"Чужой рай"

Глава 1

ЧУЖОЙ РАЙ

На улице была уже непроглядная темень. Мы сидели за столиком возле окна, за соседним столиком перед выходом на террасу выпивали ещё какие-то люди. Хозяин маленькой таверны в горах принёс нам мясо на шампуре, размером больше похожем на рапиру, разлил нам по стаканам сладкую мадеру, и Иван продолжал свой рассказ: «Когда с Белого моря задует ветер, а на улице минус сорок, тут никакие стеклопакеты не спасают, этот собачий холод проникает везде. Даже с внутренней стороны стёкла покрываются льдом от конденсата с горячих батарей. И холодное яркое солнце ползёт зимой почти у самого горизонта. Когда мы в Мирном жили, из окна мой школы было видно, как ракеты из Плесецка в космос улетают.

А вообще-то я ведь помор, как и мой отец, дед и прадед, они всю жизнь у Северного моря прожили, и меня этим не испугаешь, я уже в десять лет помогал сети в Двинской губе ставить, а ты говоришь, что я оттуда сбежал!» – Иван потянулся к бутылке с мадерой и зачем-то долил в наши и так полные стаканы доверху. Я возразил: «Такого я не говорил!» Иван кивнул: «Да это я так, сам с собой говорю», – потом продолжил: «У меня, как младший родился, ну никак не могли справиться с разными простудами. То грипп какой-нибудь подхватит, то воспаление лёгких. И тогда принял я решение перебраться сюда, после того, как несколько лет назад во время путешествия познакомился здесь с одним парнем и он посоветовал перебираться.

Я тогда и думать об этом не собирался, но вот Савва с дочкой Фимой хворать всё время начали. Да и не только поэтому. Это, брат, Россия, её любить легче издалека. Смотри вот, наши почти все великие писатели переживали за Русь, любили её, но почему-то из-за бугра. У нас один злее другого, а тут они добрые все, приветливые, даже странно как-то. У нас чуть что – сразу в рожу, а здесь даже чуть что не бывает, только обидчивые очень по пустякам, но отходят быстро.

Первое время здесь несладко было, деньги, что заработал за все предыдущие годы – а их было немало – таяли, как снег под солнцем. Но постепенно стал ориентироваться в обстановке и кое-что стало получаться, недвижимостью начал приторговывать, туристов «окучивать» на экскурсии, что-то строить пытался, а ведь я в этом деле соображаю. Тут, конечно, не в Архангельске, где было всё схвачено и приплачено, а тут всем три семьи заправляют, высоко пробиться тяжело, но так, по чуть-чуть, на хлеб с маслом заработать стало получаться. Вот сейчас с женой откроем маленькую кондитерскую в самом центре города и, думаю, наши дела вообще в гору пойдут!» – он тяжело поднялся со стула: «Ладно, всё! Пора ехать!»

Я смотрел на него с интересом. Мы с ним были приятелями уже несколько лет благодаря случайному знакомству, когда я, услышав на Мадейре русскую речь, не смог удержаться и не поприветствовать своих соотечественников. Завязалась беседа: кто, откуда и какими путями здесь оказался, потом он предложил выпить за встречу земляков. А уже поздно вечером мы непонятно как очутились километров в тридцати от Фуншала высоко в горах у хозяина маленькой таверны. И сейчас, спустя три года, снова приехали сюда отведать местного жаренного на шампурах мяса.

Ростом Иван был под два метра, сложением походил на настоящего русского богатыря, которого судьба забросила за тридевять земель на остров Мадейра в поисках Жар-птицы, которая приносит счастье. Когда мы сели в машину, я поинтересовался: «А как тут полиция, не скрутит нас в таком виде за рулём?» На что Иван резонно ответил: «Они тут проверку на алкоголь не делают. По их мнению, в пьяном виде по здешним дорогам ездить невозможно!» С такими доводами полицейских невозможно было не согласиться, зная рельеф гористого острова.

Иван завёл машину, и мы стали осторожно спускаться с гор по серпантину узкой извилистой дороги к Фуншалу, выхватывая фарами из темноты, казалось, бездонные пропасти.

Утром я обычно просыпался ещё затемно. Но тут была другая история – совсем рядом строили новый отель, и рабочие уже с семи часов начинали принимать машины с бетоном, которые выстраивались в очередь перед стройкой как раз напротив окон моей квартиры и, тарахтя своими моторами, вынуждали открывать глаза. С одной стороны, это было плохо, а с другой – даже очень хорошо.

Я не валялся, как обычно, почти до обеда, а быстро принимал душ, злясь на шумную вентиляцию и, перекусив всухомятку, отправлялся на солнышко в уютное кафе на площадь в старом городе. И пусть на его вывеске была надпись «Чайный дом», тут подавали отличный эспрессо с agua da torneira (водой из-под крана). Эта была первая фраза на португальском, которой меня научили друзья, чтобы избежать лишних трат. Мне предложили на завтрак сэндвичи, сладкие булочки и разнообразно приготовленные яйца.

В такие мгновения я сам себе напоминал мокрого воробья, который, искупавшись в луже, сидит на её краю, потряхивая общипанными крыльями, и, прикрыв один глаз, нежится на солнышке. После первой чашки я заказывал вторую и растягивал эти тридцать грамм напитка со стаканом воды почти на час, что с алкоголем было бы невозможно. Тут на тебя не смотрел с раздражением официант, когда же ты, наконец, уберёшься, как частенько бывает у меня на родине. Он, наоборот, завязывал беседу сам, интересовался, откуда я, и когда узнавал, что в моих краях намело много снега, и в доказательство я показывал ему фотографии, он, поёживаясь, покачивал головой и говорил: «Как же у вас холодно!» Я же, в свою очередь, пытался представить это по-другому и врал: «Там красота неописуемая!» Тот только удивлённо округлял глаза: «Да? Надо же!» Хотя на самом деле я с ним полностью согласен и вижу красоту в белом снеге от безысходности. И мне гораздо приятней смотреть на цветущие здесь в изобилии стрельцы, свисающие со скал азалии и ещё много разных невероятно красивых цветов, названий которых я даже не знал.

Допив свой кофе, я отправляюсь побродить по старому городу. И где-то через час приземляюсь за столик в маленьком кафе. Здесь туристов нет, посетители одни местные. Отличить их не составляет труда, они все выглядят, как обычные служащие на континенте. В руках у многих свежая местная газета, которую можно купить не в киоске, а у газетчика на углу. Через его руку перевешивается стопка последних новостей на острове Мадейра, которые охотно покупают, особенно мужчины в возрасте, и с удовольствие перелистывают за чашечкой кофе.

Туристы с лайнеров сплошь в кроссовках и шортах с рюкзаками на плечах, они словно хозяева мира громко разговаривают между собой. Особенно этим отличаются англичане, перед ними идёт экскурсовод с понятым над головой вымпелом с названием их лайнера. Они проходят мимо по пешеходной улице к рынку, где будут восторгаться разделанной тушей громадного тунца, рыбы с телом змеи под названием эшпада и пестрым изобилием местных фруктов и овощей.

В этом кафе иноземцев, кроме меня, нет. Сюда я обычно заходил в середине дня выпить очередной отличный кофе, съесть сэндвич да поглазеть на прохожих. Некоторые местные женщины поражали своими формами – при невысоком росте они обладали нереально большими попами, которые обязательно подчёркивали обтягивающем чёрным трико. У мужчин, наверное, это должно было вызывать очень интимные фантазии. У меня же вызывало только огромное удивление, как можно было отрастить такое чудо и где можно купить такой размер трико.

Этот человек проходил мимо меня на костылях уже, наверное, с десяток раз и каждый раз я пытался не смотреть в его сторону. И всё равно невольно я украдкой наблюдал, как он волочит за собой искорёженную ногу, скрытую джинсовой тканью, громко стуча по каменной мостовой своими костылями. Его волосы, заплетённые в десяток косичек, уже давно не видели шампуня или просто чистой воды.

Признаюсь честно, когда я впервые попал в этот природный рай, мне казалось, что тут всё должно соответствовать здешней погоде. И вдруг появляется он, с со своими нелепыми косичками, на костылях с искорёженной ногой. Можно, конечно, смириться и не обращать на него внимания, спокойно попивая утренний эспрессо. Только если бы не стук его костылей. Однажды, проходя по набережной и любуясь парусниками, стоящими на рейде, я увидел его снова. Он перевешивался через парапет на набережной, поставив рядом свои костыли, и смотрел, как уходят в море пассажирские лайнеры, прощаясь протяжными, громкими гудками с Мадейрой. И наверное, мысленно он уплывал вместе с ними, туда, где каким-то чудом могла измениться вся его жизнь.

Иногда мне хотелось подойти к нему и подкинуть немного мелочи. Но меня удерживало выражение его лица – словно он был хозяином всего старого города вместе со всеми кафе, что в нем располагались. Я гадал, что с ним случилось, что привело его к такому бедственному положению – то ли это была авария, то ли страшная болезнь. Но независимо ни от чего он почему-то вызывал большое сочувствие и необъяснимое уважение к его трагедии.

Я никак не мог понять, почему местные нищие часто о чём-то спорят возле закрытых решёткой водостоков на пешеходной улице. Оказалось, что они зорким взглядом умудряются разглядеть под решёткой закатившиеся туда монеты. Для них это было чем-то вроде копилки, куда попадают монеты, выпавшие из карманов толп туристов, приплывших сюда на громадных лайнерах и пытающихся за один день ознакомится со всеми достопримечательностями и не замечающих эти мелкие потери. Они выпивали тут вёдра крепкого кофе, которое на континенте стоило намного дороже, запасались сладкой мадерой, наслаждались на дегустации местным напитком понча (смесь лимонного сока, мёда и рома), который шарахал по мозгам похлеще чистой водки, а потом отправлялись дальше через океан, восторгаясь чудесным островом.

Во всей Европе бушевала пандемия. Все местные жители закрывали лица масками, которые снимали, лишь присаживаясь выпить свой очередной кофе. Здесь же создавалось ощущение, что тут они не имеют никакого отношения к трагедии, разыгравшейся на континенте, и продолжают жить своей особенной размеренной жизнью. Только туристы с океанских лайнеров расхаживали, не прикрывая лиц, словно бессмертные боги.

Однажды вечером, прогуливаясь по молу к маяку, я вдруг услышал песню, звучащую, как мне показалось, из-под мола. Подойдя к краю, я увидел, как между громадными бетонными отбойниками волн, напоминающими противотанковые ежи, устроившись под ним от ветра, сидели несколько нищих горемык, и один из них затянул унылую песню на португальском языке. Я долго прислушивался к словам, пытаясь хоть что-то разобрать, и мне запомнились два слова из припева «Paraiso alienigena». Непонятные слова, словно заевшая пластинка, крутились у меня в голове. Вернувшись домой, в квартиру, которую я снимал в узком трёхэтажном доме на берегу речки почти у самого океана, я быстро взбежал по крутой лестнице, которая вполне могла видеть ещё ближайших потомков конкистадоров, открыв как можно быстрее двери, бросился искать словарь, чтобы узнать, что обозначают эти привязчивые два слова. Оказалось, что они пели про какой-то «чужой рай».

Вечером я отправился в знакомый бар на берегу. Тут подавали популярный коктейль понча и местный ром. Здешний ром мне не нравился ещё с первого приезда, по мне так редкая дрянь, наверное, Поэтому они и смешивали его с мёдом и лимонным соком, делая пончу. И на этот раз я обошёлся знакомой мне с давних времён водкой, на этикетке которой было имя какого-то дворянина времён российской империи. По тому, как она действовала на сознание, она совершенно ничем не отличалась от обычной «столичной» российского розлива.

Эту женщину с цветком, прикреплённым к резинке чулка почти у самого бедра, я встретил уже поздно вечером возле старой крепости, где можно было выпить дешевого вина и бесплатно полежать на бетонной пристани для рыбацких лодок. Она не цепляла прохожих предложением провести с ней несколько приятных мгновений, скорее это было приглашение вместе выпить, а там уж как пойдёт. Мы скользнули друг по другу взглядом, но между нами искра не пробежала, в итоге я в одиночестве быстро напился кислым, как уксус, вином, после чего на автопилоте отправился к себе на квартиру.

Утром, упираясь взглядом в потолок, я пытался восстановить вчерашний вечер. В моём слегка замутнённом сознании почему-то выплывал дурацкий цветок у женского бедра, сверкающий огнями лайнер, уходящий в океан, а в голове звучал мотив той песни из-под мола. Два слова о чужом рае впились в меня, заставляя думать об этой непонятной песне: «Где он и какой, этот чужой рай? Тут, на Мадейре? Или для них он там, куда приплывают лайнеры?»

Может быть, в следующей жизни мне предстоит лежать вот так на бетонной плите, поставив рядом свои костыли, и смотреть, как уходят в даль корабли, а он будет стоять за моей спиной и думать о том, о чём я думаю сейчас. И ему будет казаться, что неведомый рай находится как раз там, откуда я прибыл, а мне именно это место кажется раем.

Однажды я нашёл разбросанные монеты разного достоинства возле набережной. И мне почему-то показалось, что они должны принадлежать именно ему. Я долго бродил по центру Фуншала, пытаясь разыскать того парня с косичками. И когда я уже решил, что найду его завтра утром возле кафе, где я выпивал утренний кофе, вдруг увидел его недалеко от рыбного рынка, где он, полулежа, укладывал свои пожитки в два больших холщовых мешка. Если вначале я представлял себе с полной уверенностью, как дам ему подобранную мелочь, то тут немного растерялся. Но потом, собравшись, подошёл к нему и со словами на английском: «Вы знаете, это, наверное, ваши деньги!» пересыпал к нему в ладонь всю мелочь. В ответ он посмотрел на меня своими чёрными, как местная ночь, глазами, просто кивнул и сказал: «Спасибо! Может, и мои!»

Я ещё часто встречал его и когда пил утром кофе, и возле набережной, где он проводил почти каждый вечер, глядя на океан.

Когда наступает ночь, в дали океана зажигаются прожектора на промысловых шхунах. И они светят в глубину вод, где под двухсотметровой толщей воды обитает змееподобная рыба эшпада. И так продолжается почти до самого рассвета, а уже под утро перекупщики стоят возле пирса, чтобы доставить улов вовремя на рынок.

Я долго уговаривал рыбаков, чтобы меня взяли с собой в ночной рейс. Но мои просьбы были тщетны. Капитан с французским именем Марсель отказ объяснил одним: «А если вдруг утонешь? Такой грех на душу брать!? Недавно одну шхуну перевернуло набежавшей волной. С божьей помощью все живы остались. Через три дня их нашли миль за сто отсюда. Хорошо плот был добротный, не сдулся. Тут же волны у берега разгоняются, бывает, и до тридцати метров. Так что, парень, извини! Хочешь рыбу в подарок?» И он, смеясь, протянул мне змееголовое создание. Поблагодарив предложение, я благоразумно отказался.

Вечерами, сидя в кафе за столиком у самого обрыва, я видел далеко в океане эти заманчивые для рыб, как и для меня, огни прожекторов. И мысленно представлял, как бы я мог там порыбачить.

Когда мне представили Фёдора, первым впечатлением было, что парень сбежал на Мадейру от представителей закона. Короткая стрижка а-ля девяностые, под обтягивающей торс майкой, промокшей от пота, вырисовывались накачанные явно не на стройке мышцы, бицепсы рук создавали впечатление, словно он минуту назад опустил молот, поработав в кузне. На самом же деле он только что закончил раскапывать склон горы, где три дня подряд из-под нагромождения камней раздавался жалобный плачь котёнка. Все три дня он ворочал ломом глыбы, пытаясь высвободить бедолагу, которого бросила или потеряла мать кошка, но это ему так и не удалось. Тогда он стал оставлять возле места, где было слышно мяуканье, еду. Еда стала исчезать, как по волшебству, а сам виновник так и не показывался.

Оказалось, что Фёдор со мной из одного города на берегу Рижского залива, куда в своё время он перебрался из Омска. А уже потом, пятнадцать лет назад, переехал на этот остров вместе со всей семьёй. И вообще в последнее время мне стало казаться, что Рига – вроде перевалочной базы для россиян. В силу привычки они не могут сразу оторваться от родины, и в Риге им кажется, что они от неё совсем близко, только руку протяни. Попривыкнут тут некоторое время и только потом начинают продвигаться дальше на Запад.

У него в доме оказалась уникальная лаборатория, где он проводил опыты по обогащению мазута, пытаясь добиться минимального выброса вредных веществ в атмосферу. Он подробно мне объяснял, что к чему, рассказывая про специальные резервуары, где происходит обогащение смесей. А я с умным видом прикидывался, что всё понимаю. После экскурсии по его небольшому дому, большую часть которого занимала лаборатория, мы отправились на машине к берегу океана.

Дорога, по которой мы спускались вниз между пальмовых рощ, была настолько узка и полога, что казалось, ещё немного – и машина просто сорвётся вниз и повиснет на пальмах между тяжёлыми гроздьями бананов. И я никак не мог понять, как его машина-букашка «Смарт» сможет по этой дороге взобраться наверх на обратном пути. По манере его езды было видно, что он далеко не новичок рулить по местным серпантинам, от которых перехватывало дыхание.

Фёдор остановился почти над самым обрывом, и мы вышли из машины. Потом он повёл меня по узкой, скользкой тропе над бурлящим внизу прибоем, который заставлял камни играть однотонную шуршащую мелодию. Вскоре мы оказались на просторной террасе с маленькой часовней и большим домом, за которым на склоне раскинулась пальмовая роща. Тут он остановился и показал на весь простор, открывающийся перед нами: «Вот моя мечта! Я обязательно заработаю на своих проектах несколько миллиардов. Хочу купить всё это место и создать здесь коммуну из единомышленников. Кто-то будет заниматься сельским хозяйством, кто-то животноводством, каждый тем, что поможет коммуне развиваться. И вообще забрать из Латвии всех, кого там унижали в последние годы, всех русскоязычных, дам каждому подъемных денег, тысяч по пятьдесят, и перевезу их сюда на остров, чтобы могли начать новую, достойную жизнь!»

Он говорил с воодушевлением, взгляд его был устремлен куда-то за горизонт, словно он там видел всех тех людей, которых хотел перевезти сюда. В тот момент он мне напомнил героя романа Жюля Верна капитана Немо, который мечтал сделать такую же страну из обиженных и оскорблённых. Ему бы ещё только подводную лодку построить… Этот человек слишком отличался от всех остальных, с кем я сталкивался в последнее время. Обычно мерило всего у наших современников – деньги, и почти никто не говорит о счастье для других людей.

На обратном пути вопреки моим опасениям машина с лёгкостью взбиралась по дороге наверх к основной трассе. А уже там Фёдор вжал акселератор в пол, и мы на полной скорости понеслись в Фуншал.

Прощаясь возле моего скромного жилища в центре старого города, он был ещё весь в мыслях о своей будущей коммуне и сказал вслух как бы сам себе: «Конечно, алкоголь в этом поселении будет запрещён!» Хоть я и не собирался принимать участие в его проекте, тут мне и вовсе стало ясно, что для меня он закрыт.

На следующий день, исходив весь город вдоль и поперёк по знакомым мне издавна улицам, напившись крепкого кофе, отправился в парк напротив порта и растянулся там на траве, подставив лицо приятному зимнему солнцу, с содроганием представляя, что у меня дома снега навалило уже по колено.

Открыв глаза, я увидел, как по верхушкам пальм скользит ветер, заставляя их громадные листья бесшумно трепетать, подобно флагам. И сразу представил себе, как при таком ветре шумели бы наши клёны и берёзы или даже сосна своими пушистыми иголками. Рядом со мной на траве мальчишки играли в футбол в одинаковых майках с одинаковым номером семь и именем самого известного футболиста в Португалии, который родился на Мадейре.

Я сразу представил себе, как у меня на родине сейчас мальчишки носятся на коньках, гоняя шайбу по залитому во дворе ледовому полю или по замершей реке. Или бегут на лыжах по лесу, где от мороза потрескивают деревья, а солнце ослепительно ярко светит низко у горизонта, просачиваясь между сосен и подсвечивая дымку над самым снегом. И тут же вспоминаю, что в последнее время вместо белого снега с неба льёт холодный дождь, и всё вокруг выглядит чёрным и безнадёжным. А если и выпадет снег, то продержится от силы неделю, а потом растает за один день. И ты не сможешь, как здесь, среди зимы насладиться чашечкой кофе за столиком на улице, твой удел – смотреть через окно в эту грустную черноту и ждать прихода весны, попивая горячий чай вприкуску с ароматным вареньем, что ещё летом наварила мама. Но всё же и в этом ожидании, если очень постараться, можно найти что-то хорошее. После жёлто-красной осени все ждут снега и католического Рождества, после которого начинает прибавляться день, потом приходит Новый год, а за ним и православное Рождество, дальше идёт старый Новый год, а там уже и до весны рукой подать. И так из года в год.

Зазвонил телефон, оторвав меня от раздумий и наслаждения теплом. Звонила моя знакомая из Латвии. Сам не знаю, что меня дёрнуло нахваливать Мадейру, в то время когда она там явно мёрзла на своём хуторе под Ригой, и говорить, что надо переезжать сюда из этой жопы. На что она мне заявила: «Я патриотка и хочу, когда придёт время, умереть на своей Родине!» На мгновение я замолчал под тяжестью слов патриотки. Окинул взглядом цветущий вокруг меня мир, пацанов, пинающих мяч, счастливую парочку на скамейке с букетиком неизвестных мне цветов, гордых лебедей в парковом пруду, довольных жизнью пожилых людей, сидящих в кафе за бокалом вина, и ответил: «Не могу с тобой не согласится. Лучше умереть в говне, чем в этом раю! Будет не так обидно!» Она почему-то положила трубку.

Вечером я опять сидел за столиком возле обрыва и смотрел, как величественно уходит в океан, сверкая огнями, лайнер «Queen Mari 2», прощаясь с островом долгими басовитыми гудками. Кисло-сладкая понча не будила полёт фантазии и сподвигала на приключения, как наша русская водочка, когда ты можешь сорваться с места и скрыться в неизвестном даже для самого себя направлении. А наутро будешь долго думать, куда же тебя всё-таки занесло. Эта смесь, как гвоздём, прибивала все мысли, желание куда-то двигаться, о чём-то думать, и ты просто смотришь вдаль с пустой головой. Наверное, так йоги и достигают просветления, сидя всю жизнь в позе лотоса, очищая разум от повседневности. А местные ребята пошли другим путём и изобрели пончу, которая очищала разум в несколько приёмов за один вечер, и вдобавок увеличили продолжительность жизни на острове почти до девяноста лет. Пошла уже третья неделя моего пребывания на Мадейре, разум очистился, но просветление так и не наступило.

На следующий день мне нежданно позвонил Фёдор: «Привет! Хочу тебе показать лавр, под которым я медитирую. Ему полторы тысячи лет!» Хотя у меня на день были другие планы, отказываться от такого предложения было глупо, тем более что его машина была уже возле подъезда моего дома. Натянув шорты и майку, я почти скатился по крутой лестнице, и через десять минут мы уже выезжали из города.

– Мы едем в сторону Пику-Риву, у нас же тут несколько климатических зон, бывает, на самом верху снег идёт, а внизу купаться можно! Знаешь это место? – спросил Фёдор. Я кивнул:

– Был на той горе, и не раз, я же тут не новичок!

– А про лавр знаешь?

– Даже не слышал!

– Ну, тогда я не зря приехал!

По дороге через эвкалиптовый лес он остановил на крутом узком повороте машину, выскочил из неё, быстро подбежал к молодому эвкалипту, сорвал пару листиков и вернулся в машину, протянув один листик мне: «Вот, возьми, как следует разомни и засунь в каждую ноздрю, а потом дыши только носом пять минут!» Я в точности выполнил его указание, и после первого вдоха голова приятно закружилась от аромата эвкалипта. Ощущение было невероятное, голова просветлела, и по груди разлилось тепло.

Лавр рос на возвышенности в отдалении от всех других, словно сидел на троне, раскинув во все стороны свои ветви, покрытые густой листвой. Тут наверху недавно прошёл дождь, и запах гигантского лавра разлился по всей округе. Он был явно коронованным природой царём всего острова. Постоянно набегающий ветер по ущелью, идущему от океана, заставлял шелестеть его ярко-зелёную листву. И она словно рассказывала, что происходило здесь со времён доколумбовой эпохи и какой здесь был рай без людей, как потом погибли зелёные подданные во время великого пожара, специально устроенного неразумными первооткрывателями, чтобы проникнуть вглубь острова. И как чудом удалось уцелеть царю.

«Я приезжаю сюда медитировать, как в своё время делал дома под росшим на поляне в лесу дубом. Конечно, у дуба сила необыкновенная, он даже зимой в мороз тепло отдаёт, если его обнять. Но и этот старичок тоже силён!» – Фёдор уселся в позе лотоса под лавром-патриархом и закрыл глаза, а я же отошёл в сторону и издали наблюдал, размышляя, о чём он думает с закрытыми глазами: может, представляет, что сидит под дубом там, в лесу на опушке, где родной дом? Или пытается достичь просветления, чтобы найти новый путь к своим исследованиям или даже помочь людям?

На обратном пути мы снова проехали через эвкалиптовый лес, где я вновь вдохнул живой аромат его листа, потом спустились к роще из пальм.

– И вправду, словно рай – пальмы, сосны, эвкалипты, цветы! Нереально! Хорошее место ты выбрал для своих исканий! – с ноткой зависти сказал я. Фёдор не сразу ответил, пожал плечами и, оторвав взгляд от дороги, посмотрел на меня:

– Знаешь, ведь красоту природы и у нас дома можно найти. Свой дуб на поляне я часто вспоминаю, такого красавца тут и рядом нет! – и потом подтвердил слова, которые я слышал от Ивана: – Тут люди другие. Они добрые! В них нет никчемной, бессмысленной злобы друг на друга. Вот у Ивана дети в школу ходят, там узнали, что они из России переехали, так к Рождеству разучили в школьном хоре песню на русском языке, чтобы его ребятам сюрприз сделать! Я сам был в школе, когда они исполняли. Комок в горле стоял. Чтобы наши так к своим иммигрантам относились, или у вас там в Латвии! Да за такую страну жизнь отдать можно, если в ней так к тебе относятся! А ты говоришь – рай. Здесь рай в другом!

Мы поставили машину на стоянке недалеко от площадки, где молодёжь гоняла на скейтах, развлекаясь, накачивала мышцы возле тренажёров. И пошли в моё любимое кафе у обрыва. Я, как обычно, заказал пончу, а Фёдор колу. Мы почти не говорили, так, перекинемся незначительными фразами и смотрим в даль океана, куда обычно в это время уходят лайнеры. Да и о чём тут говорить, когда можно просто вместе молчать.

И тут я заметил, что на скамейке в маленькой открытой беседке рядом с кафе сидит тот бомж с косичками, что каждый раз во время моего утреннего эспрессо стуком своих костылей заставлял меня чувствовать, словно я перед ним в чем-то виноват. Рядом с ним – всё его имущество в двух холщёвых мешках, а в руке то ли бутылка пива, то ли ещё что. Поймав мой взгляд, Фёдор заметил: «Вон тот парень, на которого ты смотришь, вроде с нашего Востока. Иногда мне кажется, что он по-нашему говорит, только «шлангом» прикидывается. Тут много таких, они косят под местных, чтобы легче деньги выпрашивать. Этот-то ясно – калека, а у остальных здоровья не занимать, те просто бомжи, им тут легче живётся – морозов нет, как у нас, вино дешёвое, им в кайф. Даже из Туркменистана есть пришлые, их сюда на стройку дорог завезли тоже, а после стройки кто смог – остался, те вообще как братья родные на местных похожи. Туристы щедрые бывают, этим они и пользуются. Хотя впечатление от острова портят… Много их тут развелось… Конечно, во время нынешней пандемии-эпидемии лучше уж тут, на солнышке. – Он немного помолчал и потом продолжил, как бы рассуждая сам с собой вслух. – Вот смотри, тут на острове пенсионеров развелось тьма, бабла у них немерено, многим за восемьдесят, жрут горстями таблетки и цепляются за эту жизнь своими жёлтыми от старости ногтями так, что ещё немного – и от этих когтей на земле борозды останутся. Вроде все сделал на Земле человек и пора восвояси отправляться. Так нет, надо ещё тут воздух попортить своим недержанием. Прививки от вируса отслужившему генофонду в первую очередь сделали. Вот говорят, что коровы нарушают своим пездежом атмосферу, а эти просто ангелы небесные, кислородом бздят. Наверное, так и мы будем цепляться, когда время придёт. Рано или поздно они отправятся на небеса, в райские кущи, ну, правда, не все, кто куда… Погостят там, а потом придёт время, и решит Всевышний, что их души надо снова отправить на землю. Так они и там, наверное, снова вопьются своими бестелесными когтями, чтобы не начинать бесконечный жизненный круг. Привыкает человек к хорошему, да, в общем, к плохому тоже, и ему кажется, что так и должно быть. Так и этому парню – ему кажется, что его рай здесь! – И он кивнул в сторону беседки. – Хотя у него всё по-другому. Он может о чём-то мечтать, но у него мечты будут совсем приземлённые и сиюминутные, а о другом ему мечтать нельзя, иначе его существование превратится в ад, и вряд ли он сможет жить. Поэтому он идёт на костылях по нашему миру подобно зашоренному мулу неизвестно куда и зачем».

Когда мы уже собрались по домам, я специально прошёл мимо той беседки и интереса ради поздоровался: «Добрый вечер!» Парень посмотрел на меня удивлённо, усмехнулся и ответил: «Здоровеньки булы!» Мы с Фёдором засмеялись и стали спускаться по скользкой от прошедшего лёгкого дождя улице к центру города.

Через пару дней, перед самым отъездом, я опять видел того парня с косичками на молу возле причала. И он снова смотрел вдаль вслед уходящим лайнерам. Но я уже понимал, что он, возможно, думает о своём доме, откуда сюда неизвестно как попал, и наверное, мечтает туда вернуться, а может, и нет.

Ивана часто видеть мне не удавалось, он помогал своей жене Ольге открывать маленькую кондитерскую в центре старого города. У нее был кулинарный талант, какой редко можно встретить среди современных женщин. И если бы мне кто-то сказал, что эта миниатюрная, хрупкая женщина с ласковым взглядом в холодном Архангельске была следователем по особо важным делам, я бы ни за что не поверил. Там, на Севере, она «паковала» страшных преступников на долгие сроки, а тут она упаковывала в изящные коробочки красивый зефир и невероятно вкусные пирожные. Её белоснежный халат и накрахмаленный колпак на голове, казалось, шёл ей намного лучше, чем форма майора полиции. В семье она, несомненно, была стержнем и, несмотря на то, что она беспрекословно подчинялась своему мужу на людях, мне казалось, что в семейном кругу рулит она и там ей подчиняются все.

Однажды я показал ей присланную мне фотографию, на которой были горы снега в нашем прибалтийском городе. Она долго её рассматривала, а потом сказала: «Как же я соскучилась по снегу!» – и добавила: «А ты знаешь, ведь Савва никогда не видел снега! Хорошо бы как-нибудь его отвезти показать!» На что я сразу пригласил их приехать к нам. Но она посмотрела на меня своими тёплыми и очень умными глазами: «Я хочу показать ему наш, архангельский!»

Даже не знаю, зачем я спросил: «Не жалеешь, что уехала?» Она улыбнулась мне в ответ: «Посмотри, тут всегда весна! Люди добрые, приветливые. Мы вот там, дома, всё время о Боге говорим, а у людей внутри злобы через край. И не хотела я, чтобы Ваню застрелили возле подъезда какие-нибудь конкуренты. Для меня тут хоть и чужой, но всё же немного рай!» И я сразу вспомнил ту песню, что слышал из-под мола среди бетонных ежей про «Чужой рай».

На следующий день я смотрел через иллюминатор самолёта на белые поля под его крылом, застывшее море и ждал, когда окажусь в этом холодном, снежном, но своём мире.