясь короткими заметками о проплывающем пейзаже.

Сидя в тихом уголке, я наблюдаю за стариком, который разместился на лавке в центре вагона и то и дело обращается к своим соседям, а временами просто разговаривает сам с собой.

Я давно знаю его. Это Дед Егор. Ему 80 лет и судьба его нелегка. В основном, конечно, от несносного характера.

У деда этого несколько неразборчивая речь из-за недостатка зубов. Говоря, он вытягивает шею и поправляет седые клочки волос на смуглой лысине:

— Вчера тоже так вот ехал. И увязалась какая-то бабка за мной. Где, говорит, моя молодость? Где мой Советский союз с эскимо за 22 копейки? А я сижу-сижу, киваю: "Где-где... сама знаешь, бабка. У кобылы в пи..."

Не успев договорить, дед хлопает себя по коленкам, хрипло смеясь, и последнее слово звучит совсем неразборчиво.

Люди вокруг смущённо ёрзают на лавках.

Егор, отсмеявшись, обращается к светловолосой девушке:

— Была у меня похожая на тебя в молодости. Краля! Тоже бёдра шире коромысла. Щёлкнешь пальцем, они заволнуются, как тесто для румяного пирога. У-у-ух! Давненько руки это самое тесто не месили!

Дед сжимает воздух перед собой обеими ладонями, а кругленькая девушка вздрагивает, будто коснулись её прелестей. Довольный шутник снова хохочет.

— Дед, завязывай! — кричит ему усатый мужчина с другого конца вагона. Его усы враждебно топорщатся.

— Усы бы тебе завязать! Ишь ты! Старого деда заткнуть расхрабрился. Тоже мне... Герой третьего вагона. Сиди уже!

Мужчина с досадой отмахивается, а дед встаёт и направляется в его сторону. Несколько пассажиров успевают обменяться своими рассуждениями по поводу происходящего, пока скандальный старик движется, мерно покачиваясь в такт поезду.

Думаю, что многие пассажиры, как и я, знают Деда Егора в лицо. Он часто ездит в это время.

Егор идёт, и люди отодвигаются в стороны, расступаясь как морские волны. Не отстраняется только усатый мужчина. Старик слегка задевает его своей всегдашней сумкой через плечо. И выходит в тамбур. Закуривает папиросу.

Я следую за ним, вбирая в лёгкие спиртной шлейф от его дыхания. Пожалуй, мне просто интересно, что же будет дальше. В тамбуре я также держусь в сторонке. И чтобы не выделяться закуриваю свой ангельски лёгкий Winston.

Вытягивая шею в клубах тамбурного дыма, разговорчивый старик обращается к дембелям, которые угрюмо курят, сидя на полу.

— Что-то вы не веселы, ребятишки. Как сейчас в армии? Хорошо кормят?

Три пары угрюмых глаз изучают странного собеседника. Один дембель с родинкой на подбородке отвечает:

— Нормально кормят, дед. Кашей да парашей. Как заслужишь...

Дед хохочет, поправляя клок волос:

— Это ты славно срифмовал, внучек. Молодец-молодец. И сам, поди, успел полакомиться-то кашкой-парашкой? А? Или что там у тебя на подбородке?

Он вновь хлопает себя по коленям и заходится сиплым смехом. Колёса поезда мерно стукают о рельсы. Дембеля неспешно и угрожающе распрямляются. Кажется, что их долговязые фигуры могут расти бесконечно долго, заполняя собой пространство тамбура и, в конце концов, просто вытолкнут собою тщедушного деда.

— Слышь, дед. Свали без бед, — выдаёт новую рифму дембель с родинкой. Но старика это смешит ещё больше. Он даже дотягивается до родинки рукой и делает движение, будто пытаясь стереть её.

Я прекрасно понимаю, к чему всё идёт и, глубоко вздохнув, закрываю глаза. Темнота. Стук колёс. Смех безумного деда. Вот-вот раздастся...

Громкий скрежет двери. Она всегда звучит так неожиданно громко. Даже если ты ждал этого звука, то всё равно вздрогнешь.

Через дверь из другого вагона появляются контролёрши и требуют предъявить билеты. Дембеля, потупив угрюмые лица, уходят дальше по составу. За ними следует одна из контролёрш, которая постарше.

А шутливый старик включается в новую игру. Он сосредоточенно хлопает себя по карманам куртки, ощупывает сумку, брюки и, наконец, демонстрирует молодой контролёрше свои трясущиеся руки:

— Милая, вспомнил-вспомнил... В брюках он. Помоги достать. Совсем немощный стал...

В одной его руке по-прежнему дымит папироса. Он поднимает морщинистые руки повыше и слегка выпячивает пах:

— Ну же, родная. Там заветный билетик. Протяни руку и возьми!

— Ты ошалел, старый?! Совсем допился?! Сам доставай своё добро, а то наряд вызову!

Дед Егор задумчиво опускает руки и глубоко затягивается папиросой. Затем начинает крутить костлявым тазом:

— Остынь, милая! Или жених не по нраву? Гляди, как могу!

Электричка начинает тормозить перед платформой и дед, не удержав равновесия, валится на контролёршу. Обоих припечатывает к стенке.

Силясь высвободиться из стариковских объятий, молодая контролёрша размахивает руками во все стороны.

Вдруг, из салона вагона появляется обиженный Егором мужчина и тут же получает по усам пятернёй контролёрши. Топорщась от ярости, он ревёт:

— Ну, всё, дед. Реально достал!

Он хватает Деда Егора за грудки, ударяет два раза спиной о звонкую стенку тамбура и уже замахивается кулаком для удара по лицу, когда я трогаю его за плечо:

— Остановись, добрый человек.

Мужчина растерянно смотрит куда-то сквозь меня. Старик заходится жалобным кашлем и чуть не валится с ног, когда электричка останавливается, и открываются двери.

Машинист объявляет остановку Егора.

Приступ кашля продолжается.

Усатый мужчина безвольно опускает кулак:

— Пойдём, дед. Тебе на воздух надо...

Он помогает старику выйти на платформу и сесть на лавку.

— Иди с Богом, добрый человек, — говорю я ему. Усач снова непонимающе вглядывается куда-то сквозь меня и запрыгивает обратно в вагон.

Электричка уезжает.

— Что ты всё таскаешься за мной, чёрт шальной?! Покоя от тебя нет!

Егор неприязненно смотрит мне в глаза, со свистом вбирая в лёгкие холодный мартовский воздух:

— Уж полгода от тебя отвязаться не могу! Как банный лист пристал...

Я молча удаляюсь по платформе.

Издалека мне видно, как дед тяжело выдыхает морозный пар, а затем закуривает новую папиросу. Он замечает под ногами какую-то бумажку, разглядывает полминуты, убирает в сумку, потом встаёт и шаркает в сторону своего дома.

Около шоссе я снова настигаю его и хватаю за обшлаг рукава. Прямо перед нами проносится гудящий грузовик, а дед невидяще оборачивается на меня. В его глазах стоят слёзы.

Дорогу мы переходим вместе уже на зелёный свет.

Вот-вот Егор вернётся домой, и моё дежурство закончится.

Многим кажется, что ангел-хранитель нужен только молодым и перспективным, великим и тем, кто хочет жить. Всё это правильно.

Но иногда мы выбираем себе других подопечных, потому что видим то, что людям порой недоступно.

Егор заплетающимися шагами поднимается на последний этаж хрущёвки, стучит в дверь. Спустя четверть минуты ему открывает женщина лет тридцати:

— Дедушка! Ну, слава Богу! Неужели обязательно каждый день ездить на кладбище? Опять пил?

Старик устало входит в квартиру, ставит сумку на тумбочку и садится на табурет, чтобы снять туфли:

— Обязательно, Настёна. Бабку проведал, да и мне скоро пора настанет туда отправиться. Нужно обживаться…

— Старый дурак! Наверно, опять к людям приставал. Смерти ищешь… — раздосадованная Настя уходит на кухню и гремит посудой.

— Ищу-ищу, — кричит дед, хрустя суставами на ногах, — только вот, лотерейный билетик нашёл. Посмотри, внучка, в своих интернетах. Может, выиграли чего… а я пойду, отдохну…

Дед Егор выкладывает билетик, который нашёл у лавки на платформе. Уходит в свою комнату, ложится на кровать и… завершает моё дежурство.

Выигрышный лотерейный билет ещё долго пролежит на тумбочке. Настя не верит в судьбу и в удачу. Я слышал человеческое мнение, что в них верят только слабаки, а ещё дети и старики.

Сразу после смерти Деда Егора внучка сдаст его квартиру молодой семье с пятилетним мальчиком. Он-то и поверит в удачу. Я знаю, что он станет великим. И тут дело не в деньгах. Не только в них.

Таких совпадений не бывает — скажет взрослый человек.

Пути Господни неисповедимы — скажу я.

Великая судьба достаётся тем, кто её ищет. Оглянитесь вокруг. Может, она лежит на тумбочке.

Сосед по клетке

Мои соседи держат на балконе попугая, страдающего шизофренией.

Наши балконы разделены тоненькой фанеркой, сквозь щели которой всё слышно, а отчасти даже видно. И порой я наблюдаю, как белый попугай прохаживается по жёрдочке в своей клетке.

Бывает, я выхожу покурить и, опёршись локтями о перила, нависаю в глубокой задумчивости над бессмысленным копошением людской толпы. Размышляю о тщетности бытия. О том, почему меня бросила девушка.

И вдруг из щели в фанерке доносится скрипучий голос:

— Нервные клетки не восстанавливаются! — а затем протяжный птичий смех, чем-то напоминающий старушечий.

И ведь этот чёрт прав. Я покорно киваю: «Да, Игорь хороший». И бросаю сигарету в банку на полу.

Своё имя он открыл мне в разговоре уже при первой нашей встрече.

Я живу на втором этаже и паркуюсь под балконом. Поэтому, когда уезжаю на работу, то сверху можно услышать птичье напутствие:

— Беги! Он превратил меня в попугая! Превратит и тебя!

Такие фразы невпопад заряжают на весь день, хоть многие из них постоянно повторяются. Едешь и смеёшься, как психопат.

А бывает, что Игорь тоскливо молчит. Тогда я завожу машину и стою-курю внизу. Чего-то жду, тихонько посвистывая. Спустя некоторое время сверху доносится грустный свист. Этот попугай отлично умеет копировать звуки. И настроение тоже…

Я сказал, что попугай шизофреник, но на самом деле это немного не так. Сомневаюсь, что птицы вообще могут страдать расстройством психики.

Недавно я узнал, что Игорь — это имя моего соседа — хозяина попугая. Он живёт один. Но я говорю "соседей", потому что Игорь всё время с кем-то разговаривает дома. Бывает, что они ссорятся и даже бьют посуду.

Тогда попугай надрывно кричит с балкона:

— Миром правит буржуазия!

А потом Игорь-человек выходит на балкон и долго стоит в раздумьях, запустив пятерню в длинные седые волосы. Мне видно это через щели в фанерке.

Обычно он не курит, но иногда стреляет у меня сигарету. В такие моменты он бывает очень вежлив:

— Простите ради Бога, не угостите сигареткой? — из-за фанерки выглядывает смуглая мосластая ладонь и уносит моё подношение. А Игорь-попугай вдруг брякнет невпопад:

— Хочешь рассмешить Бога — расскажи ему о своих планах!

И мы втроём смеёмся, хоть это и страшная фраза. У Игоря-человека такой странный гавкающий смех.

Я живу на съёмной квартире, и балкон здесь не застеклён. Однажды зимой мне не спалось ночью, и я решил покурить. Балкон занесло снегом, и пришлось надеть куртку с ботинками.

Выйдя, я сразу заметил голубя в углу. Он суетился, оставляя костлявые следы в балконном снегу.

Я закурил и приблизился к нему. Голубь попытался взлететь, но ударился об ограждение балкона. Что-то не так было с его левым крылом.

Когда я уже решил идти на кухню за какой-нибудь крупой на блюдечке, из-за фанерки раздалось:

— Бойся данайцев, дары приносящих.

И застучал клюв, замёрзший на морозе. Я перегнулся через перила, чтобы получше разглядеть попугая и столкнулся взглядом с его хозяином. От неожиданности я чуть не потерял равновесие. Игорь-человек сидел на табуретке и выглядел очень странно, двигая головой рывками, как это делают птицы, и при этом встряхивал плечами.

Я аккуратно сказал:

— Игорь, птица замёрзнет, нужно в дом занести.

Игорь-попугай стукнул чёрным клювом по клетке в подтверждение. Его хозяин передёрнул плечами по-птичьи и резко шарахнулся на меня, выкрикнув попугаичью фразу:

— Игорь хоро-о-оший!

Я едва успел соскочить с перил, а Игорь-человек высунул ногу в окно своего балкона и стал перелезать ко мне, бормоча невнятицу себе под нос.

Пора было что-то предпринять, но вдруг напуганный голубь совершил новую попытку покинуть балкон и захлопал крыльями прямо у Игоря перед лицом. Тот удивился, дёрнувшись всем телом, и соскользнул вниз.

Он грохнулся в сугроб, а голубь спланировал следом.

— Всё в порядке? — спросил я, глядя, как сосед чертыхается в снегу.

— Спокойной ночи! — выкрикнул попугай, а Игорь-человек прохромал в подъезд.

Потом он, пряча глаза, забрал птицу с балкона и больше не производил звуков в ту ночь.

Утром меня разбудил звонок в дверь. Спросонья я вскочил в одной майке и трусах. Открыл и увидел Игорей. Один держал другого в клетке:

— Мне в больничку надо, — мрачно буркнул сосед, протягивая клетку и начатую пачку с кормом, — пригляди за птичкой.

Я безропотно принял. Мимо прошла женщина с третьего этажа и недовольно скосилась в нашу сторону. На Игоре был всегдашний его полосатый свитер и стёртые джинсы; он развернулся и пошёл вниз, вслед за женщиной, будто собирался так вот идти в больницу по улице.

— Стойте, — позвал я, — а как вы научили его всем этим фразам?

Не знаю, почему этот вопрос пришёл мне в голову именно в таком дурацком положении, когда я выглядел наиболее беззащитно и глупо. Игорь-человек взъерошил седые волосы и на вопрос ответил вопросом:

— Каким таким?

Я не нашёлся, что сказать и сосед ушёл. Поставив клетку на пол, я отправился на балкон и увидел, как он хромает в сторону автобусной остановки. Эта картина с хромым безумцем в полосатом свитере отчего-то показалась мне одновременно жуткой и притягательной.

Я решил взять отпуск.

Странно, но долгое время я не мог добиться от Игоря-попугая ни слова. Он только стучал клювом, ел и гадил. Дни тянулись, а сосед всё не возвращался. Только спустя время я осознал, что не знаю, как искать человека, чьё местожительство практически полностью совпадает с моим.

Но как-то вечером я пришёл из магазина, и попугай встретил меня словами:

— Игорь придёт, — и принялся кусать решётку.

Несколько вечеров подряд он говорил только эти два слова.

И, наконец, очередным утром меня разбудил дверной звонок. Я натянул штаны и открыл. На пороге стояла моя бывшая с мокрыми глазами:

— Прости, я такая дура, — сказала она, заходя в квартиру, как ни в чём не бывало. Она сняла верхнюю одежду и проникла в комнату:

— Зачем тебе пустая клетка, Игорёк? Уже решил себе завести другую птичку? — она захихикала.

И… и я вспомнил, что ведь я тоже Игорь. Вернее, только я — Игорь.

Я говорил, что мои соседи держат попугая-шизофреника, но, похоже, это не совсем так. Кое-в-чём я стал разбираться только теперь и… в конце концов, у таких, как я, тоже должно быть счастье. Тем более, если оно само стучится в дом.

Мы сидим на кухне. На мне мой любимый полосатый свитер.

Я слушаю её истории о том, как было плохо без меня эти две недели. Киваю и всё думаю, как быть, когда снова заговорит попугай?

Ещё одно лето

Моего деда зовут Ефрем. Он видит будущее.

Бывает, по утрам он встаёт с постели, долго смотрит в окно и произносит:

— Видать, дождь прольёт.

В суете будних дней взрослым нет дела до разговоров старика. Они мечутся по комнатам с дитём подмышкой. Собираются выброситься в жизнь. Под конец этого буйства хлопает дверь и всё стихает.

Дед скрипит старым паркетом, идя на кухню. За окном занимается дождик. Серые уличные фигуры вздрагивают в удивлении: «Вот было солнце, а теперь дождь». У большинства из них нет зонтов, ведь они не видят будущее, как Ефрем.

А мой дед преспокойно открывает холодильник и внимательно разглядывает его содержимое:

— Ба-а-а, ты посмотри-ка, чистый яд на полочках, — мосластая ладонь выкидывает в урну вздутые консервы горбуши, затем плесневелый сыр, залежавшийся хлеб, — тут и поживиться-то нечем... всё токмо для умерщвления.

Дед бросает короткий взгляд в мою сторону и закрывает холодильник. Его старые проворные руки продолжают сновать по кухне: "Хлоп, хлоп". Ефрем находит пачку геркулеса и разводит его кипячёной водой. Долго пережёвывает кашу, бездумно глядя на меня.

В нетерпении я то встаю, то сажусь, то хожу кругами. Я еле сдерживаюсь, чтобы не заскулить. Наконец, Ефрем заканчивает трапезу, моет посуду и подходит ко мне:

— Иди-ка сюда, подруга. Выгулять тебя надобно. Поди, голодная? Ну, идём теперь, — он надевает на меня ошейник и на поводке выводит на улицу.

Здесь царство жизни. Свежесть после дождя. Лето. В небе вихляют бабочки и птицы, по лужам носятся собаки с детьми. Только серые фигуры взрослых вечно спешат куда-то независимо от времени года.

Мы прогуливаемся вдоль шоссе, и Ефрем, вдруг хватает за локоть самую быструю фигуру из серой массы прохожих:

— Стой же!

Фигура недовольно вертит головой в наушниках, а мимо проносится трамвай. Дед только что спас чью-то жизнь. Я нервно сглатываю слюну.

Мы неспешно переходим дорогу, попадаем в сквер. Здесь Ефрем садится на лавку и закуривает сигарету. Вот уже полвека каждый день он выкуривает ровно одну сигарету. Будто тем самым хочет показать, что и он не безупречен, что смертен. Он подмигивает мне, выдыхая густой дым.

Неподалёку смеются двое мальчишек, прогуливают уроки. Дед наблюдает за ними, сокрушённо качает головой:

— Здесь я не поспею... старый стал, — он безвольно бросает мой поводок на лавку, но я сижу и никуда не тороплюсь.

Незаметно солнце укатывается за широкие спины многоэтажек. Смеркается. А мальчишки всё носятся по дворам и громко смеются, бьют бутылки, курят бычки с земли. Похоже, что родители совсем позабыли о них.

Мне тоже хочется поиграть с ребятами, и я болтаюсь неподалёку. В одном из заброшенных домов они находят ржавую лестницу на крышу и... мне так хочется полезть наверх следом за ними...

Но нужно спешить за моим Ефремом, а иначе он вовсе скроется от меня.

Запыхавшись, я настигаю деда у самого подъезда. Он оборачивается на меня и усмехается:

— А, поспела. Вон! Гляди-ка, — он указывает на непрочный кирпич в козырьке крыльца, — сейча-а-ас мы его...

Старик оглушительно чихает несколько раз подряд. И, кажется, что весь дом дрожит под этими взрывами. Хитрый кирпич срывается и по-дурацки подскакивает несколько раз на асфальте. Из подъезда выходит молодая мать с коляской и спокойно объезжает бестолковый кирпич.

Ефрем посмеивается сам с собой, подбирает мой поводок, и мы поднимаемся в квартиру.

Там за столом на кухне сидит дедов зять, поедает бутерброды с консервированной горбушей и майонезом. Его скулы напряжённо работают, губы блестят сытостью:

— О! Богатей наш явился! — кричит он с набитым ртом, — Дед, ну ты в следующий раз спрашивай, прежде чем продукты переводить. Я, вообще-то, на эту горбушу наметился. Майонезика даже прикупил. Моё любимое блюдо между прочем!

Ефрем остолбенело переводит глаза с меня на зятя. Вздыхает:

— Твоя взяла... — мосластые руки снимают с меня ошейник. Не разувшись, он идёт через квартиру. Смотрит долго в окно. К нему подходит внучка-первоклашка:

— Деда? Что, снова дождик будет?

— Нет, — глухо отзывается дед, — маме скажи, чтобы скорую вызывала. Папе вашему плохо.

— Ах, ты ж! — слышится с кухни недоверчивый возглас, — провидец выискался!

Через час скорая увозит зятя с острой болью в животе. Он едва держится на ногах. Ефремова дочка уезжает вместе с мужем.

В квартире остаёмся мы втроём.

Дед привлекает к себе внучку и зажимает ей ушки ладонью:

— Зачем здесь осталась? — спрашивает он меня, — У тебя же клиент перспективный вон уехал?

Мы долго смотрим друг другу в глаза. Девочке становится скучно, и она садится играть на пол в кубики.

Наконец, я встаю, разминаю суставы, набрасываю капюшон, отряхиваю лезвие косы от пыли и уже в дверях отвечаю:

— Умотал ты меня, Ефрем. Интересная у тебя квартирка, но и другие делишки есть. Жди следующим летом.

Вот уже полвека Ефрем ускользает от меня. Старик давно прочитал Жизнь от корки до корки и теперь принялся за Смерть.

Мне интересно с ним играть, ведь он такой любознательный. Мой дед Ефрем.

Борян

Двое парней с воздушками шли между рядами и стреляли по пальцам всем, кто не успевал их спрятать. А тем, кто успевал – раздавали пощёчины и всё равно добивались своего.

Севе было 13. Он уже 2 года посещал продлёнку. Двух братьев-отморозков знал прекрасно. Спорить с ними было бесполезно. Подставляй руки или хуже будет. Но слишком легкая жертва отморозкам тоже не понравится. Они искали не тупой покорности, а развлечений.

Вот, Димон, к примеру, начинал рыдать. У него даже было заготовлено фирменное воспоминание, которое он использовал только в таких случаях.

Или Вася. Он умел с надрывом заламывать себе руки: «Нет, родненькие! Не могу терпеть боли!» Братьев-отморозков это сильно смешило. Бывало, что смягчившись, они стреляли Васе только по одному пальцу.

А Сева опускал глаза и молча выкладывал руки на стол. Но в этом движении была драма, которой верили даже отморозки. Над ухом щёлкал затвор, а затем раздавалась пластмассовая очередь.

Воздушками они называли пластмассовые пистолетики с круглыми пульками. Настоящие воздушные винтовки не помещались в школьные рюкзаки.

Получив дневную порцию боли, ребята привычно потирали синяки. Так происходило каждый будний день. Народ молчал, ведь никому не хотелось получить пулю в глаз.

Потом приходила учительница и проверяла выполненные задания. Она и все взрослые, конечно, замечали эти синюшные следы на руках школьников. Но детям не верили: «Братья Карповы? Не говорите ерунды. Это примерные ребята. У них замечательные родители. Вам следовало бы подружиться, а не завидовать!»

Папа Карповых был бизнесменом и часто жертвовал деньги для школы. Внушительный образ этого человека был знаком всем. Два метра роста, густые брови, похожие на ежей, и голос, рвущий перепонки. С ним, и правда, не стоило ссориться. Даже без денег Карпов был страшен. Но, слава Богу, детишек он любил.

После продлёнки Сева, Вася и Димон бродили по улицам, парку или развалинам старого города. Чаще всего молча. Изредка обсуждали рыдания Димона или вывернутые запястья Васи. Шутили над качеством их актёрской игры. Когда-то давно они пытались победить братьев, но те времена давно прошли, как и фингалы от ударов подкупленных старшеклассников. Поняв устройство мира, ребята научились терпеть.

Постепенно улица меркла, и все расходились по домам.

* * *

— Дед, ну они, реально озверели! Теперь и по девчонкам стреляют!

— Кто они? — переспрашивал дед, склонившись над шахматной доской.

— Братья Карповы! Дед! Я же каждый вечер про них рассказываю!

Перед сном Сева садился с дедом за шахматы и изливал душу. Дед слушал вдумчиво, часто отвечал что-нибудь дельное, дедовское. А на утро, как будто, всё забывал. Пожалуй, Севу это устраивало.

— Сев... а Карповы, они кто? Шахматисты?

— Нет, дед. Бизнесмены. Выскочки... гады.

— А, ну, выскочки долго не живут. Плюнь на них! Думай о своём будущем. Учись хорошо. А на дураков найдётся управа. Потерпи! Прижмут их к ногтю! Ты ходи... твой ход, Сев.

— Хожу-хожу, тебе мат, дед.

— Ну и всё, спать пошли.

Дед скучливо смахивал фигуры с доски и шёл курить на балкон.

Погасив свет, Сева ложился в постель и размышлял об ушедшем дне. Ему совсем не нравилось ждать и терпеть, но всё вокруг твердило о том, что такова жизнь. В комнату возвращался дед, пахнущий табаком. Их разделяла только мебельная стенка. Дед долго кряхтел, раздеваясь, а затем со скрипом укладывался на кровать.

Мир засыпал.

* * *

А потом появился он. Боря.

Уроки, как всегда, пролетели незаметно. Братья-отморозки учились на год младше, поэтому доставали ребят только на продлёнке.

«Терпеть унижения от младших… что ещё мне придётся терпеть в будущем?». Сева часто размышлял, глядя в утреннее небо, о том, как умрут братья. Почему-то в старости они представлялись ему такими же идиотами, как и теперь. «А вдруг жизнь свяжет меня с ними и после школы?! Неужели придётся терпеть до старости?!»

На продлёнке учительница продиктовала задание и отправилась пить чай в учительскую. Как всегда, все отложили ручки, а Карповы достали воздушки. Началась ежедневная процедура боли. Братья шли по рядам, неумолимо отстреливая пальцы всем. Одна девочка пригрозила пожаловаться директору. Её взяли за волосы и слегка шарахнули об парту головой. Звук получился странным, как будто уронили деревяшку в тазик. Кто-то даже хихикнул.

Потом в тишине поднялся новенький парень, который сидел за Севой и которого раньше никто не видел. Он приблизился к одному из братьев, скрипя паркетом. Молча выхватил пистолет и ударил Карпова рукоятью в висок. Тот обхватил голову и заплакал. Парень проскрипел ко второму брату и поступил с ним ровно также.

Он двигался спокойно и уверенно. Как взрослый. Наверно, поэтому никто не произнёс ни слова.

Пистолеты он выкинул в окно, а потом сел на своё место.

В классе стояла тишина. Скрипели ручки. Всхлипывали Карповы.

* * *

— Я – Боря, — новенький догнал ребят в коридоре и пожал Севе руку. Он был выше на полголовы. Пацаны переглянулись и кивнули. Пошли дальше вчетвером.

В этот день много, чего хотелось обсудить, и ребята гуляли дотемна, громко восторгаясь минувшим днём. Все понимали, что вместе с Борей в их жизни врывалась новая эпоха.

Теперь всё будет иначе!

Дед спал, когда Сева вернулся домой. Родители всё ещё были в командировке.

Парень долго стоял под напором в душе, перебирая в голове события дня. Потом в ванную грубо постучал дед: «Хорош воду лить!»

И тишина. Давненько Сева не ложился спать в таком славном настроении.

* * *

На следующий день Боря зашёл прямо на урок и незаметно подсел к Севе. Учитель продолжал рассказывать. Все слушали и записывали, будто никто и не заметил прихода Бори.

— Ну и как тебе рыжая с первой парты? — зашептал Боря.

Он интересовался самой красивой девочкой в классе. По версии Севы.

— Это Орлова. Я её люблю, — неожиданно сообщил парень.

— Понял-понял, — развёл руками собеседник. На них обернулся Димон и вопросительно махнул головой. Сева только улыбнулся и стал записывать за учителем.

Боря так и просидел с ним до конца занятий.

* * *

На продлёнке не было братьев. Учительница дёрнула на это бровью, но добросовестно зачитала задание и отправилась пить чай.

Впервые за два года все спокойно делали задание. Сева буквально ощущал, как заживают синяки на руках.

Новая эпоха билась где-то в самой груди. Звякала радостным колокольчиком.

* * *

После продлёнки их ждали у выхода из школы. Карповы в сопровождении старшеклассников и ещё толпа разномастных ребят и девчонок.

— Эй, ты! — крикнул один из Карповых, обращаясь к Боре, — У нас с тобой стрела! На развалинах, прямо сейчас!

— Хорошо, — спокойно кивнул Боря, — а с кем из вас я буду драться?

На секунду Карповы заколебались. Они думали, что Боря испугается и откажется. Сева разглядывал толпу зевак. В основном, это были его и Карповские одноклассники, кучка старшеклассников и... Орлова. У Севы вспотели ладони, когда он увидел её.

— Со мной! — наконец выкрикнул один из братьев. За два года Сева так и не научился их различать, хоть они и не были близнецами. Просто не хотелось думать о них вообще. Мерзко.

Толпа загомонила и двинулась в сторону развалин. Так дети называли огороженную территорию, где стояло несколько заброшенных домов.

Сева шёл бок о бок с Димоном и Васей. Пацаны подбадривали его: «Всё будет чётко». А в остальном шли молча, то и дело выцепляя глазами где-то впереди уверенную Борину спину. Он шагал ровно и не оборачивался.

Затем вся толпа протиснулась сквозь узкую щель в бетонном заборе, которым были огорожены развалины. Все встали вкруг, вытеснив в центр Борю и одного из братьев.

Сева быстро оглядел толпу и столкнулся взглядом с Орловой. Почему-то она кивнула ему.

Кто-то из старшеклассников оглушительно свистнул, и тут же началась драка. Карпов ударил Борю снизу в подбородок. Тот упал боком на землю, и Сева ощутил боль на лице, будто ударили его самого. Тогда он заорал во всё горло:

— Борян, дава-а-ай!

Его крик подхватили пацаны и ещё несколько ребят. Карпов обернулся на крики. Боря спокойно поднялся с земли и что-то произнёс с усмешкой. Карпов повернулся на смех и получил крюком по скуле. Всплеснул руками, что-то выронил из правой ладони и повалился ничком.

В этот момент за спиной Бори появилось лицо второго брата, который бежал на него с камнем.

Сева рванул вперёд и заорал не своим голосом:

— Стоя-я-ять!

Он и сам не понял, как так быстро добежал до дерущихся и ударил ногой в грудь второго Карпова. Казалось, что от удара брат отлетел на несколько метров. Всё же он успел приложиться камнем к Бориной голове. Тот продолжал стоять прямо, по его лицу стекала струйка крови. Братья лежали в отключке.

Старшеклассник снова оглушительно свистнул. Стрела была закончена. Пацаны тут же побежали в центр круга, крича:

— Боря-я-ян, молодец!

Но остановились. К Севе приблизилась Орлова:

— Как себя чувствуешь? Дойдёшь до дома? — она стояла перед ним, самая красивая девочка школы. В её глазах Сева увидел тревогу и... любовь?

— Да мне-то что? Вот Боре надо бы помочь!

— Кто это?! Ты крикнул это имя, когда дрался.

— Что?! Да это он дрался, а не я!

Сева огляделся. Школьники держали молчаливый круг, в центре которого стояли он и Орлова. Мрачные фигуры старшеклассников склонились над братьями, ещё не пришедшими в себя. Взгляд Севы скользнул по лицам пацанов. Друзья улыбались. Бори нигде не было.

Тогда Сева провёл ладонью по лицу и увидел на ней кровь:

— А почему вы называли меня Боряном?! — обратился он к пацанам.

— Ты же сам сказал тогда: «Я – Боря!» — откликнулся Димон, — Тогда мы поняли, что ты решил бороться до конца. Борян!

Сева секунду обдумывал услышанное, а потом засмеялся. Не так, как смеются шизофреники, а как обычный мальчишка 13 лет. И вслед за ним засмеялись все вокруг. Видимо, братья-отморозки успели насолить многим присутствующим. Даже старшеклассники оборачивались и фыркали исподтишка.

Сквозь смех, Сева, наконец, разобрал силуэт Бори, сидящего на заборе. Они кивнули друг другу. В этот момент Севу взяла за руку Орлова:

— Пойдём, провожу?

Парень кивнул. В груди всё сильнее стучала новая эпоха!

* * *

Дед смотрел телевизор, когда Сева пришёл домой.

— Что смотришь, дед?

— Новости показывают. Представь, Карпова взяли под стражу!

— Шахматиста?

— Да какого шахматиста, — отмахнулся дед, — бизнесмена твоего! Говорил, потерпи чуток. Вот и прижали его к ногтю-то!

— А я думал, ты ничего не помнишь, дед. Всё правильно говорил! Вытерпели! — крикнул Сева, умываясь, — Давай в шахматы?!

Он посмотрел в зеркало и различил в своём лице Борин уверенный взгляд:

— Вытерпели!

Старая знакомая

Впервые я встретил Её в 9 лет, когда играл с пацанами в салки на строительных плитах. Горбатая старуха, сидевшая на скамейке вдалеке, подозвала меня мягким жестом. Через пустырь, поросший травой до пояса, было идти метров 300, но тогда я ни на миг не задумался о том, зачем иду.

— Дружков этих брось, — прошептали сухие губы, — или пеняй на себя, касатик.

Отчего-то я прислушался, хоть пацаны и были мне дороги. Сидя дома за уроками на 6 этаже, я приглядывал за ними в окно. Стопки старых плит лежали прямо за моим домом. Четыре мальчишечьи фигуры в ярких куртках скакали там, не касаясь земли. Некоторые плиты пошатывались, другие осыпались. Самая высокая стопка достигала 3 метров или около того. Дурацкая опасная игра, но мне хотелось быть с ними.

Едва я отворачивался — снизу доносились крики и смех. Снова приходилось смотреть в окно, чтобы не упустить чего-то важного. Так я промучился около получаса, пока не сделал русский язык. И к тому моменту, когда я стал одеваться, чтобы выйти в сентябрьский вечер, сухая старуха успела стереться из детской памяти.

Тогда-то и погиб Васёк. Снизу прилетел очередной ребячий крик и я, продевая руки в свитер, подскочил к окну: три фигуры стояли недвижимо, четвёртая лежала у подножия самой высокой стопки, неестественно искривившись, в поблекшей куртке.

Глупые дети. За лето каждый из нас падал с плит по несколько раз. Плевали мы на это. Вася, самый весёлый и курчавый, видимо, первым растерял все дарованные шансы. Или… невольно я вгляделся в бледный маленький труп и представил себя.

Потом я перевёл взгляд и увидел омерзительную картину, заставившую шевелиться волосы на моей голове. Через пустырь к пацанам бежала старуха в чёрном. Задрав юбку, она мелькала сквозь осеннюю траву белёсыми коленками. Что-то ужасное и неотвратимое виделось в этом движении. Тогда я попытался высунуться в окно и крикнуть, но в горле сжался гнетущий комок.

Старуха пронеслась над телом Васи, на ходу вырвав душу цепкими руками, а затем зыркнула в сторону моего окна. Похоже, больше никто её не видел. Сухие губы дёрнулись в улыбке.

Ещё долго Смерть не являлась мне.

В 19 лет я встретил первую любовь. Инну. Не слишком рано. В этом возрасте любовью сносит крышу от кажущегося беспредельным ожидания. И я утонул весь. Выпал из жизни на 2 года. Друзья, учёба, работа... даже сама жизнь — казались незначительными.

Думать только о ней. Быть её частью.

— Алло, я не приду.

— Что случилось? Заболела?

— Для тебя: умерла...

Умерла. Люди часто памятуют смерть для какой-то образности или в шутку. Она добавила меня во все мыслимые чёрные списки. Наверно, мы слишком часто ругались, и ей надоело. Тогда не верилось, что любовь может быть короче жизни. Я решил бороться. Ждал у подъезда. Приходил и стоял, чтобы только увидеть её глаза. Спросить: «Что со мной не так?!»

Тогда Смерть повстречалась мне вновь.

На третий день моих дежурств, наконец, появилась Инна под руку с новым парнем. Я увидел, что в них больше нет любви. В её глазах, застланных желанием новой плоти. Руки мои дрожали и потели, но я встал на пути этой парочки:

— Привет!

Они замерли, сцепившись бледными ладонями. Инна спросила:

— Нафига пришёл? — и повседневно тряхнула прядью. Её новый парень вдумчиво перебирал что-то в кармане.

— Поговорить хо… — за три дня я столько фраз придумал, чтобы держаться убедительно. Но… странная вещь. В чертах Инны проскользнула старуха из детства. Моя бывшая вдруг постарела лет на 40. Сухие губы прошелестели:

— Оставь!

Я открыл рот, но гнетущий комок страха не дал вздохнуть.

— Слыхал, олень?! — уточнил новый парень. Они обогнули меня и зашли в подъезд. Через год этот паренёк выбросился из окна 7 этажа. Старуха забрала его душу на моих глазах. Видимо, ей нравилось делать это в моём присутствии.

Я всё ещё страдал тогда. Даже спустя год после расставания случались вечера, которые я простаивал у дома Инны, скуривая сигареты пачками, теша свою никчёмность.

Однажды туда забрела старуха, вроде как в поисках бутылок или какой-то пропажи. Она была не так стара, как та Смерть, что я встретил в детстве. У неё отсутствовал горб, и лицо было не таким сухим. В общем, моя Смерть помолодела так, что не узнать. Я стоял-курил и наблюдал за её хождениями.

На 7 этаже распахнулось окно, выпустив звуки ругани. В этот момент Смерть ещё больше приосанилась и уставилась вверх. Парень, стоявший в проёме окна, что-то раздражённо бормотнул и тут же сиганул вниз. На руки к смерти. Она бережно поймала его душу ещё до того, как тело расплющило об асфальт. Смелая кончина.

Гул тишины. Его расколол безобразный крик Инны. Из окна ей был виден только изуродованный труп парня-наркомана, словившего неудачный приход. Я стоял с сигаретой, скрытый деревьями. Наблюдал, как молодящаяся старуха, убаюкивает душу на руках.

Впоследствии я встречал Её намного чаще. Или, возможно, я стал чаще Её узнавать, убедившись, что Смерть вечно бродит неподалёку. В какой-то момент я даже поймал себя на том, что ищу её жадный взгляд в сутолоке метро.

В 27 лет я заговорил с Ней сам. Тогда, сидя на лавке в аэропорту, она походила на мою пенсионерку-мать:

— Здравствуйте, хорошо выглядите, — подсел я к ней.

Она моложаво хихикнула:

— Езжай домой, милок...

— Но… у меня билеты в Таиланд...

Смерть весело отмахнулась, а меня окликнула моя будущая жена:

— Пойдём! Нашу посадку объявили!

С каждым годом следовать советам смерти становилось всё сложнее. Общественные правила. Чем старше ты становишься — тем больше утрамбовываешься в рамки системы.

— Ещё слетаем в Тай, а сейчас домой, Оль.

— Что?! Ты пошутил?! — разумеется, ей было сложно понять.

— Нет... но объяснить не смогу. Просто поверь.

Олино лицо отразило раздражение и недоверие. Но что-то внутри неё заставило послушаться меня. Может быть, то, из-за чего люди женятся. А может, ей тоже встречалась смерть. Она сидела, как лунатик рядом со мной в такси и бездумно перечисляла:

— Путёвка, отпуск, море, пляж, Белый Будда, кошелёк из питона, вечера в обнимку у заката. Ещё слетаем, Оль!

В этот момент небо завыло. Стоявшие в пробке люди, выглянули в окна, чтобы увидеть Её. В числе прочих был и я. Этот спектакль Она устроила для всех. Гудящий самолёт падал вниз, разрезая облака чёрным шрамом дымной турбины.

Спустя месяц по телевизору разбирали происшествие. Я ничего не мог понять, а только смотрел на лицо телеведущей, в котором угадывались знакомые черты моей вечно молодящейся спутницы.

Я избежал попадания в Клуб 27 и проскочил Есенинскую осень. Но эта навязчивость Смерти так утомляет.

Мне 33 и, кажется, я алкоголик. В последнее время я столько пил, что даже не помню, где моя жена и ребёнок. Какого пола мой ребёнок?! Господи, я не знаю. Мне всюду мерещится смерть. Я вижу Её даже в воспоминаниях. Она всюду! И я хочу, чтобы люди, которые всё ещё считают меня близким — поняли мой шаг! Потому что так больше невозможно!

И ещё… сегодня утром. Я увидел свою сильно помолодевшую Смерть. Я бы даже сказал, что это было дитя! Видимо, мои вечные нервы и пьянки, и… вся эта офисная рутина так омолодили Её. Но самое главное, что её держала за руку другая, незнакомая мне улыбчивая женщина.

— Кто ты? Почему я не видел тебя раньше? — при взгляде на неё хотелось радоваться. Мне даже захотелось обнять Её и не отпускать. Я сразу понял, что это была Моя Жизнь. Грустно улыбнувшись, она ответила:

— Раньше я была в тебе. Как же меня увидишь? Ведь, ты искал Смерть. Так вот она. Хочет к тебе на ручки. Бери.

И я увидел, как жадно смотрит на меня девочка Смерть. Теперь она угрюмо молчала и хотела меня, как капризный ребёнок хочет конфету с верхней полки. Сейчас, когда я пишу это, она стоит рядом и наблюдает за моими никчёмными приготовлениями. Перед смертью не надышишься…

И, встав на подоконник, я вот, что подумал. Не нужно бегать от смерти или её искать. Как и лучшей жизни. Всё это всегда с нами. Кто-то скажет, что легко рассуждать о высоких материях, стоя на подоконнике. Да. Так и есть. Затем я сюда и залез. На свой мысленный подоконник перед пропастью. Выпил чашку чая и нарёк себя алкоголиком. Не видел беременную жену полчаса и решил, что потерял навсегда. Это легко представить, потому что никто не застрахован от таких потерь.

Стоя здесь, я решил, что неплохо бы научиться жить так, будто жизнь вот-вот покинет тебя, а вместо неё потянется смерть. Сколько плохих событий должно произойти в жизни потерянного человека, чтобы он научился жить?

Не знаю. Пока я стоял на подоконнике — у меня не произошло ни одного, кроме тех, что придуманы на бумаге. Затем, поразмыслив, я шагнул.

Обратно в комнату.

Моя Смерть разом состарилась. А Жизнь… её так и не видно. Она пока во мне.

Зеркало перемен

Бабка Агафья всегда говорила, что там, где спишь, зеркал быть не должно.

Свой старинный гардероб с большим зеркалом она держала в гостевой комнате.

Напротив него бабушка катала внука:

— Еду-еду к бабе, к деду

По ровной дорожке на одной ножке,

По рытвинам, по кочкам,

Всё прямо-прямо,

А потом вдруг... яма!

Ах!

Агафья роняла Юрку меж коленей. Хохочущий мальчишка летел вниз, наблюдая за потрескавшимися отражениями. В мутном старом зеркале терялась разница в возрасте. Два человека: маленький хохотун и пляшущий овал в косынке.

К концу жизни голова Агафьи всё время жалобно тряслась, но цепкие руки ещё могли сдержать падение ребёнка.

Она ушла, когда Юре было 9.

Подступало тяжёлое время. Люди сплачивались, чтобы выжить. В бабкину квартиру переехал сын Николай с женой. Поселились в гостевой.

Комнату Агафьи заперли до поры. Неповоротливый бабушкин гардероб перенесли в комнату Юры и его матери. Они спали в одной комнате на разных кроватях.

Теперь, лёжа в постели, мальчик видел в зеркале гардероба окно. Причудливые искривления старой патины меняли всё вокруг.

Иногда по ночам в отражении виделось, как открывается форточка и что-то любопытное заглядывает внутрь комнаты. Пребывая в мрачном одиночестве, Юрка вслушивался в дыхание этого существа.

Потом с работы приходила мама:

— Ты что ещё не спишь?

— Мама, сюда кто-то заходил! — голос мальчика съёживался.

— Ну-ну... Я с тобой, сынок. Не бойся.

Она гасила настольную лампу и уходила в душ. Юрка зажмуривал глаза. От комнаты оставалось лишь дыхание незнакомого существа. Над самым ухом. Холодный язык едва не касался мальчишечьей щеки.

Но вовремя обрушивался спасительный сон. Глубокий словно обморок.

Наутро всё забывалось. Вчетвером они садились завтракать. Ели что-то скудное и водянистое. А потом разбредались кто куда. Юра — учиться в школу. Мать — преподавать в институт. Галя — торговать в магазин.

Дома оставался только дядя, у которого работы не было. Он говорил, что пишет роман. Жена Галя верила в талант мужа и безропотно работала одна.

Так по-дурацки всё и текло. Ребёнок взрослел, женщины старели, роман ждал вдохновения.

Осень засыпало снегом, когда жизнь переменилась.

— Деньги пропали... — мама сидела на коленках у гардеробного зеркала.

Юра скрипнул ночной кроватью:

— Откуда?

Он вдруг увидел, как мамино отражение в зеркале вздрогнуло. Как заплясал овал её лица.

Настольная лампа замерцала и погасла. Нелепо и не вовремя. Послышалась усмешка старой оконной рамы. Юра знал, что последует дальше. Дыхание приблизилось к самому его лицу.

— Сынок! — мамин голос разодрал темнотный шёлк, — не дыши так отрывисто, хороший мой. Я здесь. Сейчас за лампочкой схожу.

Снова оставшись наедине с темнотой, Юра попытался отделить своё дыхание от дыхания существа, что пряталось в комнате. Но холодный язык неотвратимо подбирался к лицу, а сон всё не шёл.

В голове мальчика застрекотала бабушкина считалочка:

“Еду-еду к бабе, к деду

По кладбищенской дорожке без одной ножки,

По крестам, по кочкам,

Всё косо-криво,

А потом вдруг... могила!

Ах!"

Тьма рассыпалась искрами, и в патине зеркала Юра разобрал облик с трясущимся овалом лица. С каждой секундой облик становился всё чётче. Это была бабка Агафья, одетая в праздничный сарафан и знакомую косынку.

— Бабушка, — улыбнулся Юра, — как ты там?

Мальчик знал, что бабушка умерла, и не питал иллюзий насчёт её воскрешения. Зато часто смотрел передачи про привидений и верил в иной мир.

Бабка подманила внука молчаливым жестом.

Юрка слез с кровати и встал напротив зеркала, не отразившись там. Зеркало вздрогнуло и пошло рябью: «Еду-еду к бабе, к деду...» — снова зашелестело в мальчишечьей голове.

Сквозь зеркальные волны он начал разбирать какое-то движение. Перед зеркалом сидел мужчина и рылся в гардеробе. Вскоре он поднял голову, и стало ясно, что это дядя Коля. В писательских руках показалась пачка денег. Усмешка растрепала его лицо.

Юрка всё понял и разозлился. Ему захотелось стукнуть дядю, но кулачок только всполошил зеркальную рябь. Николай вздрогнул от потустороннего звука, а затем всё исчезло.

Мама вернулась с лампочкой:

— Ты чего блуждаешь? Пол холодный. Давай в постельку.

Вскоре она всё-таки разыскала деньги и прошептала:

— Перепрячу на всякий случай…

Это было последнее, что уловил Юрка перед сном.

Настоящая пропажа денег обнаружилась следующим вечером. Мама уже не смогла их найти, сколько ни лазила в брюхе старого гардероба.

— Сынок, ты денежки перепрятал?

Мамино предположение обидно кольнуло мальчика. Он промолчал и попытался сделать вид, что спит.

— Юра-а-а, я знаю, что ты не спишь. Признавайся, куда перепрятал деньги?

Времена были совсем нелёгкие. Кажется, тогда даже матери перестали доверять сыновьям. Юрку перевели в интернат. Отныне он появлялся дома только по выходным.

Вместе с деньгами пропал дядя Коля. В квартире остались все его вещи. Среди пустых мужниных бумаг Галя нашла листок с воодушевляющим началом романа: «Неуклонно завершалось второе тысячелетие. Николай наблюдал закат, докуривая сигарету на крыше пятиэтажки».

Галя ещё долго рылась в бумагах, но больше ничего не нашла:

— Наверно не выдержал и утопился, мой милый гений, — вздохнула безутешная женщина. Заявила в милицию и долго ещё рыдала.

Промелькнуло пять лет. Времена перемешались. Кому-то полегчало, кто-то спился. В квартире бабки Агафьи особых перемен не случилось. Разве что Юрка закончил школу-интернат. Галя нашла себе поэта. А мама всё также работала допоздна и копила деньги, пряча их неизвестно где.

— В ПТУ пойду на слесаря, — высказался как-то Юрка за вечерним чаем.

— Всё лучше, чем нищим писателем, — одобрила мама.

Галя молчала, похлёбывая из кружки. А поэт сочинял стих про печенье. Когда он его прочёл, все разбрелись по своим комнатам.

Всё же, кое-что ещё изменилось за пять лет. Вскрыли бабкину комнату. Туда поселили Галю с поэтом. Гардероб Агафьи вернули в гостевую. Там теперь спал Юра. После случая с кражей денег он больше не слышал дыхания странного существа, не встречал бабушку в зеркале.

Это были пять лет обычной жизни. И они завершились.

Лето взвизгнуло тёплыми дождями, когда всё вновь перевернулось в квартире Агафьи.

— Какой чудесный гардеробчик! — излишне восхитилась Лиля, — Ты там скелетиков хранишь?

— А ты у каждого скелет в шкафу ищешь? — Юра развернул девушку и обхватил обеими ладонями за живот.

Дети в интернате взрослеют намного быстрее, и уже в 14 мальчик всерьёз заинтересовался женским полом. Целомудренная, но любознательная Лиля легко поддалась такой уверенности. Любовники смотрели друг на друга через патину старого зеркала, когда Юра стягивал девичье платье:

— Еду-еду к бабе, к деду

По кладбищенской дорожке без одной ножки...

— Что?! — белокуро вздрогнула Лиля, — что за глупенькая считалочка?

— Ты тоже это слышала?! — Юрка уже влезал в брюки, желание напрочь пропало.

— В смысле?! Я думала, это твои шуточки, Юрочка! Ну чего ты расстроился? — девочка стояла неприкрытая и беспомощная спиной к зеркалу. В отражении Юрке вдруг почудилась голая спина бабки Агафьи с пляшущим затылком.

— Темно уже, родаки скоро нагрянут. Давай, — он несильно ткнул платьем Лиле в грудь.

Девочка обиженно собралась и хлопнула дверью. Юра ждал перед зеркалом. Скрипнула форточка, дыхание зашелестело по полу комнаты. Ближе-ближе: «Еду-еду к бабе, к деду...»

Патина расступилась, вздрогнула зеркальная рябь. Агафья беззубо улыбнулась внуку и указала куда-то ему за спину. Юрка обернулся и увидел пузатую луну сквозь распахнутую форточку. Небо подёрнуло рябью. Парень приблизился к окну, взобрался на подоконник и высунул голову наружу.

В лицо ему не пахнул ветер. Юра увидел знакомую комнату, где он когда-то ночевал с мамой. В одном углу на столе горела лампа, в другом углу на постели лежал мальчик и смотрел в окно через зеркальное отражение.

Их глаза встретились. Парень вдруг ощутил, что парит в воздухе, двигаясь по комнате. И что воздуха совсем не хватает. Он стал громко вдыхать и… это пугало мальчишку.

«Так вот, как всё устроено. Выходит, я боялся самого себя», — размышляя Юрка заметил, что в зеркале гардероба появилась бабушка. Морщинистая рука подманила его. Зеркало вздыбилось и раздалось в стороны. Впереди показалась другая комната. Вернее, другое время. Юру затянуло туда.

Он увидел дядю Колю, перебирающего нутро бабкиного гардероба:

— Куда же она их запрятала?

Юра видел всё и не мог повлиять на ход событий:

Николай находил мамины деньги. Усмехался: «Теперь-то она поймёт, почему деньги нельзя хранить дома!»

Шёл с ними в банк по морозной улице. Открывал вклад. Радостный возвращался домой. Останавливался на мосту над заледеневшей рекой. Курил, опёршись на перила. Мимо шла парочка. Женщина вздрагивала и просила своего ухажёра идти дальше.

И, кажется, Юра прекрасно знал, что должно произойти дальше. Будто он уже существовал в этом состоянии вне времени и пространства.

Женщина оказывалась Галей. В ней внезапно просыпалась какая-то звериная ярость на бездаря-мужа. На мосту была только она, её муж и далеко ушедший поэт-любовник. Она подхватывала Николая за ноги и легко перекидывала через перила.

«Сколько раз я это видел?» — задавался вопросом Юра, наблюдая, как дядя проламывает тонкий октябрьский лёд.

Парня потянуло в образовавшееся во льду отверстие. Сквозь рябь он проник в комнату, где плакала мама. Он увидел себя чуть повзрослевшего, успокаивающего мать.

Здесь стоял телевизор, рассказывающий о каком-то дефолте.

— Все деньги обесценились! — причитала мама, — теперь их никто не крал, они просто стали ничем!

«Они всегда были ничем», — успел подумать Юра, и его утянуло в своё время.

Парень стоял перед зеркалом, царапал на патине глупую детскую считалочку. В квартиру вошла мама:

— Привет, сынок! Всё ищешь деньжата? — уставшая с работы мать вечно подкалывала сына. Но сейчас это звучало не обидно, а как-то… жалостливо.

За окном шелестело лето 1997 года. Юрка не знал, когда настанет будущее, которое он увидел в зеркале бабушкиного гардероба: через неделю, месяц или год. Поэтому он сказал матери:

— Я знаю, что нам нужно делать сейчас!

Мать уронила сумку, увидев глаза повзрослевшего сына, а бабка Агафья беззубо рассмеялась в зеркале и, наконец, покинула квартиру.

Пустота

Дни напролёт мы гуляли с Ней вдвоём, держась за руки, среди нормальных людей. И нам не хотелось прикончить друг друга. Потому что наша любовь тогда ещё не доросла до ненависти.

Да, именно так. Не доросла. Постепенно я убедился, что ненависть – это закономерный этап любой настоящей любви. А все эти пенсионеры, что отживают с одним и тем же человеком целый век, должны быть рады, что я вообще о них упомянул. Такие люди не стоят и ломанного гроша.

— Господи, как же я тебя ненавижу, — точно помню, что впервые она бросила это слово именно в таком сочетании. Будто обращалась и не ко мне вовсе, а ко всевышнему.

Мы ехали домой из супермаркета. За горизонт укатывался тяжёлый рабочий день. Её фраза, брошенная как бы невзначай, пролетела мимо моих ушей. Мало ли ляпнет баба в сердцах? Тем более, когда ей не купили... да чёрт его знает, что я ей тогда не купил.

Помню только, что мы вечно ругались в магазинах. В парках... в музеях... просто на улице. До исступления. А потом также страстно утешали друг друга в постели.

Мне лишь захотелось выкрутить руль до упора, чтобы машину несколько раз перевернуло, а нас обоих перемолотило на части.

Да, эта любовь была обречена вырасти во что-то большее. Теперь-то я понимаю, что это означает. Вечная любовь.

— Сдохни! — впервые она попыталась меня убить в отпуске. Когда мы плескались в изумрудном море. Тонкая рука с ножом выпросталась из-под воды.

Её руки. Я так любил их гладить, целовать. Похожие на детские. Поэтому я засмеялся, когда увидел нож:

— Что это там в моей маленькой ладошке? — и едва успел увернуться. Эта безумная сука метила в самое сердце.

Лезвие полоснуло по плечу. В солёной воде рана сильно закровоточила. В считанные секунды вода вокруг стала рубиновой. Она расплакалась и утопила нож:

— Прости! Прости! Что я творю, любимый?

Любимый. Она называла меня так только после больших ссор. Я крепко обнял её, купаясь в собственной крови:

— Ничего, ничего. Мы всё преодолеем, малыш. Плывём к берегу, мне нужно перевязать рану.

Всё обошлось, мы продолжили жизненный путь вместе. И шли рука об руку, пока снова не поссорились из-за долбанного фантика на столе.

— Откуда это? Я только что убирался, — мне никогда не хватало тактичности. Я не мог взять и убрать фантик или вычистить волосы из раковины.

Мы жили вдвоём, но мне всегда нужно было устное подтверждение, что беспорядок оставила она. За подобную мелочь я и получил второй удар ножом.

— Получи! — услышал я, когда вот-вот должен был уснуть. Эта идиотка таила злобу до ночи и попыталась пробить мне череп.

Разумеется, у неё ничего не вышло. Лезвие кухонного ножа, который я не точил после случая в море, лишь покарябало затылок и немного поранило ухо.

Молча я поднялся с постели, зажёг свет, продезинфицировал рану, выстирал окровавленное бельё. Всё это время она рыдала, сидя на полу. Я лёг спать.

Наутро Она исчезла, как призрак. В гардеробе звенели пустотой вешалки. Дальше мы шли порознь.

Спустя год я кое-как залатал душевные раны, которых оказалось намного больше, чем ножевых. Она не давала о себе знать всё это время, будто Её и не было вовсе. Иногда случалось, что я шёл по улице и внезапно понимал, что преодолеваю раз за разом маршрут, в котором меня всегда сопровождала Она. Нет.

Это случалось не иногда.

Я постоянно замечал, что люди вокруг смотрят на меня с подозрением, словно перед ними инвалид без руки, ноги или вообще без тела.

— В этом парне явно чего-то не хватает. Наверно, он тяжело болен, — пробормотала как-то незнакомая бабка и покачала седой головой.

— Пошла к чёрту, карга! — резко ответил я и, вдруг, заметил мобильник у морщинистой щеки, — Простите...

Помню, как различил в бабке черты Её лица. Она снова покачала головой. Простите... что не сошёл с ума окончательно, а пошёл дальше. К чёрту.

— Привет, — говорил я новой девушке.

Девушка улыбалась и поправляла волосы. В этом движении я видел Её. И ничего не получалось. К чёрту.

— Погуляем в центре? — спрашивал у следующей.

Девушка приходила в пальто, чертовски напоминающем Её. К чёрту!

— Не против поболтать по телефону?

Девушка была не против, но это ещё хуже. На том конце провода всё время представлялась Она. К чёрту!

Я не мог даже начать отношений!

Наконец, через полгода исканий мне повстречалась та, что была в точности похожа на Неё. И я понял, что именно её и искал. У неё были те же интересы, манеры, разговоры, все эти ненавистные привычки. Всё было при ней. Только внешность была своя. В конце концов, я не совсем сумасшедший. Мне не нужен чёртов клон.

Но что такое внешность, когда всем сердцем сумел возненавидеть душу?

Тогда-то и вернулась Она. Вернее Её призрак. Оказалось, что все полтора года эта сдвинутая стерва следила за мной различными способами. Она стала написывать мне во все аккаунты. Цитировала меня, вытаскивала фразы, которые я когда-то писал, а может быть, вообще, только произносил. Не знаю, может быть где-то в квартире стояли жучки или она вживила чип мне в голову. От её сообщений я лез на потолок.

Мне захотелось убить эту дрянь. Или хотя бы заткнуть её наглую глотку. Покрыть матом. Но я сдержался. За полтора года я научился быть тактичным. Молча удалился отовсюду.

Зря я её не послал.

Вскоре со мной стали происходить совсем странные вещи. Всё началось с грёбанного супермаркета. Двигаясь между бакалеями, я вдруг улетал мыслями к Ней. Даже, когда рядом со мной шла новая девушка, которую я вскоре хотел возненавидеть не меньше.

В голове всплывали ссоры. Иногда тряслись руки. Но воспоминания – это чушь. Я способен контролировать свои чувства.

Однажды на меня упала стеклянная банка с кофе. Она угодила мне прямо по маковке и разбилась. Я едва не вырубился. Всё вокруг поплыло, но я видел, как поспешно удаляется мрачная женская фигура.

Новая девушка рассмеялась надо мной. Какая же она оказалась сука. Хотя, это, наверно, и правда, смешно. Я стал похож на коричный пряник.

— Я люблю тебя, — внезапно произнесла она и обняла меня. Теперь мы оба были в кофе. И… этот момент. Это было нечто другое. Любовь. Возможно, я чего-то не понимал раньше.

Новая любовь не убила странности в моей жизни. В следующий раз это произошло в метро. Кто-то толкнул меня в спину. И я готов спорить, что почувствовал Её маленькую ладошку. Она угодила под лопатку. Уколола словно нож. Я стоял на краю платформы. Подъехал поезд. Из-за толчка в спину я долбанулся бровью о боковое зеркало.

Толпа вокруг засуетилась и вот-вот хотела зашуметь, но я вовремя крикнул:

— Где ты, тварь? Я убью тебя!

Люди, секунду назад желавшие мне помочь, вдруг опустили глаза и разбрелись. Её нигде не было. Я снова чувствовал себя инвалидом среди толпы. По лицу стекала кровь и щекотала шею. Но я пережил и это. Моя новая девушка пыталась выяснить у меня, что случилось:

— Слушай, может, тебе лучше сходить к врачу?

— В каком смысле?! Думаешь, я псих?!

Не знаю, что такого отразилось тогда на моём лице, но… Господи, как же я себя ненавижу. Почему я всегда всё порчу?!

— Ты головой ударился! — сказав, она прикусила губу и задумалась, — не в том смысле, что ты на голову ударенный псих…

Потом она замолчала и тогда… я произнёс самое лучшее, что мог произнести:

— Я люблю тебя, Катя!

Не понимаю, почему я раньше этого ей не сказал и почему до сих пор не называл её имени. Не описывал Катиной внешности. Ведь, это тот человек, которого я по-настоящему полюбил.

Мы сидели в кафе при этом разговоре. После моих слов Катя перестала быть похожей на Неё. Большие серые глаза, ямочки на щеках улыбнулись. Мы поцеловались.

Это был самый подходящий момент, чтобы позвать Катю в гости.

Вечер. Вдвоём мы ехали ко мне, когда неожиданно в моей голове всплыла та ссора с Ней в супермаркете. И снова случилось странное.

Посреди дороги из темноты появилась женская фигура. Её. Машина ехала под сто, и… мне захотелось выкрутить руль до упора, чтобы избежать столкновения.

Только я этого не сделал. И автомобиль проскочил сквозь мрачную фигуру. Её не подхватило капотом. Её подхватил я.

Мобильник на панели яростно зажужжал уведомлениями.

— Это я, — улыбнулась Катя.

— Что ты? — я почувствовал, как снова трясутся руки.

— Лайкаю твои фотографии с отпуска. Хорошо, что ты восстановил страницу. А почему ты ездил один?

— Один? — я взял телефон правой рукой и стал пролистывать фотки. Куча идиотских селфи и парочка фоток, сделанных неизвестно кем. Везде один.

— Я… — все фото и переписки с Ней были давно удалены, и я, вдруг засомневался. Была ли Она? Не псих ли я часом?

Мысли улетели куда-то вдаль, я уже не хотел выкручивать руль. Он сам. Машину унесло в кювет. Слава Богу, мы оба отделались лёгкими переломами.

И ещё больше сблизились за эти пару дней в больнице. Катя переживала за то, что авария случилась из-за неё. Ведь она отвлекала меня от дороги своими дурацкими вопросами. Но, пожалуй, что она ненароком отвлекла меня от другого.

Не знаю, когда я дам ей это прочитать, но даже, если это случится через полвека...

Катя. Спасибо, что открыла мне глаза. Иногда, чтобы осознать своё безумие нужно полюбить. Не знаю, как ты воспримешь этот рассказ и то, что происходит у меня внутри.

Главное знай. Никакой Её больше нет. Она — это просто часть меня. Пустота, которую я возненавидел. Которую заполнила ты.

И я верю, что наша любовь не состарится до безобразной ненависти. Если разобраться, то ведь любовь не человек. Ей не обязательно всё время расти и меняться.

Ей достаточно просто быть.

Спасибо, любимая.

Лето 2000

Этот замок наш! Проваливайте, позорники! — внизу шумела свора недружелюбных пацанов с девятого дома, значительно превосходивших числом и уверенных в своей непобедимости. Самый мелкий из них даже пригрозил, — Или готовьте рыла. Будем бить!

Но Толян и Димон, забираясь в шалаш на дубе, отлично понимали свои роли.

— Дохрена их там? — Толян, коренастый и вечно сердитый парнишка, полулежал на грубо сколоченном полу, покуривая дедовскую папиросу.

— Человек семь... — монотонно отозвался Димон, долговязый и спокойный, как удав. А затем крикнул в окошко, — Залезай по одному!

В своре возникло копошение. Собирали экстренный совет. Дело происходило в августе 2000-го. Ребятам в шалаше было по 13, а тем нижним, возможно, и меньше. Эти две непримиримые стороны так никогда и не подружатся. Не узнают возраст или интересы друг друга. Хоть летом 2000-го всё и было понарошку. Всё же неприязнь к определённым людям прививается с детства.

Шалаш на дереве, сколоченный предками ещё в незапамятные времена, некогда являлся оплотом трёх дворов. Но это раньше. Когда пионеры, Тимур и три мушкетёра. Тогда и детвора была дружнее. Теперь же эти дворы превратились в три враждующих лагеря: 9, 9к1 и 9к2. Шалаш с годами темнел, расшатывался и требовал ремонта. Но никто не хотел делать работу за другой двор. Все воевали.

— Ждём… — прошептал Толян и передал прикуренную папиросу другу, который тоже улёгся на полу, чтобы не словить шальной камень в кудлатую голову. Теперь они затягивались поочерёдно, ожидая атаки.

Сколько себя помнил, Толян каждое лето сражался за эти стены. В них хранилась его частица. Здесь произошло всё самое важное из жизни тринадцатилетнего пацана: впервые покурил, поцеловался и по-настоящему подрался, до крови.

В окно ожидаемо прилетели несколько булдыганов. Один рикошетом выбил папиросу из рук Димона:

— Этим трусам с девятого вечно везёт по мелочам… — говоря, он обдал друга всегдашним желчным запахом изо рта, но сегодня от него пахло чем-то ещё.

— Чем от тебя несёт, братан? Это вроде…

— Кота завёл, — сразу обрубил Димон, — Нассал в кроссовки. Стирал уже дважды, но толку…

— Тихо… вон они. Поджигай!

Из-за пазухи Толян достал две газетные шашки, пропитанные селитрой, чтобы создать дымовую завесу. Этой военной хитростью с ним поделился дед, пока они вместе строгали рогатки вечерами в деревне.

Димон неспешно вынул новую папиросу из пачки, ловко зажёг спичку о потёртый рукав джинсовки и, прикуривая, сделал глубокую затяжку до зайчиков в глазах.

— Давай! Уже карабкаются! — у Толяна немного сдали нервы, когда он увидел двух мордоворотов, медлительно переступающих с дощечки на дощечку. Это были братья Наумовы: Боря и Костян. В любой драке они шли первыми, прошибая массивными лбами любую пехоту. Ступеньки, прибитые к телу морщинистого дуба пятнадцатисантиметровыми гвоздями, жалобно стонали под тяжестью этих ребят.

В ушах Толяна застучала кровь. В вытянутой руке он держал шашку и наблюдал всё, как в каком-то замедленном фильме. Вот Димон поднёс тлеющий уголёк к шашке. Оттуда выпростался фонтан искр. Огоньки отразились в пацанских глазах. Внизу методично взвывают ступеньки.

— Хорошо, что затолкали туда Корсар 4, — веснушчато ухмыльнулся Димон, но увидел, что друг не реагирует, — Бросай, взорвётся! — и, не дожидаясь, ударил по шашке. Искрящийся свиток неуклюже провертелся в воздухе и шлёпнулся на пол шалаша. Тут же бахнул взрыв, удивив всех вокруг.

Толян оторопело глянул на свою спасённую руку и сквозь пальцы заметил, как сломалась ступенька под одним из Наумовых. Тот на секунду повис на руках, но не удержался и брякнулся на траву с высоты второго этажа. Кажется, подвернул ногу. Видно было, как он разинул рот, крича от боли. Беззвучно. Уши заволокло звоном петарды. Вокруг летали газетные хлопья.

Наконец, внизу появились старшие пацаны, сидевшие в засаде. Стали раскидывать врага направо и налево. Они ещё не видели, как второй Наумов суетливо сползал с дерева. Его лобастое лицо блестело слезами. Он забыл про шалаш, про драку и теперь думал только о покалеченном брате.

* * *

— Нахрена вы туда петарду сунули, урки?! — на шее у Беса вздыбились две вихлястые вены. Плохой знак. И урками он называл только в крайних случаях. Для него это было худшим прозвищем на свете. И среди прочих ребят из дома 9к2 это мнение тоже укоренилось. Быть урком считалось самым обидным. Потому что Бес — он слыл авторитетом. Ему было 16:

— Я, мать вашу, вам вместо отца. Вы чё, не втыкаете, что меня посадят?! — чуть, что случалось летом 2000-го, и Бес незамедлительно заявлял, что его посадят. Он так породнился с этой мыслью, что даже дома твердил об этом нашкодившей собаке: "Ты диван подрала, гадина, а я, считай, на шухере стоял! На год больше дадут! Пойдёт Лёша Безденежных по этапу…"

Да. Такая необычная фамилия у него была. Лёша её стыдился, ненавидел и угрожал учителям расправой, когда те вызывали его к доске. Бес. И никак иначе.

— Чё, молчите?! А жирдяй, похоже, ногу сломал! Нахрена петарда, спрашиваю?! Ниловна сто пудов уже ментов вызвала! Меня посадят, урк…

— Это он придумал! — выпалил Толян, ткнув пальцем в друга, и тут же покраснел. Ему так не хотелось снова быть уркой.

— Да. Я придумал и принёс петарду. Корсар 4. С Нового Года берёг для такого случая, — Димон сказал всё это разом, не юля. Будто знал, что так вот и будет. Что лучший друг его сдаст. От этого Толяну стало ещё стыднее и обидней. Он вдруг понял, что на этом всё: «Не верил в меня — ну и не надо!» И решил дожать:

— Ещё он выбил горящую шашку у меня! Чуть весь замок не грохнул!

Что-то в этих словах задело душу обычно спокойного Димона. Он кудлато дёрнул головой и засветил Толяну прямо в нос. Почему-то со лба. Оба упали в песок. Ребятня заголосила. Бес, выждав минуту, стал разнимать бойцов:

— Стоямба, пацанчики! Дайте отцу разобраться, — он наклонился, чтобы хватануть Димона за ворот джинсовки. Дёрнул вверх и вдруг комично исказил лицо, — Ах ты ж, котячий демон! Ну и вонища! Ты моешься вообще?! А ну, понюхайте его, братва…

Бес не любил кошек. Бросался в них камнями и вечно подначивал народ, чтобы гоняли усатых: привязывали банки к хвосту, швыряли в лужи мохнатые тела и прочее. И вроде бы все в компании 9к2 тоже разлюбили кошек. Видимо, кроме Димона. Он стоял поникший, весь в песке, глядел на свои худые ноги. В Толяне заиграла жалость:

— Да у него просто...

— Заткнись ты, говоруша! — яростно выплюнуло веснушчатое лицо. Толян сердито всмотрелся в него и решил, что больше никогда не будет разговаривать с этим человеком:

— Котячий демон… — угрюмо пробубнил он и двинулся домой.

Неизвестно о чём говорилось потом, но в компании бойцов второго корпуса Димон больше не появлялся. В остальном, всё осталось прежним. Они курили, лузгали семечки и воевали со слабым первым корпусом за шалаш. Без одного Наумова девятый дом совсем ослаб и не участвовал в осадах.

Долговязую фигуру Димона всё ещё часто видели, потому что все жили в одном доме. Но он превратился в изгоя по прозвищу Котячий демон или просто Котяк. Обходя пацанов стороной, он едва ли слышал обидные обзывательства, которые часто бросали в спину. Ему было до фонаря.

Он нашёл себе какое-то дело на стороне, и летом 2000-го его часто видели с охапкой инструментов, досок или гвоздей. Будто он заделался отшельником и строил себе хижину где-то на окраине.

В тринадцать лет такое независимое поведение казалось проявлением слабости, и Толян, присоединившись к общему настрою, тоже поливал грязью бывшего лучшего друга.

Всё переменилось осенью.

* * *

— Толя, у тебя свободно? — это спросила Рита Писарева.

В сентябре учительница по истории предложила всем сменить места. И та девочка, о которой Толян втайне мечтал с 5 класса, сама предложила разделить с ней парту, но...

— Нет, прости. Здесь уже сидит… кое-кто…

Кое-кто. На лучшее Толяна не хватило. Весь раскрасневшийся, он уткнулся в учебник и ждал, когда рыжеволосый облик исчезнет из поля бокового зрения. Она ушла и подсела к молчаливому Димону. Разумеется.

"Котяк — м***к!" — эту сердитую надпись Толян отмывал с парты уже на перемене. Историчка заставила.

С тех пор их часто видели вместе: Писареву с Котяком. Это сильно беспокоило Толяна и вызывало подлые мысли. Ему хотелось подкараулить парочку в темноте с ножом или цепью. Или напасть на бывшего друга у всех на глазах. Или... обворовать его квартиру.

Размышляя, Толян вдруг понял, что даже не знает, в какой квартире живёт Димон. Тот всегда говорил, что у них бедная семья, и дома делать нечего. Внезапно это показалось Толяну ужасно подозрительным, ведь они были знакомы с 5 класса: «Нужно проследить за ним».

Этим вечером компания второго корпуса праздновала на скамейке очередную победу над неприятелем. Все громко ржали, ели чипсы с газировкой. Вдруг наверху закричала женщина. Что-то невнятное и страшное. На её голос тут же подскочил Бес и, оглядывая балконы, безошибочно заявил:

— Сейчас, если не заткнётся, то Ниловна быренько ментов вызовет. Это ж мать этого урки! Гляди, народ!

Все поняли, что он имел в виду Димона, и подорвались смотреть, но увидели только, как чья-то мохнатая рука утягивает женщину вглубь квартиры.

Мать-психопатка только ещё больше настроила народ против Димона. В том числе и Толяна. На следующий день он решил проследить, чем занимается бывший друг, сын психопатки.

Это было несложно. После уроков идти на расстоянии 10-15 шагов за парнем из соседнего подъезда. Затем выждать несколько секунд и зайти вслед за ним в дом. Бежать наверх чуть медленнее лифта до 6 этажа. Всё.

Дверь бывшего друга действительно оказалась небогатой и слегка обшарпанной. А спустя пару минут случилось вообще странное. Из этой же двери вышел Бес. Толян стоял на этаж ниже и, глядя сквозь лестничную решётку, подумал, что обознался. Решил проверить и сбежал вслед за лифтом. Всё точно. Ныряющую походку Беса сложно было спутать.

Этот факт отразился работой мысли на сердитом лице. Парнишка сел на скамейку во дворе и попытался понять, что всё это значит. Через полчаса на улицу вышел Димон с пакетом инструментов. Оба сделали вид, что не замечают друг друга. Затем слежка продолжилась.

Путь оказался не близким и утомил Толяна высматриванием неуклюжего долговязого тела. Устали глаза, хотелось есть и вообще... домой. Наконец, Димон свернул в старые гаражи, стоящие особняком далеко от всех жилых домов.

Это место детвора посещала редко и даже нарекла проклятыми гаражами. Сюда отвозили свои автомобили одни только старики. Запирали их ржавыми замками, чтобы потом подолгу идти, покуривая, домой. Беседовать о похоронах, клизмах и прочей старческой дребедени. Самым уродливым среди них дети считали сторожа, деда Антипа. Он курил больше всех. Возможно, что его никто и не видел без папиросы в зубах за всю жизнь.

Ещё Антип всегда носил ружьё, заряженное солью. Ребята всех трёх дворов страшились этого мрачного старика. А второй корпус ещё и ненавидел за то, что дед подкармливал котов. При том, что он держал овчарку, которая, кажется, тоже с котами дружила.

— Старый псих... — цедил сквозь зубы Бес, завидев деда, — таких надо закрывать, чтобы не коптили небо! Пойдём отсюда. Здесь воняет ссаками...

Засев за кустом, Толян видел, как его бывший друг поздоровался с дедом Антипом и ушёл вглубь проклятых гаражей. Сердитое лицо застыло в сомнении, не зная, как воспринять такое поведение. С одной стороны Котяк вроде бы предавал устои второго корпуса, общаясь с врагом. Но с другой... никто раньше не смел и приблизиться к деду Антипу, а не то, что говорить.

В общем, Толян запутался и впервые в жизни столкнулся с тем, что не всё в мире так однозначно. Вдобавок ему вспомнился облик женщины на балконе, которую утаскивают вглубь квартиры. В голову полезли совсем страшные мысли об убийстве и укрывании трупа в гаражах…

— Эй ты, лодырь! — размышляя, парень позабыл о реальной опасности. К нему стремительно приближался безумный дед с ружьём, — Я тебя помню, сын собачий! Котят моих мучил со своими дружками. П-шёл вон! Не то пузо солью прошибу!

Необузданный страх толкнул Толяна прочь из этих мест. Ноги неслись, не зная устали. И у первых домов он чуть не столкнулся с Ритой, идущей к гаражам.

— Толя, привет! — настороженно поздоровалась она, — А что ты тут делаешь? Ты что-то видел?! Теперь расскажешь своим друзьям-подонкам?!

Хрупкая и потрясающая всё мальчишечье нутро, она стала наступать на него, раздавливая градом бесконечных вопросов...

— Нет! Я... я гулял... то есть ходил... кое-куда... Н-ни кому! — прогавкал он и побежал дальше, хоть в горле уже клокотала липкая слюна с привкусом железа. Рита что-то раздражённо крикнула ему вслед, и это обожгло больнее выстрела солью. Хлестнуло по лопаткам и заставило нестись ещё быстрее.

Так Толян прибежал домой и долго шарахался по квартире, как дикий зверь в неволе. Тяжело дыша и временами порыкивая на стены и бабушку. В нём рождалась уверенность, что долгое время он шёл не тем путём, раз уж любовь всей его жизни выбрала другого. И теперь хотелось поменять жизнь.

Этим вечером он решил не идти гулять. А на следующий день в школе был угрюмее обычного и ни с кем не говорил, как и Димон, сидящий с… Ритой. Сегодня Толян то и дело ловил её взгляды.

Сразу после уроков он опять пришёл к подъезду бывшего друга. Здесь от крыльца по асфальту были разбросаны еловые ветки. Знак, что кого-то хоронили утром, пока они учились. Мать-психопатку? Но Димон был на уроках.

Толян задумчиво прохаживался по крыльцу, разглядывая ритуальные ветки, когда вышел его бывший друг со всегдашним пакетом инструментов. Парни посмотрели друг на друга, и долговязый сын психопатки уже хотел двинуться дальше, но всё-таки спросил:

— Хрен ли ты здесь ошиваешься второй день? Опять за мной попрёшься?!

— Это твою мать сегодня похоронили? — неожиданно ляпнул Толян дрожащим голосом, — Кто её убил?!

— Что за?.. Ты обкурился что ли? С чего ты взял? Моя мама на работе.

— Я её никогда не видел!

— И что?

— Ну… мы друзья…

— Вряд ли, — раздражённо оборвал Димон и сделал движение, будто уходит.

— Стой! А кого же тогда хоронили?

Долговязый парень нетерпеливо вздохнул:

— Мою соседку. Мать Алексея Безденежных. Ещё вопросы?

— Что? Кто… твоя со… погоди-ка, у вас же… Не пойму… а что за?.. нет, стоп, — Толян чувствовал себя полным идиотом и не знал за какую мысль хвататься. Они напирали скопом, вываливались через глотку.

Димон вновь перебил его, заговорив торопливо и яростно, веснушчато подёргивая носом:

— Я живу в коммуналке. Слышал о таком? Коммунальная квартира. А Лёха Бес был моим соседом. Он не хотел, чтобы кто-то знал об этом. Грозил, что если проговорюсь, то подохну, как и кот мой, которого он выкинул в окно. Взял и вышвырнул, как поганую тряпку! А мать его не верила, что сын так может. Оказалось, что и не такое может. Слушай… — он остановился, потирая раскрасневшийся лоб, — у тебя ещё остались дедовские папиросы?

Пачка давно уже валялась в портфеле. Толян курил редко и больше для солидности. Он покопался среди учебников и вытащил две слегка помятые папиросы. Они взволнованно закурили, не заботясь о том, что застукают родители или Ниловна снова всё расскажет Толиной бабушке.

— Слушай… — задумчиво произнёс Толян, силясь не закашляться от густого дыма, — а почему ты сказал, что Бес… был твоим соседом? Что случилось-то?!

— А… да, был… — кудлато кивнул парень и… закашлялся. Толян тоже не выдержал. Оба хрипло рассмеялись. Димон продолжил, — его теперь точно посадят. Не зря он боялся всё лето.

— Серьёзно? — невпопад уточнил Толян, будто и не слышал об убийстве.

— Стопудово… — долговязый парень отбросил папиросу, шагнул с крыльца и взмахом руки позвал за собой друга. На ходу он продолжал, — у него родители часто ругались. А позавчера вечером вообще в хлам. Самого Беса не было. Моя мама как раз приехала с работы, ужин готовила. Я уроки делал. Вдруг, к нам в комнату ввалились эти двое и стали собачиться. Он её даже ударил пару раз о стену у меня на глазах. Потом она выскочила на балкон и заорала, как безумная. Я даже не понял что, но это было охренеть, как стрёмно, Толян!

— Так это была его мать?! Мы как раз сидели внизу…

— Да, — коротко кивнул Димон, — но муженёк её быстренько вернул обратно. Тут влетела моя мать и стала обхаживать его шваброй. А я… я только и успел, что встать со стула и дважды попросить их выйти из комнаты. Второй раз чуть грубее. Ну и в итоге вызвали милицию. Моя мама вызвала.

— Да ну?

— Ага, мать Беса всегда боялась этого. Муж грозился убить. Но так и не убил, а вот сынок смог…

— Бес?

— Да, он единственный ребёнок. Пришёл домой как раз, когда менты уходили. Они ему ещё доброй ночи пожелали. А он этой ночью матушку резанул по горлу. Никто даже и не чухнулся. Всё тихо сделал. Отец узнал только вчера под вечер. Приехал с работы пораньше. Хотел мириться, а там собака воет. У них же две комнаты из трёх. Его в отдельную жена сослала. Так она могла хоть запираться от мужа-тирана. А нож получила от сынка.

Долговязый рассказчик шёл неспешно, с каждым словом говорил всё медленнее и тише. А сердитого коренастого паренька всего трясло и распирало от таких… таких…

— Что за хрень? Зачем он это сделал, Димон?

— В тюрьму боялся попасть. Решил, что это его мать ментов вызвала. Я думаю, он на клее сидит, кстати. Об этом вся школа говорит. Поэтому так и получилось…

Да. У Лёши Безденежных на почве его страхов появилось что-то вроде паранойи. А токсикомания, казавшаяся юношеским баловством — усиливала эффект. Встретив дома милиционеров, он едва не расплакался и в ответ на их пожелания доброй ночи только дёргано хихикнул и закрыл дверь. Из комнаты буркнула собака. Побитая мать услужливо предложила сынку поужинать. Бес по привычке согласился, но есть, мягко говоря, не хотелось.

Всё же он уселся на кухне и стал давиться будничным ужином. Вдобавок ещё отец периодически залетал и расспрашивал сына, о чём тот беседовал с матерью и ментами:

— Ты им говорил что-нибудь? Я слышал, как вы поздоровались!

— Ещё бы! Сказал, что ты маму метелишь каждый вечер бухой в стельку! Обещали ещё навестить.

— Врёшь, стервец! Я тебе сейчас задницу начешу! — отец свирепел, но тронуть сына не смел. Он знал, что пацан растёт ещё хлеще его: «Хорошо, если в тюрьму не загремит». Пожалуй, что и мать ждала от Беса чего-нибудь такого. Интересно, что оба родителя просто ждали. Смотрели на мальчишку, как романтики любят наблюдать за морем. Его приливами и отливами.

А в Лёше и впрямь бушевали стихии. Он не знал, куда их деть и как от них спрятаться. Спрашивать родителей он давно бросил. Эти двое не могли решить даже собственных проблем. А мать… она проблемы только создавала. Парень ел и прокручивал воспоминания в памяти. Всё припомнилось ему в этот вечер. Это было похоже на откровение. Обиды детского сада. Трудное поступление в школу. Позорные уроки физкультуры. Родительские ссоры с драками…

Лёша наблюдал за тем, как вилка впивается в сосиску и несётся ему в рот. Затем расшибает макаронину пополам и снова спешит в рот. Всё происходило само по себе. Автономно.

Наконец, 16-летний Бес прикончил ужин. Швырнул тарелку в раковину. Достал из стола нож и, не заходя в душ, улёгся спать. Оружие он положил под подушку.

— Какой-то бред… — не мог поверить Толян.

— Ага… но я сам слышал, как он скулил за стеной: рассказывал ментам о своих мыслях, переживаниях. Вчера приехали те же самые, что ему доброй ночи желали. Ладно, Толян… — они стояли у дома Риты Писаревой. Толяну протянули узловатую ладонь для прощания.

— Дим… а что вы там в гаражах всё мастерите?

— Домик для кошек. Хотел их от Беса прятать, а теперь…

— А теперь нет Беса, — усмехнулся Толян и сам понял, что не к месту.

— Да мало ли этих бесов…

Пожав руки, они разошлись. Димон пошёл заниматься своим делом: защищать кошек.

А Толя отправился искать своё. Отчего-то ему запомнилась последняя фраза друга: «Мало ли этих бесов». И правда. Повсюду столько плохих и неуравновешенных людей. Подлость и ложь. Драки и войны. Толяну хотелось исправить хоть что-то.

Он пошёл к шалашу на дереве. Залез туда и прикинул, что можно сделать с прогнившими досками, расшатавшимися ржавыми гвоздями, косой крышей. Затем ловко слез и двинул домой за инструментами.

Неожиданно по дороге ему встретились братья Наумовы. Один из них хромал и дико сопел при каждом шаге. Видно было, что каждое движение причиняет тяжеловесу боль. Толян даже прибавил шагу, чтобы поменьше наблюдать эту картину.

Дома ждала бабушка с супом, но парень отказался. Он сделал сердитое лицо и полез на антресоль за инструментами. Найдя то, что нужно, сразу ушёл. И… вот он старый дуб и замок, за который было столько битв. И… топор с фомкой в руках сердитого коренастого паренька, который решил навсегда прекратить войну трёх дворов. Уничтожить то, что заставляло всех сходить с ума.

Он в две секунды залез наверх и принялся ожесточённо наносить удары по трухлявым доскам. Вот оторвалась первая, самая прогнившая и… вдруг через щель он увидел, что внизу толпится детвора с разных домов и вместе с ними безоружный дед Антип. Откуда они взялись все разом, было сложно понять. Толяна окликнул знакомый голос:

— Толь, мы тебе пришли помочь, — Димон веснушчато засмеялся, влезая внутрь шалаша. При нём был пакет с инструментами. Следом забиралась Рита:

— Всё правильно, Толь, трухлявые доски надо поменять. Ребята как раз притащили новенькие на смену.

Неожиданная мысль смягчила сердитое лицо: «Если разрушить этот замок, то быстро найдётся другой, за который снова станут воевать. А вот если всем вместе попытаться починить этот, то, возможно, получится всех помирить хотя бы на время…»

Внизу суетился дед Антип с досками и рассказывал народу:

— Мне Димка с Риткой сказали, что вы собрались всем миром шалаш чинить . Я сразу отрезал, что без меня не получится. Уж если дед Антип коммунизм строил, то с шалашом-то и подавно справится!

Дед вёл себя иначе, чем всегда. Куда-то пропала его извечная сварливость, и в щербатом рту весело плясала папироса:

— Конечно, коммунизм этот разрушили, но шалаш-то мы попрочнее заделаем! Вы правильно делаете, что договариваетесь, друг другу уступаете. Если б так у нас правители уступали — глядишь и страна бы не прогнила, как этот шалашик… — он то и дело смеялся собственным шуткам и прикуривал новую папиросу.

Нам школьникам летом 2000-го немыслимо было понять его слов. Мы только знали, что вот, президент вроде бы только сменился, а коммунизм развалился вообще давно. Все ребята робко улыбались и молча помогали с ремонтом.

Ещё неделю все три двора дружили и вместе чинили замок. А потом началась дождливая осень. Забираться на дерево стало опасно. Но замок выглядел уже намного лучше. И все разошлись по своим домам, так и не узнав интересы друг друга, и даже возраста.

Больше никогда эти три двора не были так дружны, как в первую неделю, следующую за летом 2000-го.

Я был среди этих ребят. И спустя столько лет всё ещё узнаю их и киваю при встрече. Мы не подружились, зато перестали враждовать. Просто летом 2001-го большинство из нас почувствовали, что повзрослели. И что пора заняться чем-то новым, а замок оставить кому-то ещё. Кто, возможно, сделает его лучше.

Ремонт шалаша объединил нас, и он же заставил каждого идти своим путём. Жаль, что не все видят подобные замки по жизни: должность, неудачные отношения, сиденье в автобусе, место на парковке, монетка для нуждающегося.

Есть замки, которые нужно оставлять, даже если они тяжело достались.

Без звука

После предыдущего падения с балкона я моментально очнулся. А сегодняшнее получилось каким-то вялым. Видимо, в нём не хватило крика. Я заорал в тот раз, как баба, это-то и взбудоражило моё существо. Или ветер… тогда лицо обдало сильным потоком. Только откуда теперь взяться ветру?

Я же форточку закрыл. А то – холодно.

Ничего не вижу. Рука плохо подчиняется. Пока рыскаю – телефон начинает дребезжать и заливается обычной своей утренней мелодией, которую я любил года полтора назад…

Зажмуриваю и опять открываю глаза. Это ноябрьское утро. Его легко определить, ведь в нём ничего не видно. Тем более – спросонья. Свет телефонного экрана оттеняет пульт. Затыкаю, наконец, будильник и закрываю глаза по-новому. Рука медленно поднимает пульт, утапливает привычную круглую кнопку в уголке. Сквозь веки в меня начинает вливаться розовое сегодня. Сквозь уши – трубная героическая музыка.

Я на балконе, с которого вот-вот упаду. Внизу проезжает мусоровоз, одним колесом он рассекает лужу на асфальте, её вода искрится в свете фонаря. Упаду, потому что перила совсем низкие, а меня так и тянет к асфальту. В уши прорывается дикторский голос: «Это уже третье подобное убийство в северо-восточном округе Москвы. Тело девушки найдено с резаными ранами на спине и плечах. Смерть наступила вследствие падения с большой высоты…»

Кажется, отрубился на пару минут. Надо вставать. Комната в полумраке, прыгающий свет телевизора. Щёлкаю – свет люстры. Одолевает жажда, у кровати на полу пустая пол-литровая банка из-под воды. Голова – камень. Когда встану – зашатает. Отдёргиваю одеяло.

Так и есть. Шатает. Левая нога логично подворачивается. Иду, хромая.

Банка. Я её забыл. Вернуться. Наполняю из чайника холодненькой водой. Морозилась всю ночь на окне. Оглушительно глотать. Влага пробирает до самого нутра. От этого кружится голова.

Клён за окном. Кажется, он стал таким кричаще жёлтым всего за одну эту ночь. Неприятное зрелище.

Теперь надо заполнить чайник водой из-под крана и поставить кипятить. Идти. По дороге до ванной начинает тошнить. Не умеешь пить – не учись. Если и найдётся смысл жизни, то по-любому не на дне, и, тем более, не стакана. Хотя вечером мир выглядел иначе. Как и каждый вечер.

Ванная в облупленной штукатурке. Из замызганного зеркала смотрят ещё горящие глаза. Это раздражение на весь мир горит. Пока ещё. Из крана выливается холодный поток. Слышно, как вспыхивает газовая колонка на кухне, но ледяные брызги успевают поранить меня. Слегка режусь бритвой. Ерунда.

В комнате болтает телек о погоде. Прожую полутёплую кашу, запив пустым чаем. Наспех оденусь и брошусь в московскую морось. Но что делать – делаю всё как всегда. Такие правила.

Есть тачка – недорогая, но чешская. А башка дубовая.

Но ехать. Аккуратно. Сверхчувствительный руль в непослушных руках. В окнах идут и оборачиваются пешеходы. Кажется, что каждый из них подозревает о моём состоянии сейчас.

Вдоль соседней девятиэтажки чешет Игорь. Странный маргинал из моего подъезда. Он бы запросто мог оказаться тем маньяком из новостей. У него бывают приступы белки или вроде того. Но только не он это, почему-то это явно.

Как и все остальные, Игорь оборачивается на меня, когда проезжаю мимо. Безразличный взгляд из седой бороды. Обернулся, как бы, машинально, поправил прядь волос. Ноябрь, а он в одном свитере.

* * *

Подхватить с собою маму. До метро.

— Привет, мам.

— Ну что, жив? Хочешь, на маршрутке сегодня?

— Едем. Нормально.

— Только аккуратно.

Мокрый асфальт, пустая душа, и обтрёпанные дворники мажут стекло, но торопиться и верить в будущее. Скорость жизни в беличьем колесе.

Мама. Бывает – ругает, бывает – нет. Но всегда поймёт.

Пить с четверга на пятницу – циничная расчётливость. Потом работать вполсилы целый день. Жить вполсилы в рабочем пространстве. Но получать за труд в полной мере. Хоть и мера, конечно, определена не тобой, и тебя самого никогда не устроит.

Тихая музыка в машине. Езда по Дмитровке.

Сонное молчание. Моё и мамино. Радио.

Песня, в которой о любви. И что-то о безумии. Без явного смысла. На подъезде к метро – новости. И ещё раз об убийствах на северо-востоке Москвы.

— Что за животное завелось у нас? Будь аккуратней, сынок.

— Похоже, это животное жрёт девочек.

— Ты услышал меня?

— Буду.

Парковочное место нахожу быстро и близко. Успех. Мы выползаем из машины и движемся в сторону метро. Дождь сечёт лицо.

В метро обязательно должна попасться первая дверь предпоследнего вагона. Я ненавижу эту дверь. Люди вбегают внутрь. Алтуфьево – первая и конечная, и все бегут занять места. К центру здесь будет невыносимая духота, потому что начало вагона почти не простреливает встречный ветер. Но нужно сесть, успеть сесть. Градины пота на лбу.

* * *

Спокойно. Наверно, нужно попить кофе и всё пройдёт. В конце концов – не так мало я и спал. Да и все сегодня какие-то вялые. Пятница.

Встать и добраться до кофеварки. В движении поразмышлять о том, что произошло. Гудение, или даже пульсация в висках. И огненные твари перед глазами. Ольга.

Не думаю, что Ольге сегодня сильно лучше, чем мне. Хотя, что я вообще подразумеваю под словом «лучше»? Ольга замечает мой взгляд. Она носит очки в чёрной оправе. Возможно, нулёвки. Ведёт меня до двери. Взглядом мой взгляд. Ну, не только взгляд. Я вышел из отдела продаж. Ненавижу…

Мне давно не нравится моя работа. А Ольга, в целом, ничего. Ставлю кружку, нажимаю кнопку. Механизм кофеварки дребезжит. Вскоре потечёт струя горячего кофе. Слушаю. Хожу. Я один здесь, на кухне. Это офис в одном из промышленных районов Москвы. На кухне нет окон, а если б были, то можно пить кофе и наблюдать, как дымят трубы за окном.

На стене висит зеркало. Подхожу. Я отрастил длинные волосы за последние полгода. Это, конечно, относительно – длина волос. Но я никогда раньше не носил волосы такой длины. Они растрепались. Почему-то сейчас, глядя на своё отражение – вспоминаю Игоря. Пожалуй, что его волосы примерно той же длины. Только немытые. Наверно, он всё-таки мог бы оказаться маньяком. Или я – я тоже мог бы.

Кофе налился, и кофеварка затихла. Беру, отхлёбываю. Нужно отсидеться в холле. Может минут пятнадцать. Иначе опять отрублюсь прямо за компьютером. В холле есть кресла. Достаточно неплохие для этого здания. Странно, от кофе качает пол. До кресла шагов десять. Рушусь в него, насколько это возможно с кофе в руке. Это, конечно, невозможно. Я просто сажусь. Пульсация и твари в глазах. Зажмуриваюсь.

Что же я вчера делал? Бессмысленный вопрос.

Как я доехал до дома? Бездарный я человек. Даже внутренние диалоги во мне скучны.

Вчера было свидание, которое я, как видно, провалил. Допустим, но ведь не с Ольгой? У неё немного странная внешность. Не отталкивает, но и не привлекает меня. Свидание с Ольгой – для меня это стало бы новостью. Нет. Но в метро я тоже ни с кем не знакомился. Тогда что это было? Я уже несколько лет не знакомился на улице или в общественном транспорте. Что же было вчера? Кажется, я становлюсь дурным человеком. Или вообще перестаю быть человеком. Холодно, очень сильный ветер. Кофе ещё не остыл. Мне хочется пить, но кофе не утоляет жажду, только согревает. Только бы не свалиться с этого дурацкого балкона, как во сне. Внизу проезжает грузовик с пустым кузовом. Его колесо разрезает лужу, и вода колеблется в свете луны. Слышны шаги на каблуках по коридору или тоннелю. Я опираюсь о ржавый поручень, он внезапно обваливается, я снова лечу вниз. Хотя нет, это называется не поручень, это скорее перегородка или перила. Как бы поточнее назвать… удар о землю. Вроде, перехватывает дыхание. Хотя, скорее всего, просто фантазия.

Кофе пролит. Я сижу в кофе. Хорошо, что на мне джинсы. Я никчёмный. Шаги на каблуках. Конечно, именно это не из сна. Именно каблуки с шагами. Неудачник. На моей улице праздника не ждите.

Душно.

Из-за угла появляется знакомая тётка. Не знаю, как её зовут, но она работает на этом этаже. Кудрявая, лет сорок, следит за собой, но есть лишний вес. И высокие каблуки.

Мы никогда раньше не разговаривали, только обменивались взглядами при встрече. Она останавливается. Мы в холле. Из него ведёт широкий коридор и где-то там офис, где она работает. Её удивлённый взгляд ниже моего пояса.

Излишне быстро встаю и объясняю:

— Это кофе. Я в порядке, – иду мимо неё.

— Сочувствую.

— Спасибо.

Она стоит. За спиной скрипит дверь. Кто-то вышел от нас. Бегут лёгкие мурашки по спине – увидят мой глупый вид – будет лишний смех. Ухожу. Что вообще надо этой тётке? Слышу, наконец, её каблуки, а когда захожу в туалет, замечаю, что это Ольга вышла и теперь заходит в соседнюю дверь.

* * *

В отделе продаж стоит тупой смех. Смотрят видео в интернете. Директор же уехал на пару дней – можно тупить. Скопились у компьютера Гоши. Ржут втроём. Антон даже покраснел, как смешно ему. В такие моменты я чувствую какое-то превосходство над этими людьми. Так это по-детски, но не могу в себе этого перебороть. А ещё мне хочется схватить трубку и обзванивать всех подряд, стреляя своим невероятным мастерством продаж. Показать им какой я занятой по сравнению с ними. Какой же я олень. Потом всё это выливается в раздражение к ним же.

Поэтому сейчас я наливаю себе тёплой воды из кулера и сажусь пить её медленно, закинув ногу на ногу. Одной рукой набираю в поисковике: «маньяк на северо-востоке». Похожих убийств уже пять. Пью воду. Но неужели, правда, необходимо так вот ржать? Хочется пострелять их всех или вроде того. И посмотреть что же там такого смешного. Ставлю кружку. Иду:

— Что там? Покажите. Опять про лошадей?

— Иди сюда. Про наркоманов опять, – Антон отходит от красноты.

— А, ну да. Наркотики и ржач.

Врубают видео про то, как в Симферополе один парень заснял на камеру другого, решившего прыгнуть с крыши. Первый снимает это из окна квартиры и орёт второму вдохновляющие фразы, но получается нелепо и смешно. Зато срабатывает. Суицида не происходит, и всем смешно. Это видео даже есть в обзоре со смешными комментариями ведущего. Смеюсь и ухожу:

— Ладно, понятно всё.

— Погоди, вот посмотри, – Гоша тянет за локоть.

В видео ребята вроде нас дурачатся в офисе, кидаются чем-то типа мяча. И вот один из них, поймав эту штуку, случайно выпадает в окно. Все бегут смотреть, что с ним, а он упал на подушки в кузов движущегося грузовика. Машет рукой, с ним всё в порядке. Иду на своё место. Пью воду.

Чем-то похоже на мой сон. Вода закончилась, надо ещё налить.

* * *

Наконец-то, дорога домой. Ненавижу говорить «поскорей бы», но сказать про себя «наконец-то» порой жизненно необходимо. Это как поставить точку в голове, а всё остальное уже в новом предложении.

Ноябрь и жуткая темень. В ноябре всегда темно. Это месяц тьмы и всего такого неприятного. Редко случится что-нибудь хорошее в ноябре. До метро пешком минут пятнадцать. По щиколотку в холодной каше. Распутать в кармане пальто носовой платок. Пальцами правой руки нащупать в нём прямоугольную пачку. Вроде, не такая и маленькая, но в платке вечно всё путается. Аккуратно вытащить сигарету. Мрачно курить в неспешном шаге.

В проходящих мимо лицах так и жду увидеть знакомое. Или даже не жду, а боюсь. Что я скажу? От ветра что-то тает внутри, течёт носом. Лица. Лица. Презираю эти незнакомые лица. Бесполезные, ничего не отражающие. Мне бы стать проще. Жизнь не может идти идеально. Либо настоящий идеал отличается от того, что в моей голове.

Я вхожу в метро. Сбегаю по скользкой лестнице. Пару дней назад упал здесь. Упал глупо и без боли. И сейчас бегу, ступая мысками, а не всей ступнёй. В поезде по привычке нависаю над лавкой, держась левой рукой за поручень. Читать или спать не хочется. Меня прямо-таки тошнит. Какой-то Жан-Поль Сартр влез в мою жизнь. Пожалуй, что я повторяю шаги его героя.

Стать бы попроще…

Прочёсываю вагон взглядом. Всё те же бесполезные лица мелькают поверх станций, несущихся за бортом. На меня наваливается глухота и отсутствие времени. Я один.

Я сажусь в машину и не могу вспомнить, как сделал переход в метро. Как вышел из поезда в Алтуфьево и дошёл сюда. Ощущение, что из моей жизни кто-то выкрадывает часы. Может, я как Гоголь, вот-вот впаду в спячку? Что ж, было бы интересно. Москва ползёт на меня через лобовое стекло потоками горящих машин.

Дома один. Захожу в соцсеть и вижу, что пришло сообщение от Ольги: «Ну, так что? Завтра?»

Что же завтра? Выше переписка. Мы договорились, что идём в кино в субботу. Завтра…

Я писал всякие пошлые вещи ей. Вчера перед сном. Что за чёрт? Кто-то взломал мою страницу? Вот почему Ольга так смотрела на меня сегодня.

Пишу: «Конечно!»

Сообщение подсвечено голубым цветом. Ольга сейчас не в сети. Посмотрю пока сеансы.

И всё-таки, как же я так напился, что ничего не помню? Почему Ольгу заинтересовал тот другой мой омерзительный образ? Почему людям нравится, когда ими пользуются и обманывают? А когда покажешь себя настоящим – все прячутся. Ни за что не буду делиться с ней этими мыслями…

Надо покурить. Выхожу во тьму балкона. Вдыхаю тугой дым. Серый неприятный вечер. Грязный снег обливается дождём. Внезапно возникает ощущение, что я не являюсь самим собой. Как будто я со стороны вижу себя на этом балконе и думаю – что за парень такой?

Внезапно… какое глупое слово. Но лучше не подберёшь. Помню, это ощущение впервые возникло у меня в школе в пятом классе. Прямо на уроке. Реальное ощущение отстранённости от самого себя. Несколько секунд я нахожусь где-то вне тела. Наверно, маньяк – это я, а не Игорь. Сползаю по стенке на корточки. Глубоко затягиваюсь. Вполне возможно…ведь эти провалы могут быть не секундными. В комнате что-то щёлкает. Вздрагиваю. Я один в квартире. Грудь схватывает жгутом изнутри. Мерзость. Мне показалось.

Но надо подняться и проверить. Вглядываюсь в окно балкона. Блики фонарей с улицы слегка мешают, и приходится вглядываться. Вижу зеркало шкафа, но не разобрать отражения. Вижу горящий монитор компьютера и диван… на нём кто-то сидит. И я понимаю кто. Мурашки скатываются с шеи и на спину. Сидит в чёрном длинном свитере. Её не может быть здесь. Уже месяц, как не может. Но вот Её ноги, прижатые к груди, а лицо улыбается. Стукаю по стеклу слегка, и Она поправляет волосы, переводит глаза на меня. Мурашки.

Отворачиваюсь и затягиваюсь сколько есть сил. К подъезду подходит Игорь, чешет голову, о чём-то рассуждает вслух. На нём бурые куртка и кепка. На ходу он поднимает взгляд на мой балкон:

— Не угостите сигареткой?

Обычный и, вроде, даже адекватный голос. Никогда он со мной раньше не разговаривал:

— Да, конечно, – беру пачку с подоконника, но не кидать же в дождь, – давайте я в подъезд выйду.

Он торопится под козырёк. Я прохожу комнату. Диван пуст. Жгут туже стягивает грудь. Удушье.

Игорь ждёт на площадке между вторым и третьим, глядит в пол. Говорю:

— Вот, держите, – вдохнув, даю пару.

— Спасибо.

Как он такой ужасный и ничтожный одновременно? Сгорбленный сбегает к себе и щёлкает дверью. А я медленно поднимаюсь обратно на третий. Сейчас только не хватало глюка на диване. Схожу с ума.

Надо музыку погромче, в душ и спать.

Врубаю список песен со своей страницы. Первым что-нибудь про разлуку – Дельфин. И почему мне всё время хочется слушать о грустном? Должно быть, юность духа. Или слабость… Идти в ванную под громкую музыку тоски.

Рыжая многоножка ползает по эмалевому дну. В последние два-три месяца они стали чаще появляться. Передёргивает от омерзения. Смываю её напором из душа. Короткие вздрагивания и равнодушное смирение с течением в слив.

Стоя под душем несколько раз слышу щелчок двери и Её голос. Мурашки под горячей водой.

Спать.

* * *

Я забыл вчера дождаться Ольгу в сети. На какой фильм и во сколько?

Прыгаю на пол и включаю комп. Поставить кипятиться чайник пока идёт загрузка. Холодный пол на кухне и фантик на столе. Странно, что я забыл выкинуть. Это так похоже на Неё…

Я стал неряшливее, живя один. Включить чайник и идти к компьютеру.

Опять. Я не помню, что писал это. Мы с Ольгой обменялись где-то десятком сообщений. Я что, напился после душа? Какой-то бред. Я же, вроде, нормальный был всегда. Пора брать себя в руки. Вот, с Ольгой договорился и отлично. Скоро выходить. Сеанс в одиннадцать.

Чайник щёлкает. Клён за окном опал, и листья сметает дворник.

* * *

— Ну, да, так себе. Я ожидала большего. Ты прав.

— Да ладно. Я просто высказал мнение. Наши мнения не обязательно должны совпадать.

— Нет, вообще классно, конечно. Просто, конец не очень.

Это я тебе минуту назад сказал, что он не очень. Почему ты такая скучная? Чёрт, я думал, что ты рассказы пишешь. Ладно-ладно… зато она ещё ни разу не ныла сегодня. Должны же быть недостатки. Но она точно пишет какие-то рассказы. Я же сам читал.

— Оля, ты пишешь сейчас какой-нибудь рассказ?

— Ну, так…

— Про что?

— Давай не будем про это. Больная тема, – хехекает как-то не по-доброму. Странно. Чего тут такого? Разве, этот разговор может быть обидным?

Мы на Тверской. Просто идём по улице. Люблю гулять в центре, вот и потащил Ольгу сюда. Погода – самое то. Солнце и просыпающаяся природа. Голуби снуют под ногами. Полно людей, много студентов. Суббота.

Проходим мимо Ленкома. Заглядываюсь на двери. Там стоят курят какие-то мужики. Может, охранники. Спрашиваю Ольгу:

— Театры любишь?

— Давно не была. Года полтора назад ходила в Оперетту на Графа Орлова.

— Блеск?

— Красиво.

— Я был в Ленкоме. То, что смотрел – не понравилось. Испанские безумства. Актёры, декорации… а сюжет – барахло. Наверно, древняя пьеса. Либо скучно так поставили.

— Ясно. Много ходил по театрам?

— Всё относительно.

Переходим через дорогу к зданию, которое сейчас реставрируют. Оно стоит на пересечении Малой Дмитровки и какого-то переулка. Из-за угла выходит пара. Поначалу их лица я пропускаю как бы мимо. Их лица…

Как будто темнеет в глазах. Пересыхает горло. Я так боялся, но ждал этой встречи. Это Она. С ней незнакомый мне мужчина. Он явно старше меня. Неужели Она с ним? Какой-то бред. Снова наваливает тупая глухота. Ничего не понимаю, вязкий холодный ветер сбивает волосы на глаза. Неосознанно хватаю Ольгину руку. Она дёргает головой в мою сторону. Нет, головой дёргает Ольга, но не Она. Не отрываю глаз. Может волосы мешают, но вижу только Её. Голубые глаза сквозь очки и слегка вздёрнутый нос держит оправу, укутала голову в вязаный серый платок. Не видит меня или просто не смотрит. Мы вдвоём на этой улице, проходим мимо друг друга. Жгут в груди стянул всё, что там осталось. Как я ненавижу свою мягкотелость…

Это вроде как у Есенина:

И когда с другим по переулку

Ты пойдешь, болтая про любовь,

Может быть, я выйду на прогулку,

И с тобою встретимся мы вновь.

Всего несколько секунд я видел Её лицо. Теперь смотрю вслед из-за плеча. За два месяца разверзлась вековая пустота. Ольга слегка трясёт руку:

— Знакомая?

Сворачиваем в переулок. Смотрю на Ольгу, а она куда-то на крыши. Совсем не похожа на Неё. Кожа смуглая, глаза карие и эти очки, так пошло напоминающие Её очки. Но на Ольге они смотрятся совсем ненужными. Смазливый атрибут и всё. Замедляю шаг:

— Просто похожа на одну старую знакомую. Даже мурашки по спине пробежали.

— Впечатлительный ты.

— Бывает… а в чём смысл жизни? Как думаешь?

— О-па…

Идём молча пару минут. Так же держимся за руки. Холодный ветер, и солнце где-то за облаками. Погода уже не очень. Волосы то и дело хлещут глаза. Откуда-то пахнет кофе, но кафе не вижу. Не думаю, что Ольга что-нибудь путное сообщит. Но меня и правда интересует этот вопрос. Ну, месяца три назад интересовал ещё сильнее. Оказывается, без девушки начинает казаться, что смысл в любви. А с девушкой смысл вообще не обязателен, но всё же думаешь о нём чаще.

— Ты серьёзно про смысл? Ты что, ждёшь ответа? – она слегка ускорила шаг и выглядит растерянной сейчас.

— Ну, в целом, серьёзно. Только тут особо размышлять не надо перед ответом. Слишком долго придётся молчать.

— Ладно. Ну, наверно, в любви.

— Ого.

— Что?

— Достойно.

— Очень смешно. Глупый вопрос. Ты слишком депрессивный. А сам что думаешь?

Идём быстро, я на полшага позади, практически висну на Ольгиной руке. Снова выходим на Тверскую и поворачиваем направо.

— Да, я много думал об этом. Давай погуляем. Не хочу бегать.

— Ладно. Просто ты меня немного взбесил, – она это спокойно говорит. Вообще её тон постоянно спокоен. Немного даже по-дикторски. Она как будто всё время гортань напрягает.

— Ну, видишь. Я вызываю в тебе какие-то чувства. Классно.

Недобро хехекает. Это у неё выглядит как-то нервозно. Смех тоже, как постановочный. Красивый звук, но внешне – не очень.

— Я даже написал небольшой абзац про это. В начале осени.

Пока говорю – достаю мобильник. Там записано:

Жизнь, как любовь или любое другое чувство - есть или нет.

Зачем нам чувства? За тем же нам и жизнь.

Смысл нужен человеку, поэтому почти всё мы делаем и создаём осмысленно.

Жизнь создал не человек, поэтому она имеет право быть бессмысленной.

Но, не имея смысла, всё же остаётся нужной...

— Скинь мне в соцсеть. Я ничего не поняла. Типа, смысла нет вообще? Так получается?

— Не знаю. Я написал это немного в другой период жизни.

Мимо по Тверской тащатся незнакомые лица. Мне всё ещё разрывает внутренности жгут. Ольга молчит. Пожалуй, что моё поведение может быть обидным. Говорю:

— Может, кофе попьём?

Молча пожимает плечами. Грустная трещина губ. Неприятный я. Слишком депрессивный.

Заходим в кафе. Бросаю Ольгу и пальто. Иду в туалет. Возвращаюсь минуты через три – кофе уже готов. Ольга вздёрнула одну бровь. Не нравятся мне эти псевдоактёрские ужимки в ней. Говорит:

— Любишь общаться в туалете? – недобрый актёрский хе-хе.

— С унитазом что ли? Так я не пил.

— Фу! В сообщениях ты более романтичный.

— Я вроде не писал тебе сегодня.

— Ага.

— У меня даже интернета на телефоне нет.

Достаю мобильник, чтобы доказать ей и вижу, что там активен wi-fi. Вздёрнутая Ольгина бровь. Я псих.

* * *

Меня будит крик с улицы. Что-то несвязное, но яростное. Остервенение на мир, выраженное в тупом матерном рёве. Игорь снова.

Отворачиваюсь к стене, сую руку под подушку. Нащупываю телефон – полтретьего.

Я установил клиент соцсети на телефон и теперь хочется зайти туда – посмотреть. Такую привычку имела Она…

Предсказуемо. Я снова писал что-то Ольге. Она даже в сети сейчас. Мы общались всего час назад. Говорили про какую-то муть, но она, кажется довольной, судя по сообщениям. Второй я, пожалуй, что молодец.

Ор за окном не прекращается. Надо бы покурить, но слипаются глаза. Лежу минуту в темноте. Один в этой долбанной съёмной квартире с рыжими многоножками и паутиной по углам.

Наконец нахожу силы встать. Набросить халат и куртку. Отщёлкнуть две щеколды на балкон. Вспыхивает огонь зажигалки. Курю.

Игорь больше не орёт, но молча продолжает своё сумасшествие. То идёт в сторону подъезда, то резко останавливается и весь выгибается. Схватился за голову, встопорщив волосы обеими руками, и катается по асфальту. Что за бред такой? Бес в нём, что ли.

Ветра нет, и дым режет глаза. Опускаюсь на корточки и достаю телефон. Пытаюсь зайти на Её страницу. По-прежнему заблокирована. Бесит так просыпаться ночью с непонятными ощущениями внутри. Почему-то ночью жгут сжимается особенно сильно. От нечего делать лезу в диалог с Ней. Там всё обрывками. Часто, после телефонного разговора Она писал что-то в продолжение:

«в вс к маме»

«хочу домой»

«смотрим-смотрим, тебе понравиться»

«возьми трубку»

Все эти обрывки легко вяжутся с воспоминаниями и стягивают крепче жгут. Гашу экран.

Слышу, как пищит домофон. Видимо Игорь закончил со своими делами и пошёл домой.

Сырая тишина.

Она учится на литератора, но часто путает ТСЯ и ТЬСЯ. Говорят, что писателю не обязательно знать все правила русского языка. Достаточно быть талантливым. Как жаль, что мне приходится думать о таких нелепостях, сидя на полу балкона посреди ночи.

Шумят колёса внизу. Поднимаюсь. Незнакомый грузовик проезжает по луже, рассекает её колесом. Но в моём доме нет арки, в этот кузов мне не упасть. Солю бычок о перила балкона. Нет, всё же это как-то по-другому называется. Не перила.

Нужно ещё что-нибудь пошлое написать Ольге…

Лечь в холодную постель. Глаза слипаются. Водить пальцем по экрану телефона, свет слепит, и хочется зажмуриться. Одолевает жгут в груди. Невыносимая мягкотелость.

В окно кто-то стучит. Лениво поворачиваю голову и вижу – птица. Жирная серая ворона, дурной знак. Когда-то давно, сто лет назад я нашёл мёртвого голубя на балконе ночью. Перед этим, вечером мы так жутко поссорились с Ней. Я положил голубя в пакет и отнёс на улицу в снег. Это было не так и давно. Всего лишь прошедшей зимой, полгода назад. Бросаю голову обратно и стукаюсь о твёрдую поверхность. Смотрю снова в окно и вижу, как ворона улетает в сереющее небо. Скоро рассвет, и в классе все ждут этой минуты. Сонливые фигуры через одну лежат на партах чуть не во сне.

Звенит звонок. Видимо, второй урок начнётся уже освещённый тусклым ноябрьским солнцем. Мне не хочется идти в коридор, потому что я боюсь одноклассников. Но складываю тетради и учебник в рюкзак. Последним выхожу из класса. Сейчас на третий этаж – алгебра.

Сразу на выходе из класса меня ожидает высокий грузин Гия. Мы с ним с первого класса учимся вместе, не стали ни врагами, ни друзьями. Он меня, пожалуй, и за человека не считает. Говорит:

— Дай списать последнее уравнение из домашки. Блин, вчера с тренировки поздно вернулся. Просто нереально было всё успеть. Дай, ладно?

— Ладно, – откуда-то я знаю, что он станет ещё огромнее со временем. Здоровенный лысый качок с безобразными пухлыми губами.

— Давай, скорей идём в сорок восьмой. Перемена короткая же.

— Да-да, иду, чувак.

Его спортивный шаг раза в полтора длиннее моего. Мне приходится то и дело догонять. Никчёмность ситуации.

Мы прошли коридор второго этажа. Вниз по лестнице на первый этаж спускается девочка так похожая на Неё. В сером вязаном платке и синем пальто, которое подарил Ей я когда-то потом. Что за бред шизофреника… Вижу только спину и не дожидаюсь, когда Её лестница свернёт направо, чтобы проверить Её ли это лицо. Потому что нужно спешить вверх за Гией, и может тогда он начнет меня хоть чуточку уважать.

В сорок восьмой мы буквально вбегаем. Больше никого здесь нет. Чувствую, как под шерстяным свитером стекает пот с шеи. В школе топят на убой. Гия торопит:

— Давай резче, ё-моё. Пять минут. Вытаскивай, – он тычет в свои крутые ударопрочные часы G-shock. Не представляю, сколько они стоят. Наверно, мне даже сейчас не по карману.

Отдаю тетрадку. В класс входят ещё трое. Ненавижу их рожи… с одним из них я дружил раньше с первого по пятый – Костя. Теперь он просто не мешает двум остальным глумиться надо мной. Они бросают рюкзаки по своим местам и приближаются. Костя всё время держится позади и только смеётся. Предатель. Один из них поздоровее и пожирнее, тоже кавказец наполовину и тоже губастый – Борян:

— Давай проверим у кого пресс крепче, – и сразу бьёт мне в живот кулаком. Когда он ржёт, то слюни летят во все стороны. Я успеваю напрячь пресс, и получается не больно. Сразу хочу ответить, но второй – Митяй, скуластый сын географички, перехватывает мой локоть:

— Погоди, мне тоже надо проверить, – и бьёт в солнечное сплетение. У него костлявые сильные руки. В глазах темнеет, но боли всё равно нет. Все смеются. В спину меня толкает Гия и орёт:

— Свалите! Дайте домашку сделать. Дерьма куски!

Они выдавливают меня к доске и начинают хлестать ладонями по щекам. Кожа у меня краснеет и сейчас от ударов, а в школе прямо-таки багровела. Это так смешно. Они дубасят меня ладонями по лицу и смеются. В класс начинают втекать девочки, и я начинаю свирепеть. Коротко оборачиваюсь на окно – там, на подоконнике сидит та самая жирная ворона. Я отталкиваю Боряна плечом, буквально вскользь, но он валится на парту, как мешок с картошкой, жутко громыхает. Кто-то из девчонок кричит мне, чтобы я не был таким придурком, а я отворяю окно, и в класс влетает мерзкая птица. Она садится на движимую часть тройной доски. И то ли ветер, то ли её вес – раскачивают доску туда-сюда.

Класс постепенно заполняется. Все рассаживаются по своим местам, и только мы трое стоим у доски. Четвёртый, Борян, пытается вылезти из-под стульев. Всё это так бредово. Он о чём-то шутит, и слюни летят по всему классу. Громкий шелест вороньих крыльев. Митяй идёт на меня и с каждым его шагом расстояние между нами как будто увеличивается, а сам он растёт и растёт. Он бежит, яростно крича:

— Ты ударил моего друга! Тебе хана, придурок!

В конце своего бега он настолько огромен и свиреп, что мне едва хватает сил перекинуть его через голову и кажется, что из-за своих размеров он теперь даже не пролетит в открытое окно, но всё же это происходит. Он вылетает из класса, а вслед за ним и всё собравшееся на доске вороньё с диким карканьем и оглушительным шелестом крыльев. Кто-то из девочек или все они кричат:

— Что ты наделал, придурок?! Теперь тебя поставят на учёт в детскую комнату милиции!

Это остужает мою ярость, и я бегу к окну в надежде увидеть живого Митяя. Пока бегу – понимаю, что слишком уж высоко ему падать с шестого этажа моей квартиры, и шансы совсем невелики. Ведь они все пришли ко мне в гости поиграть в приставку, хоть я и говорил, что живу в коммуналке и у меня только два джойстика, и мама скоро домой вернётся. Но они все пришли, и вот что произошло…

Я выбегаю на балкон и сбиваю мамину банку с бычками, она катится к краю, но нижний зазор слишком узкий и только вываливается часть бычков. А внизу проезжает незнакомый грузовик, доверху наполненный какими-то нелепыми подушками в цветочек, ровно на них лежит Митяй. С ним всё в порядке. Колесо грузовика рассекает лужу на асфальте

Митяй машет нам, смеётся. Кто-то из девочек у меня за спиной или все они говорят:

— В следующий раз лучше сам прыгни, трус, – оборачиваюсь посмотреть на ту, кто это произнёс, потому что голос этот явно напоминает тот. Я не совсем уверен.

Оборачиваюсь, и в грудь меня тут же толкают боряновские жирные ладони. Ощущаю слюни его смеха на лице и торцах ладоней. Меня тянет назад, и я лишь думаю о том, как бы успеть найти глазами ту, что назвала меня трусом. Комната коммуналки наполнена людьми, все они хохочут, наблюдая за моим медленным падением. Все они так и не стали мне родными или друзьями, или даже хорошими знакомыми. Встреться мы сейчас на улице, спустя десять или двенадцать лет – каждый из них легко может отвернуться, сделав вид, что не заметил или, что просто торопится и некогда. Даже Она вместе с ними улыбается, глядя мне падающему вслед. Перед тем, как окончательно скрыться за перилами балкона я замечаю, что она вроде бы дёрнулась, чтобы помочь мне.

Слишком поздно. Я лечу вниз вместе с оторванными перилами. Не уверен, что смогу точнее назвать эти железяки…

Мне хочется кричать, но я охрип. Об асфальт разбивается сон.

За окном темно. Ноябрь ведь. Нащупать банку с водой на полу. Лёжа на животе, глотать, неудобно вывернув шею. Уже утро, встаю на пять минут раньше будильника. Налить воды из чайника в банку и поставить кипятиться новую. Шаркая тапками, брести в ванную. Там валяется дохлая многоножка, которую я, вроде бы, решил вчера не смывать… или это было не вчера.

Совсем не помню, что делал вчера, в воскресенье. Смотрю в зеркало. Длинные волосы не мыл уже три дня. Это крах. Не залезая в ванную, подставляю голову под кран с водой. Слышу, как на кухне вспыхивает горелка. Закрываю глаза. Чувствую, как секунду льёт холодный поток, остужая темя, затем быстрый переход в теплоту. Вода обволакивает кисти, меж пальцами проскальзывают ещё сальные волосы и что-то шебуршащее, живое…

Открыть глаза и увидеть в потоке воды мириады многоножек. Монотонный поток. Онемение шеи и рук. Вот-вот стошнит…

Проснуться ещё раз. Весь в поту, в лицо дует из форточки. Начинается мелодия будильника. Ногу что-то щекочет. Вскочить, отдёргивая одеяло и сбивая простынь. Дрянные нервы, пустая голова.

За окном темень, и даже не слышно дворника. Пора кипятить воду в чайнике.

* * *

Утро без ветра, нет листьев под ногами. Сырой асфальт в электрических бликах. Сесть в машину и ехать одному. Маме сегодня позже.

Проезжать мимо безмолвных машин, автобусной остановки с одинокой маршруткой. Сквозь отсутствие школьников и встречных машин. Один, сдавленный тишиной. Повернуть радио на «погромче». В песне что-то про любовь и сожжённые мосты. Выкатить на шоссе, так никого и не встретив. Молчаливый строй фонарей и несколько горящих окон на домах. Может и сон, да и ладно. Ехать. Ведь больше нечего.

И хотя так мало встречных, но у метро едва ли найдёшь парковочное место. Как будто все сегодня выехали пораньше, чтобы успеть занять места.

Лица метро съедаются страницами. Читать и не помнить ни того, что прочёл, ни лица девушек, поправляющих волосы. Только на уровне подсознания выпрыгнет нужная станция. Выход.

Мне нравится дорога от метро до работы. Рассвет. Трубы ТЭЦ дымят в красно-жёлтом градиенте. Небо насыщается серыми клубами. И я насыщаюсь – через фильтр сигареты. Лёгкая надуманная спешка по хлюпающему асфальту. От неё станет мокрой спина в конце пути, но иначе не получится. Просто спешить. Как тот воробей, что всё время горячится до 43 градусов, просто чтоб не сдохнуть.

Последний мерзкий затяг до самого фильтра, и я почти на работе. Около этого здания как всегда начинает бить ветер в рожу. Хоть и был полный штиль всё утро. А людей всё также мало, то есть, считай, что вообще нет. Один иду к рассветному небу вдоль дыма труб, да ещё ветру навстречу. Хренова романтика. Вырвать наушники, где бесконечные песни, которые все, так или иначе, сводятся к любви. Работать-работать.

Наклониться, солить бычок о заборчик и услышать позади шелест шин. Обернуться и встретиться глазами с парнем-велосипедистом. Платок на лице, накинут серый балахон:

— Дай, покурить, пожалуйста.

— Держи. Не тяжело верхом-то курить?

— Да я иногда теперь.

— Только, когда видишь у кого-то в зубах?

— Нет, только когда совсем…

Простые оправдания простого курильщика. У каждого слабовольного найдутся их тысячи. Иду в сторону работы. Если посудить, то сам я тот ещё слабак. Это ясно. Услышать за спиной голос велосипедиста:

— Думаю, что всё это скоро закончится.

Обернуться. Он снял платок с лица – борода чуть не до глаз. Смотрит в ноги. Сунул сигарету в рот:

— Дай прикурить, кстати.

— Да, вот. А что закончится?

— Курение. Думаю, через месяц. Спасибо!

— Давай…

Курение у него закончится… меня не проведёшь, чувак. Кое у кого проблемы на личном фронте. Кури себе на здоровье – лишь бы, чем себя занять. Ещё месяц. Нет, до пятнадцатого. Блин, это же четверг – значит, до понедельника. Понедельник – девятнадцатое. Тогда уж до конца месяца. А там зима или осень, или война.

Давай-давай, парень, бросай. А я пошёл работать.

* * *

Холл первого этажа наполнен людьми, ожидающими лифт. Их хватит и на два лифта. Поэтому идти по лестнице. За окнами лестничных площадок клубится дым в красном рассвете, а я спиралью возношусь всё выше. Как лепесток розы, выкинутой на помойку в ветреный день. Грёбаная романтика увядающей осени.

К шестому этажу пальто расстёгнуто настежь, но душно и неромантично. Зайти в офис – в зеркале успеть оценить волосы на голове и решить, что поправлять их не стоит:

— Ну, здравствуйте!

В окнах кабинета всё ещё сумерки, а красное небо выползет минут через пятнадцать. И пока директор не вернулся из поездки – всем нравится сидеть без электрического света, щурясь в утренних бликах. Если так посудить, то все люди – грёбанные романтики…

И от этого, пожалуй, что проще. По крайне мере – мне.

На работу я прихожу всегда вовремя, но почему-то чуть позже других. Не позже всех, но почти всех.

Скинуть сумку и повесить пальто в шкаф. Включить компьютер, смотреть в окно, развалившись в кресле. С другой стороны дороги проезжает велосипедист в сером балахоне. Видимо, он доехал до конца улицы и повернул обратно. Заметить, как из его руки выпадает бычок. Скоро всё закончится, чувак.

Чувак. Давно я не слышал это нелепое слово. Так мы говорили в школе. Бывает ведь, что всплывает в памяти какая-нибудь незначительная ерунда, о которой, в общем-то, и не было повода вспоминать. Но это и напрягает – разве незначительное может держаться в памяти годами? И эта мелочь может забить весь день и даже испортить всё. Ты ходишь и не догоняешь зачем вообще читал книги, общался с новыми людьми, пытался найти работу получше. Зачем это всё, если тебе всё равно нравится говорить так же, как в школе.

Уловить запах кофе. Повернуть кресло спинкой к окну. Смотреть в дверное отверстие, ведущее в кухню. Там появляется облик Гоши. Точнее он медленно проплывает мимо отверстия. Потом снова, как жирная рыба, выискивающая чтобы ей заглотить.

Взять кружку, пару конфет из ящика. Идти.

Гоша завалился на диван, попивает кофе, громко прихлёбывая. Нет, он не конченный плебей. Это его способ выражаться. Небольшая клоунада. Бросить ему одну конфету:

— Славный пёс! Держи награду!

— Убью! Собачья морда!

Он закатывается смехом психически нездорового человека. Это выражается в звуках и неестественно растянутой трещине губ. Это тоже элемент клоунады. Сделать чай и сесть рядом на диван. Спрашивает:

— Ну что, как выходные провёл?

Молча пить чай. Никогда не пью кофе сразу, придя на работу. Один мужчина, который здесь давно не работает, сказал мне, что от кофе и бега по утрам у людей останавливается сердце. Решил, что стоит прислушаться. Но с тех пор начал курить.

Отпиваю ещё чаю и чувствую, что надо покурить. Гоша, развалившись, потягивает кофе и гладит пузо под задранной футболкой. Ему нужно постоянное внимание, но вопрос, который он задал… ненавижу этот пустой трёп. Меня трясёт от подобных вопросов. Пить тёплый зелёный чай, успокаиваться.

Хотя, если разобраться – они меня повергают в какую-то скуку. Каждый раз я разочаровываюсь в людях, задающих эти вопросы. Смотришь в лицо такому человеку и понять не можешь, зачем он живёт на свете, какие цели преследует, может он давно на всё забил и глумится теперь над такими, как я. Задаёт этот идиотский вопрос, а сам прекрасно знает, что у всех всё одно и то же. У всех нет никаких интересных дел, чтобы их обсуждать либо это не те дела, которые стоит обсуждать конкретно с ним. Он знает, что ты не ответишь ничего, кроме как: «Нормально, чувак!» Или ещё некоторые говорят: «Лучше всех!» К этим людям у меня доверия нет.

Пожалуй, что вопрос «как дела?» стоит задать человеку всего раз, чтобы проверить, не ответит ли он «лучше всех!» Это верный знак, чтобы дальше с человеком не общаться.

Молчание заставляет Гошу ёрзать на диване. Он допивает кофе и, поставив кружку на пол, задаёт следующий вопрос:

— Ну, ты что такой грустный?

Разве человек не имеет право убивать после таких вопросов?

Перекинуть ногу на ногу, отпить ещё чаю.

Процедить:

— Лучше всех, а ты?

Гоша вытаскивает руку и оправляет футболку, поворачивает на меня взгляд. Может он понял меня, а может – нет. Смеётся:

— Ты псих…

Улыбаюсь и допиваю чай. Подкидываю кружку, она делает один оборот и приходит дном мне на ладонь. Просто нравится подкидывать всякие мелкие вещи. Гоша продолжает:

— На дачу ездил. Обожрался, как скотина.

И перечисляет то, что пили они с друзьями на даче. Он, в целом, неплохой парень. Да, но как объяснить, почему я так считаю? Не делал мне плохого, и нет повода ждать от него плохого. Это всё. Но, пожалуй, что так можно охарактеризовать большинство людей. Скука. О чём я думаю…

В офис заходит директор с финансистом. Вернулись, значит. Это мужчина лет пятидесяти и женщина моя одногодка. Но своих ровесниц мне нравится называть девочками. Да она и есть девочка – рядом с этим директором. Мы сидим на диване, киваем в их сторону. Девочка говорит «привет», а директор отмахивается ладонью. Гоша возвращает глаза на меня, ухмыляется, кивая в их сторону. Спросить:

— Как же ты напился? А твоя любимая?

— Мы поссорились. Видимо, совсем.

И он теперь рассказывает мне кучу подробностей того, как произошла ссора и что ей предшествовало. Как они к этому шли, и в чём считает её виноватой. Это так похоже на перечисление спиртных напитков на даче. В смысле, я не понимаю – зачем? Почему сегодня Гоша решил разочаровать меня во всём?

Когда он замолкает, я вставляю:

— Не ссы. Мы тоже расстались. Уже два месяца.

Гоше больше не интересен разговор. Он реагирует на мои слова так, будто всё и так уже заранее знал. Ему плевать на мои отношения, как и мне на его. Мы сидим на работе, которую оба мы не любим. Оба мечтаем свалить из этого офиса навсегда – вот и всё, что нас объединяет. Не знаю, зачем сейчас рассказал ему о себе. Встать с дивана и идти в холл.

Надо бы помыть кружку, но решаю немного посидеть в кресле. Из офиса выходит директор с девочкой, негромко разговаривают, вызывают лифт. Делаю вид, что занят телефоном. Они делают вид, что не замечают моё присутствие, что, вроде как, обсуждают работу.

Приезжает лифт, из него выходит знакомая тётка на каблуках, на ней пальто и чувствуется, что она с дороги. Смотрит на кружку и улыбается:

— Будьте осторожней!

— Спасибо, – кивнуть вежливо. Тётка исчезает в коридоре.

Дверь лифта закрывается, в нём уезжают директор с девочкой.

Сидеть одному в холле. Задуматься об Ольге, которая всё ещё не пришла. Она часто опаздывает, но немного. А сейчас почти десять. Немного не по себе от тупого предчувствия. Это типа, как жгут одиночества в груди, но только ещё руки потеют, как будто что-то не так сделал. Все нелепые мысли смешались с трезвыми, и я теперь не понимаю, что меня злит или наоборот радует. Сижу и нюхаю немытую кружку из-под кофе. Мерзкое время начинать что-то новое. Скатываюсь на дно. Разве не сам я сравнил себя с Игорем? Это уже неосознанно. Значит, можно считать, что иду в этом направлении.

Небо за окном густеет. Видимо, будет дождь. Идти с кружкой по коридору, смывать налипшую плёнку кофе в тёплой воде. Гнусное утро. Даже запах кофе сейчас напоминает о днях, которые лучше бы не вспоминать. Я с Ней говорил по мобильнику и пил кофе. Больше слушал, старался не спорить. А Она перечисляла мои недостатки и просила не перебивать. Столько накопилось за эти четыре года. Ей было что сказать, ведь все четыре года Она боялась говорить. Всегда говорил я один, ведь я такой разговорчивый.

Какая детская ошибка – пить кофе во время подобной беседы! Я идиот. Опошлить любовь к прекрасному напитку глупой разлукой. Сколько теперь времени пройдет, прежде чем я перестану зависать с кофе в руках? Тупой меланхолик. Смотрю в кружку. Ведь я чай пил. А запах и воспоминания? Значит пора и кофе…

Зайдя в офис, спросить у секретарши, где же Ольга. В ответ:

— Не знаю. Не слежу за ней.

Она произносит это, подводя глаза кисточкой. В голосе протест и готовность к бою. Вроде, для неё это обычная манера говорить, но сегодня такой ответ, понятно, что коробит. Потому что я грёбанный психопат и не помню, что делал в воскресенье! На какой-то короткий промежуток времени нужно облачиться в улыбку, чтобы обдумать, как приструнить обнаглевшую девчонку.

Опереться на секретарский стол, как бы впав в раздумья. Недлинное жужжание мобильника в кармане. Это сообщение в соцсети. Неосознанно свалить от секретарши, на ходу вытаскивая телефон. Читать. Ольга. Так и ждал, то есть – так и знал: «Ты на работе? Скажи, что я сегодня поболею. Сам понимаешь…» Написано без ошибок и с соблюдением всех знаков препинания. Но понять смогу лишь постепенно. Или нет. Ответить: «Ок.»

Сесть на своё рабочее место и закинуть ногу на ногу. Смотреть на дым труб за окном, набухшее небо. Дребезжание мобильника по столу: «Приезжай вечером». И снова: «Ок.»

Ещё целое сегодня, чтобы вспомнить целое вчера. Чтобы хотя бы вечером не выглядеть психом. Но, по-моему, это очевидно. В отдел продаж входит директор. Ни на кого не глядя, садится на своё место в углу. Ну а с чего бы ему глядеть на всех? Повернуть кресло в сторону монитора. Это очевидно – я напился вчера. Опять. Всё ясно. Я становлюсь дурным человеком. Это ясно уже давно. Нужно спуститься покурить.

Не успев встать, резко глохну. Видимо, что-то психическое. Хуже, чем у Сартра. В разы. Лучше блевануть, чем оглохнуть. Ничего не слышно. Оглядываться по сторонам. Взять трубку и не услышать гудков. Вытянуть пачку из рюкзака и двинуться в путь. Обратно пешком по лестнице, поддерживая здоровый образ жизни в пульсирующей глухоте. Там внизу стоит и курит девочка-финансист без директора. Приблизиться к ней и закурить тоже. Молча. Уличный воздух разгоняет заслоны в ушах.

Заметить, что из-за козырька крыльца не видно труб. Выйти под открытое небо, дугой обогнув девочку-финансиста. Смотреть на трубный дым, курить. Девочка смотрит на меня:

— Зачем ты стал курить? – у девочки бледная кожа и ярко-красная помада – также как и у Неё. И подмечаю это не потому, что каждую вторую теперь сравниваю с Ней. Об этом сходстве знает и Она. Мы обсуждали это уже год назад. Я не помешанный, и забуду Её, уже почти забыл и почти не захожу на Её страницу.

Девочка-финансист улыбается. У неё лицо со слабой мимикой, и если она решает улыбнуться, то двигает только губами, при этом появляются небольшие складки по уголкам рта. Молчу слишком долго. Выпуская дым, произнести:

— Ноябрь курит.

Она тушит сигарету и никак не комментирует мой ответ. На то и расчёт, ведь таинственность моей фразы зашкаливает. Честно говоря, это немного бабский ответ, но я давно понял, что так намного легче. Не вести себя как баба, конечно, а отвечать невпопад. Людям запоминаются твои глупые слова, а ты чувствуешь себя мудрецом, при том, что ничего толком не сделал и даже над ответом почти не думал.

Девочка-финансист уходит. Сделать шаг из-под козырька и почувствовать каплю за каплей на лице. Уже кое-где лежит снег, а с неба опять льёт унылый дождь. И как, спрашивается, в такую погоду не курить? Достать вторую и закурить. Брошу, когда начнётся нормальная зима.

Звенит мобильник. Мама:

— Привет. Ты как?

— Да, привет. Я на работе. Нормально.

— Знаешь, вчера маньяк убил ещё одну девочку. В районе Бабушкинской.

Она это говорит с беспокойством, конечно. Хоть мы оба и понимаем, что не бывает таких совпадений, но при этом я, почему-то уверен, что мама тоже подумала про Неё, услышав новость про маньяка. Ну да, Она живёт на Бабушкинской, что такого-то? Она бы никогда не стала знакомиться с маньяком… а тот мужик, с которым я Её видел на Тверской?

Втянуть дым, бросить в трубку:

— Хреново. Ну а что такого? Он же маньяк всё-таки, ему положено убивать.

— Может, позвонишь Ей?

— Ты серьёзно?

— Не знаю. Подумала, что так правильно. Ладно, поступай, как знаешь. У меня работы много. Целую.

— Давай. Целую.

Поступай, как знаешь. Очень удобно так сказать в конце разговора, который… ведь можно считать спором, да? Это практически спор, только ещё никто не успел привести аргументы. И спор не может быть окончен только потому, что один из оппонентов отказался его продолжать. Это такая мерзость. Ненавижу подобное. Все женщины пользуются этим приёмом. Теперь стоять дураком, курить и размышлять о смысле жизни.

Просто зайти к ней на страницу и посмотреть время посещения соцсети. Всё, решение проблемы. Но мама придумала куда интереснее. Я такой скучный человек.

В середине сигареты попадется какая-то гадливая горечь, дым начинает отдавать тухлостью смерти или даже убийства. Мышцы шеи непроизвольно сводит судорогой. Всё тело передёргивает. Тушу бычок, преломляя. Наверх пешком по спирали. Поднимаясь, наблюдать вялый листопад в порывах ветра за окном. Удручающее зрелище. Если романтизировать, то, ведь, это прошлое в вихре настоящего. Бессмысленно.

В отделе продаж все на месте. Занять своё. Читать новости про маньяка. Постепенно подвести себя морально к посещению Её страницы в соцсети. Маньяк. Маньяк. Да, на Бабушкинской. Я же сто лет не был на Бабушкинской. Если не считать вчера. Но вчера я точно был не там. С чего бы? С чего бы мама стала предлагать позвонить Ей? Как-то нелогично. Ольга живёт где-то недалеко от работы. На соседней станции или через одну. Логично, что я мог быть там. На Бабушкинской? Это вполне. Стоп. Даже логической цепочки построить не в силах. Я дурной человек. Теперь нужно начинать все мысли с этого утверждения.

Я дурной человек. Да, это было в том сериале про торговлю метамфетамином. Так и есть. Они правы. Есть хорошие люди и плохие. И те и те – нужны. Принять себя таким, какой есть. И я мог быть там. Нужно сходить к психиатру. Завтра. Отпрошусь с работы.

Захожу в соцсеть. Нахожу в диалогах Её – щёлкаю по странице. Всё нормально у Неё. Была час назад.

Откинуться на спинку кресла, повернуться к окну, скрипя. Дождь так и цедит. Плохо сходить с ума в ноябре. Ведь даже погода не спасёт.

* * *

Стиснут в рёбрах, стою спина к спине с неизвестным, его лица никогда не увижу. Шум мотора и свист туннеля скрыты в музыке плеера. Лица окружающих угрюмы. Среди угрюмости обычно встречаешь три её состояния: безразличие, уверенность и безнадёжность. Неважно кем человек был до этого – в метро он станет угрюм. Угрюмо безразличным, будто скала. Угрюмо уверенным, как ледокол. Угрюмо обречённым бревном в проруби.

Мне свойственно угрюмое безразличие. Йог спокоен. Жизнь идёт. Монотонное движение вперёд в темноте. Закрыть глаза на несколько минут, стоя стиснутым во мраке. Изоляция от мира в самом эпицентре его копошения. Мне бы стать таким во всём.

Поезд замедляет ход. Открыть глаза. Сейчас вольётся ещё немного люда. Стоп. Куда я еду? В голове скачут строчки диалога в соцсети. Мне нужно к Ольге, в обратную сторону. Проклятое безразличие сыграло со мной злую шутку. Вывернуть плечо из-за соседа, провернуться на 180, перевоплотиться в угрюмый ледокол. Остановка поезда, вздох зевающих дверей. Несколько человек выскакивает на бетон станции, но им на смену спешат другие, полные сил и противоречия. Слишком сложно. Выйду на кольце. Впасть в состояние обречённости на расстоянии трёх плотно сжатых людей от выхода из вагона.

Одна из вошедших фигур наделена большим упорством, чем остальные. Это полуседая женщина с глазами Гендальфа. Её движения уверенны и резки. Внимательно слежу за ней и замечаю, что она двигается в такт агрессивной музыке Дельфина в плеере. Величественный ледокол московского метрополитена. Она будто всю жизнь так вот расталкивает людей в давке. Мне смешно, губы растягивает улыбка, но к горлу вдруг подступает комок. Причину не понять. Видимо, пустые нервы. Фигура подбирается ко мне, её полуседой хвост задевает моё плечо. Спокойно стоять, смотреть на отражение в окне.

Фигура то и дело вертит головой. Её плечи ходят из стороны в сторону, постепенно пропарывая брешь меж мной и соседним мужчиной, который обречённо поддаётся манёвру ледокола. Но во мне созрела стойкая скала. Стоять спокойно, игнорируя растущий комок в горле. Мысли мельтешат мерзостным хороводом, никчёмные картинки из прошлого. Меня стошнит, если не выбросить весь этот мусор из головы.

Фигура слегка подаётся вперёд, это позволяет ей вывести правое плечо передо мной. Ощущаю медленное прикосновение этого плеча ко мне. Начинается выдавливание, плечо стремится к победе. За окном в глубине бетонной пустоты проскакивают фонари, скоро «Баррикадная». Нужно сдвинуться с места и двинуться к выходу. Сейчас наилучший момент. И в этот момент я понимаю, что фигура наступила мне на ногу, да так и осталась стоять. Удивительно до чего меня довели нервные воспоминания. Не чувствую ног. Вокруг начинается суета движения к дверям, и стиснутый воробушком в лапах бешеной собаки, я поворачиваю взгляд на фигуру.

Глаза Гендальфа заждались меня, смотрят цепко. Угловатым движением выдёргиваю наушник, и фигура моментально произносит:

— Ну, может, подвинешься уже? – плечо продолжает давить.

Жаль, что я такой нервный. Рассказать бы ей всё подробно о своей точке зрения, но чувствую, что голос задрожит. Гнев. Горький комок в горле прорвало вспышкой, считай, что безумия. В глазах поплыли блики. Горит лицо, дубасит кровь в груди и висках. Первая адекватная мысль – отклониться в бок. Как можно резче. Давившее плечо проваливается, фигуру несёт назад, престарелые шпильки путаются в ногах толпы. И безумие моё бьёт радостью от этой картинки. Гнев разламывается смехом. Подавить это и послать короткие выверенные три слова. Выблевать их, как обсосанные косточки.

Фигура возвращает равновесие, хватается за поручень. Ей интересно:

— Что ты сейчас сказал?

За окном ползёт станция, мне на выход. Бросаю:

— Больше ничего.

Болезненно хохотать, оказавшись на станции, двигаясь в потоке безликих фигур. Не забыть выпутаться из потока, ведь нужно на поезд обратно. Вертеть мысли так и сяк. Всё-таки жалко бойкую старушку. Ни за что обидел. Хотя, конечно, есть за что, но правильно ли поступил? Нет. Всё бессмысленно и мерзко.

Вот и поезд обратно. Войти в полупустой вагон и свалиться шумно на ближайшее к двери сиденье. Пусто. Потому что всем в центр. Слушать дробь колёс, прислонившись ухом к металлическому поручню. Думать о станции, которую нельзя пропустить.

Поезд останавливается, и мимо снуют чьи-то ноги и руки в зимних вещах. Смотреть на пол в одну точку. Жаль, что в вагоне не валяется бутылки или банки. Это слегка скрасило бы мою поездку. Банка покатится по полу, врезаясь во всё подряд, но никто не решится смять её каблуком, потому что тогда рискуешь получить брызгами по ботинку или штанине. Банка раздражает всех, звеня тут и там. Пугает тех, кто уснёт или задумается. Также и с собаками.

Бывает, зайдёшь в вагон, где полно скучных людей. Кто с книгами, а кто со своими бестолковыми гаджетами. Встанешь вместе с ними, став точно таким же. Задумаешься, уйдёшь в себя. А потом боковым зрением заметишь какое-то мохнатое движение по полу или кто-то толкнёт тебя ниже коленки. Ты вздрогнешь или даже брыкнёшь ногой в ответ. Странно, ведь многих людей раздражают бездомные собаки, да и вообще собаки, в целом. Такой человек может причинить собаке боль. При этом на лице его отразится что-то между отвращением и удовольствием. Я так думаю, что у этих людей куча проблем. Им очень жалко себя. Возможно, что неосознанно они чувствуют конкурента в собаке, и какой-нибудь добрый человек приютит к себе домой собаку вместо того, чтобы подойти и познакомиться с человеком, который собак совсем не любит. Оттого и возникает эта, казалось бы, бессмысленная вражда бездомных собак и людей.

А ещё на станциях метро иногда можно увидеть птиц. Они летают под потолком и забиваются в щели с таким видом, будто там у них свои дела и это не просто какой-нибудь досуг. Но никогда я не видел, чтобы птица залетела в вагон. Думаю, что за этим было бы интересно понаблюдать. Особенно, если влетит какая-нибудь крупная птица, вроде голубя или вороны. В забитом вагоне ей некуда будет сесть, потому что все поручни заняты людскими ладонями. И тогда ворона безошибочно определит при помощи своего природного чутья тех людей, что недолюбливают животных. Она тут же атакует такого человека, ведь вороны часто бросаются на подобных людей. Природа вообще часто несёт в себе справедливость, и вороны, хоть обитают в городе, но порой ведут себя довольно дико, принося злым людям несчастья и страдания. Ворона вопьётся когтями в палец злого человека, тот резко отдёрнет руку, его лицо мигом превратится в гримасу ненависти, он бросится за птицей, расталкивая локтями других пассажиров и вызывая всеобщее неодобрение. Мимо несутся туннели, иссечённые линиями кабеля, а по вагону мечется бедная одуревшая ворона, которая только и совершила, что возмездие. Как ни крути, а права она.

И вот уже злые руки в крови чуть не достают до пернатого тельца, но тут из толпы людей выпячивается чья-то нога, которая, естественно, моя. Злой человек, ослеплённый своим преследованием, споткнётся и повалится подбородком на пол, разобьёт скулу о каблуки окружающих. Момент торжества справедливости.

Стать бы птицей и свалить в небо на пару лет.

Мне кажется, я начинаю понимать, как получаются эти провалы в памяти. Я становлюсь не плохим, а увлекающимся человеком. Это свойство гениев, а не маргиналов. Вот сейчас я шёл и думал о птицах, совсем не замечая, что по роже бьёт ледяной дождь со снегом. Шёл и размышлял о чём-то добром, ступая по грязевой каше. Пожалуй, что это совсем не плохое состояние, ведь таким я нравлюсь Ольге, а значит и девушкам вообще.

Если научиться уходить в это состояние осознанно, то можно стать успешным человеком. Улавливаю сырой запах листвы. Как будто середина сентября и тепло. Такое чувство, что я обрёл новый смысл. Распирает изнутри радость. Останавливаюсь перед Ольгиным подъездом, задираю голову в слепое небо, щурюсь желтизне фонарей. В мокром пальто и без шапки, на всё плевать. Давно не ощущал ничего подобного, а может и никогда. Чистый бой сердца. Ни к чему осмысленность, когда живёшь без памяти, не зная, что сделал минуту назад. Вот и решение. Вся наша проблема в накопленном опыте. Достаточно отринуть его, и всё встаёт по местам.

Курить не хочется. Шагнуть под козырёк подъезда. Ввести код в домофон.

* * *

Ольга дома одна. Оно и ясно, а иначе не был бы я вторым. На ней только лифчик и неясные обтягивающие штаны. Как бы велосипедки или что-то похожее. Совсем не помню, чтоб мы доросли с ней до этого. Ходить в лифчиках друг перед другом, не чувствуя скованности наготы.

Вернуться на площадку подъезда, чтобы стряхнуть сырость с пальто, брызги с волос. Из квартиры:

— Ты куда? – блеск очков в узкой щёлке приоткрытой двери.

— Я здесь.

— Раз встряхни и ладно.

Подчиниться. Взъерошить волосы и мокрой ладонью по джинсам. Неосознанно. Входя повторно в квартиру, спрашиваю:

— Выздоравливаешь потихоньку?

— Давай, располагайся. Я почти, – и уходит на кухню.

Забив на Ольгину бестактность, разуваюсь. В прихожую долетает запах с кухни. Что-то она там приготовила, но как-то и есть не хочется, просто поговорить часа три-четыре обо всём подряд. Как это бывало с Ней часто.

Вот опять. Воспоминания на корню губят любой мало-мальски хороший вечер. Или рубят.

В углу стоит тумба, а за ней заткнута пара клетчатых тапок. Немного малы, но в тапках чувствуешь себя своим парнем. Не в смысле отношений полов, а в целом. «Я тут свой парень, вон те тапки пахнут моими носками». Над тумбой зеркало и невольно поправишь волосы. Медленно ступать по линолеуму в сторону кухни. Производить минимум звуков, вслушиваясь в звон передвижений Ольги среди посуды. Рывком в кухонную дверь:

— Ну что помочь? – внезапно и на полтона громче, чем требуется.

Ей, похоже, плевать. Только очки поправила:

— Лимон порежь, – и кидает в меня, не договорив, – ножи там, слева.

Где-то над холодильником играет тихо радио, и Ольга уже вся искрутилась в танце, показывая мне, как меня не замечает. Её надо шлёпнуть или хотя бы потрогать, но от этой мысли потеют ладони. Или просто так совпало, что ладони вспотели как раз не вовремя. Подхожу к ножам, они вставлены в подставку, и когда потянешь их оттуда, то лезвие слегка лязгнет. Три рукоятки, и естественно, что хочется обхватить ту, которая продолжается самым широким лезвием. Чисто вегетативное желание. Лёгкий лязг.

Все настольные поверхности заняты всяким бредом вроде тарелки с овощами или не порезанным брокколи. Лишь маленький оплот стола под локтем у Ольги. Приближаюсь и слегка вытесняю её тазом. Взаимный предопределённый смех. Рукоять ножа становится скользкой от пота. Лимон заметно потеплел в другой руке, кладу его на стол и быстро отрезаю шляпку. Ольга молниеносно проносит руку поверх ножа и завоёвывает лимон обратно:

— Доску надо подкладывать. Иди телек посмотри. Сама порежу, – какая-то женовья манера проскользнула в её голосе. Если б человек со стороны увидел бы только этот короткий миг и больше ничего, то он запросто мог бы подумать, что мы с Ольгой уже года полтора живём вместе.

Эта обстановка вместе с тапками на ногах как бы переносит меня в прошлое, будит во мне тупого романтика с часто бьющимся сердцем. В полной глухоте ко всему окружающему, бреду в Ольгину комнату, где на диване лежит пульт. Рушусь мешком с дерьмовыми воспоминаниями на диван и щёлкаю в экран телевизора. Загораются картинки и вздрагивают неслышно, беседуют экранные люди в немом волнении, они даже кричат, кажется. Звук выключен. Немного смешно, но совсем неинтересно. Переключаю на другой канал, где новости и врубаю звук. Ольга, щёлкая ножом с кухни:

— Погромче! Послушаем.

— На, слушай. Я курить.

Утопить кнопку регулировки громкости на несколько секунд и уйти на балкон в домашних тапках. Это же чистая романтика советских времён. От голоса диктора немного дребезжат стёкла.

Ноябрь, это такая пора, когда можно выйти на балкон без куртки и выкурить спокойно одну сигарету, пока холод не прорвётся до самых костей. Вспыхивает зажигалка, согрев на мгновение кончики пальцев. Когда это я начал мерять время в сигаретах? Дурной знак. Но что-то делать с этим неохота. Пусть всё плетётся своим унылым чередом. Не то время года сейчас. Да и жизнь теперь совсем не та. Когда сентиментальность поедает изнутри – не время думать о здоровье. Пожаднее вдыхаю дым, чтобы заполнить лёгкие под завязку. Хороший балкон и этаж интересней, чем у меня. Седьмой. Хорошее число опять же. Облокачиваюсь на перила, которые лучше уже никак не назовёшь.

Внизу стоит девушка в тёмном пальто и с шарфом на голове. Наверное, этот широкий шарф на голову тоже называется как-то иначе, по-женски. Она, как и я, курит. Прямо напротив Ольгиного подъезда. Дым от её сигареты светится в желтизне фонарей. Дождь закончился так быстро. Здесь наверху уже пахнет зимой. Ведь зимний холод пахнет совсем иначе, чем холод в морозилке или, например, в горах. Глубоко вдохнув на балконе зимним вечером, ты чётко осознаёшь, что смерть существует. Зима лишь одно из её проявлений.

Девушка внизу достаёт мобильник, тыркает пальцем по дисплею. Одной и той же рукой ей приходится курить и писать что-то. Это выглядит комично. А ещё ей холодно, кажется. На её руках перчатки с обрезанными пальцами. Наверное, пальто чуть сырое после дождя. Я буквально ощущаю, как она дрожит там внизу. Мне самому хочется дрожать, но не от холода. Просто я понимаю, что этой девушки не может быть здесь, то есть там, напротив подъезда. Ведь это Она. Втягиваю остатки сигареты. На бедре дрожит мобильник. Это сообщение в соцсети. Дымящийся фильтр выпадает из замёрзших пальцев, рушится с края балкона кувырком в пропасть улицы.

Вытянуть мобильник из кармана. Бестолковыми негнущимися пальцами пробраться в соцсеть. Там вовсю идёт переписка с Ольгой. Жутчайшая пошлость и грязные намёки. Это не я. У меня нет никакого кола в штанах. Нет, я не мог всего этого написать. Поверх дикторского голоса слышен смех Ольги с кухни. Ей опять всё это нравится. Покрасневшие смайлики.

Затишье.

Вслушиваюсь в дребезжание телевизора. Снова о маньяке. Оглядываюсь через стекло в комнату, там появляется Ольга с довольной физиономией, очки радостно отбрасывают блики люстры. Замечает, что смотрю на неё:

— Слышишь? Поймали-таки тебя! – и ржёт, даже ладонью не прикрывается. А что ржёт-то? Ощущаю раздражение, странная она. Стоит посреди комнаты и ржёт. Совсем некрасивая.

— Почему меня? Не понял, – она сбавляет звук, потому что уже невыносимо, это правда.

— Ну, ты же сам шутил, что маньяком легко можешь оказаться ты. Пугал меня каждый раз, как домой провожать. Да и смотри. Похож ведь.

Панель телевизора тонкая, поэтому его легко повернуть в мою сторону. Там неприятная рожа с реденькой козлиной бородой и такой же лохматой башкой, как у меня или у Игоря. Выталкиваю улыбку, сдерживая приступ рвоты. Как смешно! Вылитый! Ольга скрывается в двери на кухню. Экран телевизора так и развёрнут ко мне. Там снова диктор, тихий звук и ничего не разобрать отсюда. Видимо, всё ещё обо «мне».

Дрожит мобильник, а мне уже жарко от ярости. И на хрена я нож с собой взял на балкон? От меня сообщение: «Выходи ко мне, тебе понравиться сюрприз». Покрасневшие смайлики в ответ. Ни одного слова. Одни грёбанные тупые колобки.

Это не мог написать я. Точно не я! Идиотская орфографическая ошибка. Младшие классы. Снова бросает в дрожь. Да что за бред такой? Налегаю животом на перила. Смотрю вниз. Где Она? Нужно сменить пароль. Как Она это сделала? Ору в темноту:

— Где ты?! Что ты делаешь?! Психопатка!

Похоже, что я совсем спятил. Сейчас придёт Ольга и вызовет скорую. Она и правда появляется в балконной двери в лифчике и лосинах:

— Здесь я. Ты пьяный что ли? Чего орёшь, дурачок?

— Хотел показать кое-что. Подойдёшь?

— Я уже поняла. Сейчас что-нибудь тёплое надену.

Пишу Ей смс: «ЕСЛИ ТЫ ВИДИШЬ МЕНЯ, ТО СМОТРИ, ЧТО ТЫ НАДЕЛАЛА, СУКА!»

Отослать. Закурить ещё одну. Руки дрожат от ярости. Рукоятка ножа скользкая от пота. Я псих. Полный псих. В балконной двери опять Ольга. На ней моё пальто. Спрашиваю:

— Его точно поймали? Может, это просто подозреваемый?

— Не знаю. Думала тебе интересней. Я не слушала.

— Жаль. Дашь очки померить?

Она хехекает своим недобрым смехом, как будто я спросил её про рассказы или что там она пишет. Снимает аккуратно за дужку, протягивает. У меня пальцы все потные. Выхватываю неуклюже, пробую. Нет, не нулёвки. Но почти. Дрожит мобильник. Звонит Она! Не звонила и не писала. Сколько? Не знаю, двести дней или триста лет. Сколько прошло? Звонит! Молча отвечаю. Слышу родной враждебный любимый голос:

— Ты псих? Что это?

— Что?

— Ты знаешь!

— Что знаю?

Ольга берёт у меня сигарету из рук и затягивается. Щурит глаза от дыма. Ей идёт без очков. В трубке:

— Я дома! Что тебе надо?

— Хватит быть мной, – сцеживаю чуть не по буквам, как головастый первоклассник.

На это Ольга поворачивается, конечно. А кто бы не повернулся, услышав подобное? Абсурдная фраза. В трубке молчание. Торопливо говорю:

— Ладно, скоро буду, – отключаюсь.

Ольга затягивается:

— Кем ты скоро будешь?

Наконец, спросила что-то интересное, но так поздно, Ольга. Глаза болят, глядя через линзы. Точно не нулёвки. С чего вообще я взял, что нулёвки? Неужели без них ей совсем не видно ножа?

Ладони стали совсем сухие. Поудобней обхватить рукоятку. Просто подозреваемый? Просто немного похож на меня? Просто псих – это я? Просто вопросы или утверждения? И где этот дебильный грузовик, когда он так нужен?

* * *

Среда или вторник. Ольга не пришла. «Болеет», – сказала секретарша, хоть и не следит за ней. Странно. Меня мучит тупое предчувствие беды. Нет, неправильно. Я осознанно двигаюсь к беде и ловлю кайф с этого. Да, так верно. Полный кайф дрейфующего кораблика. Сколько меня держит это состояние? Сегодня вторник или среда? Верчусь в кресле, взгляд залип в окно. Там дождь со снегом борются.

— Пойдём, поговорим, – директор мне. Ну, пойдём.

Встаю, оглядываю остальных в отделе. Встречаю Гошин взгляд. Глазами: «Посмотрим». Кивает: «Ясно». Такое уже было. Подобная беседа со мной. Это типа, как путь к эшафоту. Всем всё ясно. Так у нас увольняют. Иду-смотрю в седой затылок. Всегда ровно подстрижен и прочёсан. Пару месяцев назад я шёл также, размышляя о том же. Их не поймёшь. Да кого вообще поймёшь? Мне скучно и мерзко сегодня. Заходим в переговорную. Комната со столом по центру, шесть стульев. Сесть друг против друга. Руки на стол. Говорит как всегда гладким голосом:

— Я не жду от тебя чистосердечного признания. Я просто не могу понять, зачем тебе это?

Смотрю в окно. Это тема двухмесячной давности. Моё шпионство. Утечка информации. «У меня есть факты, доказывающие, что это ты». Да, детка. Высокий уровень доступа. За окном дождь со снегом борются. Серое небо без неровностей. Какая нахрен утечка? Посмотрите хотя бы за окно, если не видите это на моём лице. Моё лицо серее неба! Вы хоть раз спросили о моих проблемах, вообще о делах? «Эй, как твои дела? Лучше всех!» Именно так и надо отвечать, добавляя концовку погорячее.

Вслух:

— Например?

Директор молчит. Возможно, ему не нравится моё мрачное спокойствие. Боится взорваться, если начнёт говорить. Разнесёт кулаком стол, растреплется аккуратная причёска. День будет испорчен. А может у него девочка-финансист в голове крутится и не даёт спокойно сидеть. Он сидит, молчит. Ему просто плевать на меня. Вот и всё.

Дрожит нога. Мобильник. Неловко доставать сейчас.

Странно, не помню когда выключил звук. Хотя, что тут странного?

* * *

Собирать вещи со стола. Ощущать мимолётные взгляды окружающих. Странно, ведь теперь и не поймёшь, кто из них меня понимает, а кто столкнул бы с балкона мимо проезжающего грузовика. Вроде дружил со всеми, но друзьями не обзавёлся. Мир хороших знакомых.

— Всё, всем пока.

Свалить отсюда навсегда. Как быстро всё разрешилось. Меньше часа. И всё время дрожала нога. Не отвечал. Некогда. Надо свалить. Резче. Вниз по спирали лестницы. Медленный снег за окном и белые тротуары.

Выйти на улицу. В левой руке два тяжеленных пакета с барахлом. Встряхнуться, выпрямиться, встать под снег. Надо покурить. Вытянуть сигарету. Правая рука в карман за зажигалкой. Пальцами нащупать носовой платок, в нём вечно всё запутывается. Вот и теперь, только не зажигалка это. Вытягиваю, держу перед собой. Платок зацепился, выпростался из кармана. Выскальзывает, валится на пол безобразной тряпкой. Стою, как умалишённый. К губам прилипла сигарета, мокнет фильтр, впитывая слюни.

Очки. Но чьи? Кажется, припоминаю. Что я сделал? Курить не хочется. Сминаю пачку, всё в труху и на пол, обсыпая платок табаком. Медленно вышагивать, оставляя следы на свежем снегу, удерживая очки в полусогнутой руке. Что я сделал? Мобильник! Двенадцать непринятых от Неё! Очки Её? Все оправы так похожи. Но как теперь спросить Её? Да и зачем…

Темнеет. Ольга так и не пришла. И не придёт. Плечи в снежинках, мокнут волосы, свисая патлами.

Что я наделал и что позабыл теперь? Всё прошло. Свобода. Всё что теперь надо – это начать новую жизнь. Всего одну. Рука опускает очки обратно в карман, вытягивает дрожащий мобильник из кармана джинс. Тринадцатый непринятый. Просто балуется. Удалить страницу из соцсети. Нет, бред. Просто забыть о Ней навсегда. Рассмешить Бога нелепым наречием.

Ладонь выпускает мобильник в белый пух. Теперь ты свободен, дружок. Отдыхай.

Сыплет снег, и я доподлинно знаю, что этой зимой он больше не растает, укроет мою бывшую трубку. В воздухе больше нет никакой сентиментальной осени. Радует внезапная очевидность всего предстоящего. Сколько надо успеть сегодня. Решения, созревшие стихийным скопом.

Медленный след на свежем снегу. Красивая у меня, оказывается, подошва.