Далеко ли до весны?

Глава 1

Ночь еще не наступила. Было что-то около девяти вечера — детское время.

Но вечер этот лег на город, как пушистый черный кот, темнота стояла ужасная, и лишь фонари с их нимбами указывали дорогу. До тех пор, пока не начался лес.

Впрочем, что возмущаться. Самый ранний вечер в году. Вроде бы.

Сколько я ни пытался запомнить, когда ночь наиболее длинная — на двадцать первое декабря, или на двадцать второе, или вообще на двадцать третье, так и не запомнил. Если когда-нибудь буду жить на острове, чтобы океан окружал его со всех сторон и солнце восходило над поверхностью воды и в ней же тонуло, не поленюсь — возьму секундомер и самолично выясню. Осознаю на всю оставшуюся жизнь, хотя мне, подозреваю, жить к тому времени останется уже недолго.

Но сейчас, пожалуйста, за верхушками сосен и берез неба почти не видно. Зато во всем великолепии представлены безграничные сугробы, через которые пробираешься, чтобы попасть на работу. Работу, которая никогда не становилась любимой. Года три или уже четыре назад взяли за красивые глазки и выразительную улыбку — в отдел розничных продаж, а что продаём, и сказать стыдно.

Единственный плюс — работа рядом с домом.

Один из многочисленных минусов — дорога до этого дома (или работы — сказал бы я, если бы был хоть немного ее фанатом), лежит через лес. Летом — красота, мозаика из света и тени, так однажды сказала та, что была мне важна, а я почему-то запомнил.

Зато зимой — вот такие испытания. Повезёт еще, если будешь идти один, по протоптанному. Но удача почти каждый раз отворачивается: вместо нее навстречу тебе идет человек, и тут уже либо ты окажешься в сугробе по колено, либо он.

Чаще я.

Когда весь день общаешься с клиентами, совсем никаких сил не остается любезничать или выяснять, у кого выше колени или физическая подготовка. Проще уступить.

А этим вечером я к тому же задержался на работе почти на час. У нашего маркетолога, зовут его Витёк, начал слишком громко гудеть ноутбук — тем самым, видимо, напрочь убивая вдохновение. А я, прежде чем опуститься до менеджера, работал в ремонте техники. Технику я любил, но платили там мало.

Дел было — на десять минут, почистить запылившийся вентилятор и поменять термопасту. Десять минут, как принято, затянулись. Не очень-то хотелось перемывать кости своим коллегам, тем более в диалоге с Витьком, но пришлось — рабочий долг.

Народу к девяти вечера снаружи почти не осталось.

Две трети дороги я преодолел в гордом одиночестве и тишине — не нашел сил даже надеть наушники. А в начале первой трети мне встретилась она.

Девчонка.

Слишком яркая для того, что творится вокруг.

На ней была шапка-ушанка. Первое, что я заметил. Розовая на невнятного цвета волосах — в лучших традициях детского сада. Следом в глаза бросился пуховик — белый и объемный, будто из-за утренней темноты вместо того, чтобы надеть куртку, она завернулась в одеяло. А ноги из-под него торчат тоненькие, в черных колготках, что ли, и сразу начинаешь сомневаться — как ей, такой худой, удается тащить такой огромный пуховик на себе?

Я отчего-то замедлился, зато она стремительно шла мне навстречу. И совсем ничего вокруг не замечала. На лицо падали глубокие тени, и из-за этого оно казалось то ли серьезным, то ли уставшим. Глаза опустила вниз. Потеряла, что ли, что-то? Что может беспокоить голову таких девчонок? Боюсь предположить. Учеба? Саморазвитие? Сколько ей — двадцать? В таком возрасте энтузиазма на подобные глупости еще хоть отбавляй.

Она заметила меня, когда между нами оставалось шага три. Подняла голову — глаза округлились. Глаза красивые, темные, и разрез необычный, напоминает что-то восточное. Мы застыли друг напротив друга, и я вдруг совсем забыл о том, что предпочитаю уступать дорогу.

А она, видимо, обладала похожими принципами.

Сорвалась с места еще резче, чем затормозила, и прыгнула прямиком в сугроб. А ботинки у нее были невысокие, не закрывали даже лодыжку и будто бы превосходили ногу размера на три. Застрянет ведь… Нагребет в ботинки снег, ноги промокнут, заболеет. И именно я, судя по всему, буду в этом виноват.

Она и вправду не удержалась. Пошатнулась. Схватилась за дерево, неведомым образом его качнув, и с веток прямо на розовую ушанку упало несколько снежинок. Я поспешил к ней, искренне желая помочь. Протянул ладонь — джентльмен недоделанный. Девчонка яростно замахала руками в зеленых варежках — отпугивает, что ли, как комара? Огромным физическим усилием (и, конечно, усилием воли, которое даже измерениям не поддается) она выпрыгнула из сугроба прямиком мне за спину. И помчалась дальше. Я даже сказать не успел ничего. Хотя — а что именно я должен был сказать?

Девчонка отдалялась, однако вещь ее осталась — понял через несколько секунд. Нечто оранжевое светилось в глубине сугроба так ярко, будто кто-то превзошел законы логики (вместе с законами физики и химии) и разжег огонь на снежном топливе. Я заглянул вглубь сугроба, будто в колодец. И обнаружил… перышко.

Оно приятно грело замерзшие руки — перчаток я никогда не носил. Идеально помещалось в ладонь, от подушечки среднего пальца и до запястья.

Захотелось блеснуть шутовским потенциалом и спросить — твои родители случайно живут не на птицефабрике?.. Тогда откуда у них такая… обернулся, но девчонки уже и след простыл, фонари не вылавливали огромный пуховик на тонких ножках.

Рукодельница, наверное, раз с перьями. Тогда понятно, почему такая странная.

Может, стоит пойти за ней? Нет, уже бессмысленно. Подумал бы раньше — пожалуй, успел бы нагнать. А теперь пытаться — зря тратить силы.

Но, честное слово, если ее род в самом деле никак не связан с птицами, тогда почему она упорхнула так шустро, будто имела в запасе парочку крыльев?..

***

День, предшествующий тому самому вечеру, клянусь, оказался последним спокойным днем этой зимы.

На следующее утро не только всему отделу, но и всей нашей фирме стало известно, что и о ком я думаю — Витёк оказался самым обыкновенным треплом, хотя и продолжил зваться маркетологом. Так что, если раньше мы скидывались на доставку обеда вшестером, скромной компанией, то с этого момента все от меня отвернулись, и компания в первую очередь. Теперь, во-первых, обед проходил куда быстрее — ведь поговорить было совершенно не с кем. Во-вторых, он требовал с меня куда больше затрат. Причем брал не деньгами, а временем — я начал готовить сам, преимущественно макароны. Таскался с контейнером, как школьник.

В школе мне никогда не давали с собой обеды.

А спустя примерно неделю, накануне нового года, я узнал, что младшая сестра улетает в Италию. Ее мужу предложили выгодный контракт, и он отправляется покорять заграницу прямо сейчас. А сестра присоединится к нему в феврале.

Этот новый год мы отметили с ней вдвоем, как в старые добрые времена, когда родителей у нас уже не осталось, а мужа у нее еще не появилось. Болтали ночь напролет обо всяком, и она, как обычно, пыталась чему-то меня научить, как будто не я был старше ее (на три года), а она меня (на три столетия, как минимум). И в этот раз я даже честно слушал ее слова, потому что понимал — нескоро нам еще придется так вот сидеть, если вообще придется.

Далее, сразу после январских выходных, выяснилось, что у нас меняется начальник (уж не знаю, в Италию он умотал или еще куда, подробностей нам не сообщили). И каким бы не был раздолбаем наш предыдущий лидер (резался в игрушки на рабочем компьютере), с ним хотя бы чисто по-человечески можно было поговорить. Новый начальник сначала казался суровым и неприступным. Однако у этой крепости имелся тайный вход — прямиком к сердцу и премии за трудолюбие. Витёк отыскал его одним из первых и уже через пару недель стал старшим маркетологом. Не удивлюсь, если начальника подбирали специально под таких, как наш маркетолог. Перерос я уже пляски на задних лапках.

А в середине января я узнал, что замуж вышла моя бывшая девушка — главная бывшая, та самая, которая когда-то говорила про лес-мозаику. Стала чьей-то женой всего спустя восемь месяцев после нашего расставания. Не дождалась лета… Осознавать это было неожиданно больно. Да и расстались мы из-за глупости, отчего, может, и казалось иногда (особенно остро по пьяни), что и не расставались вовсе — просто долгое время молчим. Однако, если раньше я висел на линии ожидания, теперь трубку сбросили.

Сначала я решил, что проблема всех этих неприятностей во мне. Будто жизнь слишком долго находилась в одном состоянии — кристальном — и совсем никаким образом не менялась. Но вот кто-то легонько щелкнул по ней пальцем, жизнь начала трескаться, и верхняя оболочка вот-вот разрушится. А что внутри? Пустота? Раскалённая лава? Или птица…

Однако прошел весьма недолгий промежуток времени, и я понял — всё дело в злосчастном пере, которое я подобрал вот уже почти месяц назад и до сих пор таскаю в рюкзаке. Вижу всегда, когда вынимаю и складываю обратно контейнер, и каждый раз перо подсвечивает дно рюкзака не хуже фонарика — до сих пор не разрядилось.

Может, это была карма? Моя мама в свое время помешалась на ее законах. Что-то в духе — что сделаешь, за то потом и получишь. Причем награды не предусматривались — только наказания. Вдруг вселенной (или ее представителям, кто б знал наверняка) не понравилось, что я так легко присвоил себе чужое?

А то и вовсе — перо заговоренным было. Не думал, что однажды вспомню этот далекий эпизод своей жизни, но отец рассказывал, что подобрал мелкую купюру, когда я был еще младенцем. И я сразу же сильно заболел, так что денег из семейного бюджета убыло кратно больше. Отец у меня никогда не был суеверным, напротив, чересчур даже яростно отрицал то, что не видел собственными глазами. А в эту историю верил, иначе бы не рассказал. Говорил — не смей ничего подбирать, на заговоренное попадешь.

Учили, а ничего путного так и не выросло.

В общем, я решил вернуть вредоносное перо во что бы то ни стало.

С девчонкой, его обронившей, меня связывала лишь тропинка (путь от и путь до). Не то чтобы до своего великого осознания я ходил какими-то другими путями, но с того декабрьского вечера девчонка мне так и не попалась. Это, впрочем, не удивляло. Идти по тропинке — семь минут, я посчитал, и мои семь минут хождения совсем не должны стыковаться с ее.

Да и еще эта задержка на работе.

Ушел бы вовремя, может, и прежний начальник до сих пор бы оттачивал навыки геймерства, и сестра осталась на родине, и Лена бы не согласилась замуж выйти. Смешно…

Я стал покидать работу на полчаса позже. И преодолевал один и тот же маршрут три раза (если уставал за день или собирался готовить новую кастрюлю макарон) или четыре (при более благоприятных условиях). Эти хождения будто бы тоже стали частью моей работы. Телефон разрывался от радости — десять тысяч шагов, цель достигнута, продолжайте в том же духе!

И я продолжал — но птичка, видимо, улетела в более теплые края.

Если бы мне кто-нибудь сказал, что я с таким усердием буду разыскивать какую-то там девушку, я бы ни в жизнь не поверил. Не хочется размахивать своей уникальностью направо и налево, но девушек караулить мне прежде никогда не приходилось. Зато сам я стал однажды тем, кого вот так, по следам и тени, пытались нагнать.

Мелкий тогда был. Ну, как мелкий, — нежные семнадцать. Зацепил чем-то одноклассницу, и нет, радости от этого не испытывал. Она пришла к нам классе в восьмом и с самого начала была странной. Ни с кем не общалась, шугалась всех, и движения у неё были неестественные, резкие. А к концу десятого класса и вовсе сдвинулась. Началось всё с записки, где она признавалась мне в симпатии — мы с пацанами посмеялись. А потом она стала часами сидеть возле моего подъезда, сталкерить соцсети, искать возможность остаться наедине, и я начал чувствовать себя жертвой маньяка.

Клялась — ей нет смысла существовать, если мы не будем вместе. Обещала исполнить всякие страшные вещи, отвергни я ее чувства. Потом мы выпустились из школы, и я до сих пор не знаю, что с ней стало. Слышал краем уха, что отправили лечиться, если так, хорошо.

Стремно это все, на самом деле. Не осуждаю ту девчонку, что она испугалась. Если я не мог никак спастись от своей ровесницы, то что она противопоставила бы взрослому мужчине? Особенно если учесть, насколько такие девчонки на самом деле безобидны и тем самым привлекательны в глазах всех тех негодяев, за одного из которых она могла меня принять.

Что ж.

К началу весны моя жизнь вновь более-менее устаканилась. Конечно, она стала другой, но, пожалуй, мама бы мной гордилась, если бы до сих пор была жива. Готовлю, физически активен. Не сплетничаю, потому что не с кем. Даже сестра к концу февраля покинула город, в котором мы прожили всю нашу жизнь вместе, что уж говорить о коллегах.

Мама бы, наверное, расстроилась, когда узнала, что нас с сестрой разделяют теперь тысячи километров. Она учила, что нам нужно держаться друг за друга во что бы то ни стало, потому что однажды их с отцом не станет, а мы друг у друга останемся. Будто догадывалась о чем-то.

Я начал привыкать.

Решил, что вселенские испытания пройдены и внезапный подарок в виде фонарика для рюкзака я отработал. Девчонка так и не нашлась… ну и пусть? Ноги все равно преодолевали маршрут, к которому привыкли за последний зимний месяц. Туда и обратно, три раза, но уже не четыре.

Однако наступила весна…

Весна на то и весна, и всё великие изменения в моей жизни приходятся именно на нее. Чаще печальные. Весну каждый год надо именно что пережить, и, пока все вокруг радуются каждому испарившемуся сугробу и вылупившемуся листку, я отсчитываю дни до тех пор, когда наступит лето. Спалит всю эту свежесть в огненной печи.

Спустя неделю марта наш новый начальник решил подвести итоги двум месяцам работы (нашей, под его внимательным надзором). На каждой двери висела гордая вывеска — семинар! дата, время — и внезапно для всего коллектива выяснилось, что у нас имеется конференц-зал. Три на четыре, и все же.

В тесноте да не в обиде мы полтора часа разглядывали графики — ярко-красные, под цвет начальникового галстука. И параллельно листали ленты новостей в соцсетях, скрывая руки под столом, как школьники, которые пытаются списать. Слушать на серьезных щах этот бред было попросту невозможно.

К концу семинара стало веселее.

Начальник заявил (обращаясь к нам, менеджерам) — вы, продажники, работаете мало, а получаете много; и сообщил — со следующего месяца урезаем вам зарплату на миллион процентов, а если точнее, то почти вполовину. Никто не аплодировал, даже маркетологи.

Продажник здесь был только один, и это не я или кто-то из наших менеджеров.

Тринадцатого марта я подписал заявление об увольнении, по собственному.

Еще неделю отработал по договоренности, чтобы мне могли найти замену. Не нашли, да я и не сомневался, что никто не откликнется впаривать сантехнику за такие смешные деньги. Пускай начальник со своим шутовским галстуком проводит консультации по унитазам самостоятельно.

Двадцатого марта я вернулся с работы, самый последний раз, и рухнул на кровать. Груз ответственности, сброшенный с плеч, не выпрямил спину. Напротив, внезапно накатилась такая жуткая усталость, будто эти четыре года я проработал на вахте, по шестнадцать часов в день, без отпусков и выходных.

Рухнул, но уснуть не уснул. Думал.

Ведь мне уже двадцать семь. Двадцать семь!.. На этой работе, мастерски выглаживая рубашки и улыбаясь, когда делать этого совсем не хочется, я бы вывез еще лет пять, не больше.

Потом мне все равно пришлось бы заняться чем-то другим.

***

Зато я однажды и навсегда запомнил, когда устанавливается весеннее равноденствие. Двадцать первого марта. Когда окажусь на своем собственном острове, выкину секундомер в воду, как только дни пойдут на возрастание. Вместо этого найду пещеру, начну рисовать и зачеркивать палочки.

Двадцать первое марта.

У меня были сутки, целые свободные сутки, прежде чем я начну искать новую работу — финансовой подушки безопасности хватит, если повезет, месяца на полтора. И я отправился гулять, куда глядят глаза.

По привычке едва не свернул на родимую тропинку. И как теперь караулить девчонку? Возле бывшей работы появляться совсем не хочется — коллеги увидят из окна, засмеют, решат, что тоскую.

Поблизости была автобусная остановка, и я решил покинуть свой район, чего не делал, кажется, с прошлого года. Сел на первый знакомый автобус, проехал по привычному маршруту, заранее зная, какую остановку громкоговоритель объявит следующей. Дома мелькали за окнами, и на секунду подумалось — может, переехать в один из них? Наш район наполовину заполонен лесом. Хотя бы почувствую себя разумным человеком, а не снежным.

Перееду. Найду новую работу, подкоплю немного денег — и бывайте.

А вот и та остановка, на которой я выходил каждые два дня далекие три года назад, до того, как мы съехались. Лена жила здесь, вот в этом самом доме, выставившем спину к дорожной магистрали. Третий этаж, в ее спальне всегда было шумно, даже ночью. А сейчас от шума страдает кто-то другой, нежно-голубые шторы сменились скучными, серовато-белыми.

Теперь смысла нет ходить. Ее здесь уже давным-давно нет.

Когда мы встретились впервые, тоже была весна. Она сидела на лавочке за пару домов отсюда, возле кофейни. Держала в руках стаканчик кофе и тряслась, как осиновый лист. Коричневая шубка едва прикрывала спину, белые кудри повисли на спине, как дождик на новогодней ёлке, оставленной на божью волю у подъезда. Я спросил, все ли у нее в порядке, и если да, почему она не найдет в себе сообразительности перейти в более теплое место.

А она ответила, что абсолютно ничего не в порядке, и такое происходило еще много, много раз, — ничего никогда не было хорошо.

Вот и эти самые лавочки. И кофейня. Вывеску поменяли, но все еще работают. Мы много раз бывали здесь после того дня, свою месячную зарплату на благотворительность я точно оставил. Я платил за кофе, а она оставляла чаевые — так подсказывала хрупкая творческая душа. Слишком хрупкая и слишком творческая для всяких грубиянов…

Что-то почувствовав, я поднял глаза.

Машины проносились мимо, а дома замерли, примагниченные к цементу. Я видел всё это множество раз, но сейчас показалось — впервые.

Она шла мне навстречу.

Ну, то есть, не она, а она. Точно она, хотя весна определенно пошла девчонке-птичке к лицу. Она была без шапки, концы прямых светло-рыжих волос прятались под курткой. Куртка тоже стала другой, более приталенной, но все еще белой. Тонкие ноги скрывались за широкими штанами с расширениями книзу, ковбойскими.

Я шел к кофейне, а девчонка — от нее.

Мы на секунду встретились взглядами — я разглядел длинные изогнутые стрелки, пушистые ресницы и родинку под глазом, а потом девчонка оказалась за спиной.

Как-то совсем не так я представлял себе эту встречу. Точнее сказать, я в принципе себе ее не представлял. У меня была одна-единственная цель — встретить ее вновь, а что произойдет дальше… Может, бессознательно я и вовсе считал, что не увижусь с ней больше?

Но сейчас — хватило мгновения на раздумья, и я обернулся, готовый бежать следом, благо, за последнюю пару недель сугробы заметно уменьшились, хотя таять еще не начали. Однако бежать никуда не пришлось. Девчонка сидела на лавочке, гордо расправив плечи. И смотрела на меня, задрав подбородок.

Два шага — и я оказался напротив. Навис сверху. Какая же она все-таки тоненькая, а рост при этом высокий, ненамного ниже меня оказалась, когда прошла по расчищенному тротуару…

— Мало тебе пера было, решил целую птицу поймать, Иванушка?

Заявление оказалось громким. Так что лишние звуки не потребовались, и я молча сел по правую руку от нее. Девчонка повернулась ко мне полубоком, ладони сложены на коленях, пальцы длинные и тонкие, с острыми ноготками.

— Это замкнутый круг, — продолжила она. — Чем дальше, тем больше. Невесту затребуешь. Потом шелка-жемчуга для нее.

Я тоже развернулся, чтобы лучше ее видеть. Видеть видел, но все никак не мог уловить смысл.

Сама она вдаль смотрела, глаза большие и темные, а верхняя губа острая, с галкой, точно и вправду клювик.

— Сам себе царь, сам себе конь. Но в первую очередь, конечно, славный молодец. Для царя слишком молод, для коня — симпатичен. Чего молчишь? — И она впервые за все время заглянула мне в глаза.

— Откуда знаешь, как меня зовут?

Девчонка рассмеялась. Приятный смех, звонкий.

А я ведь и вправду Иванушка. Ваня. Валентина, Александр, Наташа, Я. Спасибо маме и ее безграничной фантазии. До появления старшей сестры оставалось еще три года, а мама уже знала, что она родится. И ее тоже учла, когда придумывала мое имя.

— Зачем обернулся? — спросила девчонка.

— Ты знала, что обернусь.

— Ну, знала. Много чего знаю.

Я потянул руку к плечу — благо, рюкзак оказался с собой. Думал зайти в магазин на обратном пути, пока есть какие-никакие деньги.

Перо слегка помялось за три месяца, но я понадеялся, что девчонка этого не заметит. Протянул ей потерю, и перо мягко осветило ее хрупкие ладони, зажгло в глазах коварные огоньки. Девчонка пощекотала щеку и вернула перо обратно, а я и принял от неожиданности.

— Не понравился подарок?

Рыжие волосы, рыжее перо и глаза теперь тоже рыжие.

— С того самого дня всё пошло наперекосяк, — признался я.

— Знаю, — она пожала плечами.

— Но почему?

— Птица счастья завтрашнего дня… слышал такую песню? Ну или голубь, к лапкам их привязывали записочки. Что, я считаю, совсем негуманно, — и покосилась на свои джинсы. Странное это было объяснение.

Я только сейчас заметил — но девчонка будто и сама светилась, вся целиком. Мы вдвоем находились в ореоле ее сияния.

— Птица счастья разве не синяя? — сам не знаю, почему мне всегда так представлялось.

Девчонка пожала плечами.

— А ты и вправду птица?

— Ну, видишь, — она посмотрела на меня недобро, и я мгновенно понял, что она никакая не птица, а ведьма, — у меня нет ни крыльев, ни хвоста. Если я птица, то явно какая-то дефектная. Еще у птиц нет зубов, — она широко улыбнулась. Зубы у девчонки были белые и ровные, и, если бы я в самом деле нуждался в жемчуге, то сейчас бы обрадовался — нашел.

А затем она напрочь опровергла собственные слова. Залезла под куртку и вытащила еще одно перышко. Чуть меньшего размера, с розовым отливом, светилось оно ничуть не хуже предыдущего.

Девчонка воткнула перо за ухо.

— А если бы не подобрал?

— Ничего страшного. В том смысле, это бы тебе не помогло.

— Так кто ты тогда?

— Я еще и пою плохо, — призналась зачем-то девчонка. — Так что я точно никакая не птица.

Она спрыгнула с лавочки и остановилась напротив меня.

— Я кого-нибудь другого искала. — Она притянула к себе мою руку (касание ее было горячим), сняла перо с волос и вложила его в ладонь, сомкнув кулак. — Удачи тебе, Иванушка.

— Глаза у тебя красивые, — пришел мой черед говорить невпопад.

— Я бы хотела тоже светлые.

Она исчезла так же внезапно, как и появилась. Аналогично прошлой нашей встрече. Я успел лишь моргнуть — а ее куртка уже слилась с сугробами, будто и не существовало девчонки никогда. А у меня теперь было два пера, что явно означало — колесо жизни продолжит раскручиваться.

Улица погрязла в оранжевом свете, и мне потребовалось много времени, чтобы понять, что никакое это не волшебство и даже не дурман — всего лишь закат. Невероятной красоты рыжий закат, раскинувшийся на все небо, бликующий в окнах и снежном мерцании.

Я раскрыл ладонь, только когда стало совсем холодно. Перо светилось, и закат по сравнению с ним казался блеклым, — в каждой руке у меня было по собственному солнцу.

Тоже мне, птица счастья.

Интересно, что произойдет, когда я встречу ее в следующий раз? А я отчего-то не сомневался, что встречу.