Чужой почерк

Чужой почерк

«Девятое января», — прочла она.

Вероника поднесла лист к лампе. На сгибе бумага потемнела, и единица в обозначении месяца почти сливалась с пятном. Она расправила её ногтем. Девять. Ноль один. Две тысячи двадцать шестой.

Внизу было написано: «Твой Сергей».

Она уже прочла письмо, прежде чем заметила дату. Прочла медленно, узнавая знакомое обращение, и на несколько мгновений сумела представить, как он сидит где-то, склонив голову к правому плечу. Так Сергей сидел за маленьким кухонным столом, когда подписывал открытки и сердился, что готовое поздравление не оставило места для своих слов.

Ника, когда вернусь, расскажи мне один свой день. С самого утра. Что делала, на кого сердилась, где устала. Я всё спрашивал: как вы? Ты говорила: нормально. И я начинал про себя. А теперь мне очень надо знать, как у вас бывает, когда меня нет.

Вероника провела пальцем по нижнему краю листа. Бумага была шероховатой, будто её долго носили у самого тела.

Почерк она знала. Несколько прежних писем Сергей диктовал Андрею Белову; в одном прошлогоднем приписал сам: «За почерк отвечаю не я. Белов записывал». Вероника тогда смеялась: в чужой аккуратной записи он всё равно успел зачеркнуть слово и вписать сверху своё.

Сейчас в письме ничего не было зачёркнуто.

Из соседней комнаты донёсся короткий стук: Маша рассыпала карандаши. Вероника хотела сказать, чтобы она подождала, пока мама освободит стол, но забыла начало фразы.

Сергей погиб второго ноября.

Число уже столько раз произнесли при ней, что оно перестало быть датой. Оно стояло в бумагах, прозвучало у закрытого гроба, было напечатано рядом с годом его рождения. Она знала его так же твёрдо, как номер собственного дома.

Между вторым ноября и этим листом лежало больше двух месяцев.

Она перевернула письмо. На обороте продолжалась та же ровная строка. Потом снова посмотрела на подпись.

— Мам, мне сюда можно?

Маша остановилась в дверях с альбомом под мышкой.

— Сейчас.

Вероника собрала документы в одну сторону, а письма стала раскладывать перед собой. Октябрьские положила слева. Ноябрьские — рядом. Потом декабрьские.

Для январских пришлось отодвинуть собственную чашку.

* * *

Первого ноября 2025 года Сергей спорил с дочерью на расстоянии.

— Она нарисовала синюю кошку. А учительница сказала — так не бывает.

Он сидел на перевёрнутом ящике и держал между коленями лист, чтобы тот не скользил с узкой дощечки. Над правой бровью у него темнела полоса грязи. Андрей видел её уже полчаса и всё собирался сказать, но Сергей то наклонялся над письмом, то начинал что-нибудь рассказывать, и удобная минута уходила.

— Напиши, что в рисунке цвет может быть условным, — предложил Андрей.

Сергей поднял на него глаза.

— Ей восемь, Белов.

— В восемь это тоже можно объяснить.

— Можно. Только зачем мне так писать? Я ей скажу: пусть будет синяя, если нравится. Она же не на продажу эту кошку красит.

Он отложил лист, встал и потянулся за курткой. Швы на рукаве были неровные: неделю назад Сергей зашил его сам, пока Андрей записывал под диктовку обращение к Маше. Это письмо всё ещё лежало в пакете вместе с двумя другими. Передать их пока не получилось. Сергей не любил, когда домашнее, однажды сказанное по телефону, исчезало после отбоя. Нике тоже нравилась бумага. Она хранила даже его короткую записку из роддома, на обороте которой он подсчитал, сколько нужно пелёнок, и ошибся в умножении.

— Где у тебя это самое письмо? — спросил он.

Андрей подал пакет.

Сергей нашёл лист от двадцать пятого октября, прочёл несколько строк и хмыкнул.

— «Будь послушной». Это ты добавил?

— Ты сказал — маму слушай.

— Маму. А ты всех сюда записал. У неё и так любителей покомандовать полный класс.

Он присел обратно, осторожно зачеркнул два слова и надписал свои. Бумага тихо зашуршала под ладонью.

Андрей смотрел на его пальцы. На большом зажила трещина, оставив тёмный узкий след. Друг писал медленно, сильно нажимал на ручку; в словах всегда было какое-то движение вперёд, словно буквы мешали друг другу добраться до края.

— Ты матери своей написал? — спросил Сергей, не поднимая головы.

— Сообщил, что всё нормально.

— Это ты мне тоже каждый день сообщаешь.

— Ей достаточно.

Сергей помолчал.

— Ты у неё спрашивал?

Андрей потянулся к кружке. Вода успела остыть. Он выпил и поставил её чуть громче, чем хотел.

— Ты лучше своё допиши.

— Допишу. Моя хотя бы знает, из-за чего на меня злиться.

Сергей перегнул лист. Из-под пальцев появилась дата: первое ноября. Он начал писать жене ещё днём и теперь возвращался к строчке про её курсы. Андрей слышал об этих курсах несколько раз. Вероника работала в библиотеке, хотела учиться редактуре, а Сергей сгоряча сказал по телефону, что сейчас не время ещё и за учёбу платить. Потом ходил злой, объяснял, что имел в виду совсем другое, и постепенно перестал объяснять.

— Написал? — спросил Андрей.

— Что?

— Что был неправ.

— Я написал про курсы.

— Это не совсем одно и то же.

Сергей посмотрел на него внимательнее. Потом снова склонился над листом.

Они знали друг друга четырнадцать лет. Андрей помнил друга худым курсантом с нелепо большим воротником, помнил, как тот учил на ходу, сердился на непонятное и не уходил, пока не разбирался. На втором курсе Андрей однажды растерялся у доски и не смог ответить на вопрос, ответ на который знал. После занятий Сергей остался с ним в пустом классе. Сидел на первой парте, требовал начинать заново, перебивал невпопад. Андрей разозлился, заговорил, и только потом понял, чего тот добивался.

Были и другие случаи. Важные, неловкие, давно переставшие требовать благодарности. Теперь оба служили в одной бригаде спецназа. За год на фронте к общей памяти прибавились вещи, о которых они говорили скупо. Иногда Андрей узнавал в Сергее прежнего мальчишку по одной усмешке, и становилось легче переносить его упрямство.

Сергей дописал, прочёл про себя и убрал ручку.

— Ты грязь сотри, — сказал наконец Андрей. — Над бровью.

— Где?

Он провёл по лицу тыльной стороной ладони и только размазал.

Андрей намочил край тряпки, протянул ему.

— Дай сюда, — нетерпеливо сказал Сергей, но тряпку взял.

Потом они проверили записи, обменялись тем, что нужно было передать по связи. В паузе Сергей достал сложенную фотографию. Края её были заклеены прозрачной лентой. На ней Маша морщилась от солнца, а Вероника придерживала ей волосы у самого лица. Андрей видел этот снимок раньше. Каждый раз ему казалось, что ещё мгновение — и женщина отпустит прядь, заслонит глаза ладонью или скажет фотографирующему мужу, чтобы он перестал тянуть.

Сергей посмотрел на снимок и положил обратно.

— Она на тебя похожа, — сказал Андрей.

— Кто?

— Машка.

— Когда упрямится — на мать.

Сергей улыбнулся. Через минуту он уже возился с застёжкой, которая не хотела сходиться на разбухшей ткани, и тихо ругался себе под нос.

* * *

К утру второго ноября стало ясно: их разведывательная двойка отрезана от своих.

Они ещё разговаривали так, будто задержка окажется короткой. Уточняли обстановку, передавали сведения, ждали ответа. Андрей сердился на сырые стены, на собственный кашель, на то, как Сергей несколько раз переспрашивал уже сказанное. Ночью почти не спали. Усталость придавала любому чужому слову лишний вес.

Сергей начал новый лист Маше. Написал несколько строк и остановился на полуслове: понадобилось заняться другим. Ручку оставил на бумаге.

Перед тем как выйти, он сунул Андрею пакет.

— Это забери к себе.

— Зачем?

— У тебя сухо.

Андрей посмотрел на прозрачную обёртку.

— Положи в карман.

— Белов, возьми. Если что — Нике отдашь. Здесь адрес. Телефон ты знаешь.

Он произнёс это быстро, уже повернувшись плечом к выходу. Андрей не любил таких поручений. Казалось, стоит согласиться — и между людьми появляется особый порядок, в котором один уже заранее остаётся за другого.

— Сам отдашь.

— Ну сам. Тогда вернёшь мне. Чего ты завёлся?

Андрей взял пакет и убрал во внутренний карман. Открытый лист Сергей сложил отдельно, вложил сверху. У сгиба торчал колпачок ручки.

— Только не помни, — сказал он.

— Я слышал.

После Андрей часто возвращался к этим двум словам. Пытался вспомнить, насколько грубо их произнёс. Менял в памяти собственный голос, как будто от более мягкого ответа Сергей мог бы задержаться ещё на несколько секунд.

Дрон ударил во второй половине дня, возле стены укрытия.

Сначала дрогнул воздух. Доска возле плеча Андрея ударила его по руке, по лицу посыпалась сухая труха. На несколько мгновений всё стало тесным и белёсым. Он не слышал собственного дыхания, только тонкий неподвижный звон.

Потом увидел Сергея у стены.

До него оказалось совсем близко. Андрей прополз эти метры, не замечая, за что цепляется ткань на локтях. Сунул руку под плечо друга, позвал по фамилии. Потом по имени. Сергей не помогал ему двигаться. Голова поворачивалась слишком свободно.

— Серый. Давай.

Он менял хват, прислушивался, снова звал. Ладонь чувствовала сквозь одежду ещё державшееся тепло. От этого Андрей торопился сильнее: тепло казалось ответом, который нужно успеть понять.

Он сделал всё, что мог сделать рядом с ним.

Позже пришлось сказать в радиостанцию, что капитан Корнеев погиб. Слова вышли раздельно, сухо. На той стороне попросили повторить. Андрей повторил и сообщил то, что требовалось.

— Понял тебя. Держись.

Он ждал, что голос добавит ещё что-нибудь. В наушнике некоторое время шёл слабый шорох.

Потом Андрей убрал радиостанцию.

Сергей лежал в прикрытом месте за стеной. Андрей знал, где. Знал и то, что сейчас не сможет отправить его домой. Пакет с письмами давил на грудь под курткой, и он переложил его в сторону, чтобы не мять, когда нагибается.

К вечеру понадобилось выполнить очередную часть работы. Он взял блокнот, проверил записи. Повернулся было к соседнему месту — уточнить у Сергея одну мелочь.

Там лежала его кружка.

Андрей долго смотрел на неё, прежде чем продолжил.

* * *

Четвёртого ноября он сушил под курткой бумаги.

Внутри пакета лежали три заклеенных конверта и сложенный вчетверо лист. Конверты Андрей не трогал. Открытую страницу развернул: угол намок, и хотелось проверить, не расплылось ли написанное.

«Машка, здравствуй. Мама сказала, что у вас в школе выставка. Ты свою кошку…»

Дальше рука Сергея оставила короткую черту. Он, должно быть, отвлёкся и провёл ручкой по бумаге, прежде чем поднять её.

Андрей вспомнил, как они спорили об условном цвете. Почти услышал: «Она же не на продажу её красит».

Он поднёс карандаш к листу и задержал над оборванной строкой.

Потом дописал: «…оставь синей, если тебе так нравится».

Убрать руку оказалось труднее, чем начать. Вспомнилось ещё что-то из последнего разговора. Про выставку, про то, что девочка стесняется вывешивать рисунок, если другие смеются. Андрей написал несколько слов. Прочёл. Заменил длинное слово коротким: Сергей так бы не сказал.

Внизу было пусто.

Он долго глядел на это место, потом вывел: «Папа».

Карандашный след получился бледнее чернил. Андрей усилил последнюю букву и сразу пожалел. Теперь она слишком выделялась.

Он сложил страницу по старым сгибам, вернул в пакет, прижал ладонью. Сквозь ткань под спиной тянуло холодом. Нужно было выпить, проверить записи, сменить мокрую вещь, сделать ещё несколько простых дел. Он перечислил их и остался сидеть.

Через какое-то время снова достал лист.

В начале Сергей разговаривал с дочерью. После короткой черты разговор продолжался. Андрей знал, чьей рукой написано каждое слово. Всё-таки несколько минут ему было легче дышать рядом с этой страницей.

Он поставил сбоку маленькую помету: «Доп. 4.11». Так обозначал дополнения в своих записях. От этой привычной отметки стало спокойнее: будто он пока ничего не скрывал, только закончил то, что хорошо помнил.

Потом в первый раз за день поднялся по собственному желанию.

* * *

Гексакоптер слышался ещё до того, как Андрей смог его увидеть.

Он застыл, слушая тяжёлое ровное гудение. После удара каждый похожий звук заставлял тело стянуться раньше, чем удавалось что-нибудь понять. Андрей вжимал голову в плечи и злился на себя за это движение, хотя остановить его не мог.

Теперь пришло сообщение: доставили.

В грузе были вода, еда и батарея для радиостанции. Пакет пах влажным картоном и чем-то домашним, случайно попавшим в упаковку: мылом или чужими руками. Андрей втянул этот запах, пока вынимал продукты. Потом источник запаха исчез, и ему стало досадно, что он поспешил.

Он подтвердил получение, заменил батарею. Голос в наушнике спросил про воду. Андрей ответил. Потом оба помолчали лишнюю секунду, и связь закончилась.

Вода стояла под рукой. Еду требовалось открыть. Он сел и стал прислушиваться к тому, что происходило снаружи. Где-то дробно падали куски штукатурки, или это бегала мышь. Он не сумел определить. Прежде спросил бы Сергея. Теперь любой вопрос, не предназначенный для радио, оставался при нём.

На восьмой день ноября Андрей взял чистый лист.

Написал сверху число, затем: «Ника, здравствуй».

Первую строчку ещё можно было убрать. Не понравилась — зачеркнул бы, перевернул страницу, начал запись о своём. Он держал карандаш и вспоминал кухню Корнеевых. Был у них два раза. Во второй — они с Сергеем забирали кое-что перед дорогой; Вероника стояла у мойки с засученным рукавом. На столе Маша клеила из цветной бумаги что-то огромное и липкое. Сергей ворчал, что нельзя же весь стол занять. Дочь объяснила, что это подарок ему. Он перестал ворчать и стал придерживать детали.

Вероника спросила Андрея, положить ли ему еды. Он отказался, потому что торопились. Она всё равно вынула вторую тарелку, потом посмотрела на него и убрала обратно.

Больше он почти ничего не помнил. На какую сторону выходило окно, стояла ли там лампа, где Вероника сидела сама, — всё это расплывалось. Зато ясным оставался мокрый рукав, который она не замечала, занятая сразу двумя разговорами.

Ник, сегодня вспомнил, как Машка клеила мне ту штуку на весь стол. Дома так тесно от вещей, что иногда злишься. А здесь всё время кажется: вот сейчас что-нибудь упадёт на пол, ты скажешь — Серёжа, подними. И я встану.

Андрей остановился. Имя внутри строки словно позвало его из соседнего помещения. Он поднял голову, послушал и продолжил.

Не знал, о чём писать дальше. Что мог бы сказать Сергей о том, что произошло после второго ноября? Писать об этом его рукой нельзя было уже потому, что Сергей ничего не видел. Андрей посидел, глядя в одно место. Потом вернулся к кухне.

В конце первого целиком своего письма он написал: «Твой Сергей».

Некоторое время держал страницу на коленях. Пальцы отпустили карандаш; на коже осталась вдавленная полоска.

Он представил, как Ника читает. Её лицо помнил хуже, чем голос. Не пытался придумать, что она скажет в ответ. Хотел лишь, чтобы она некоторое время оставалась с этой страницей.

Ему вдруг стало стыдно своей просьбы к женщине, которая о ней не знала.

Он убрал письмо. Открыл еду и съел половину, медленно, будто вспоминал порядок движений.

К вечеру ещё оставалась работа. Андрей взял блокнот и смог сосредоточиться на ней.

Ноябрь шёл неровно. Дни, которые он потом вспоминал почти целиком, перемежались пустыми промежутками. Утром он пытался восстановить, что делал вчера, и находил только отдельные следы: передвинутую бутылку, новую страницу в записях, обёртку в углу. В письмах дни обретали начало и конец. Поставленное наверху число позволяло оставить прожитое позади.

Он писал после необходимой работы, иногда несколько строк, иногда целую сторону. Бывали дни без писем. Тогда рука всё равно искала пакет, проверяла, сух ли край.

Свою мать он вспоминал часто. Знал, что она тоже ждёт, и от этого злился сильнее на собственное неумение написать ей больше нескольких осторожных слов. Ей пришлось бы говорить от себя. Начать с того, что он боится. Она услышала бы это даже за старательным рассказом о погоде.

К Нике можно было войти чужим привычным обращением. У Сергея уже были здесь место, чашка, утренний разговор. Андрей садился рядом с этим воображаемым столом и некоторое время не должен был объяснять, как оказался в одиночестве.

Иногда ему казалось, что он слишком долго молчит вслух. Он произносил отдельную строку, проверяя, по-прежнему ли собственный голос ему знаком. Потом сердился: Сергей бы сейчас велел заткнуться и дать поспать. Андрей ждал раздражённого шёпота, знал, что не дождётся, и всё равно невольно прислушивался.

Однажды в конце ноября по связи сказали, что вывести его пока не получается.

Он не сразу ответил.

— Белов, ты слышал?

— Да.

В наушнике чужой человек втянул воздух, собираясь что-то добавить. Андрей услышал этот короткий вдох и почему-то запомнил его лучше всех сказанных слов.

После разговора он долго смотрел на лист. Всё написанное вчера показалось нелепым. Какой стол, какая кошка. Он сжал бумагу, но не разорвал. Разглаживать пришлось уже осторожно, подушечками пальцев.

В тот вечер получилось только обращение.

Наутро Андрей вернулся к нему.

* * *

В декабре вода приходила с тонким льдом у стенок бутылки.

Андрей держал её поближе к печурке, ожидал, пока сможет сделать глоток. От частого мытья в холодной воде и сырости кожа на руках стала грубой; кое-где открывались мелкие болезненные трещины. Он долго устраивал карандаш, чтобы край ногтя не давил на больное место.

Работа ещё собирала его. Нужно было наблюдать, различать, запоминать, докладывать. В эти минуты он снова становился офицером, которого знали по голосу, и мог выдержать ещё необходимое время. Труднее было потом, когда ответ уже получен, записи сделаны, а до следующего дела оставалось слишком много тишины.

В двадцатых числах он написал о том, что хотел бы вернуться к обычному вечеру.

Ника, пусть, когда приеду, у вас будет как всегда. Не надо готовить много. Я помню, ты устаёшь, а потом ещё думаешь, всё ли успела. Хочется посидеть, пока вы с Машкой ходите туда-сюда. Чтобы ты забыла, что я только приехал, и попросила передвинуть стул, потому что мешаю.

Он прочёл и увидел, что Сергей, пожалуй, попросил бы всё-таки что-нибудь приготовить. Любил, когда Вероника встречала его горячим, и сам всегда хотел накормить человека с дороги. Андрей почти улыбнулся, вспомнив, с какой обидой друг говорил про отказ от второго блюда.

Нужно было поправить.

Он смотрел на строку и не поправлял.

Ему захотелось именно этого вечера, с возможностью мешать кому-нибудь на собственной кухне. Услышать своё имя без позывного и фамилии. Переставить стул. Раздражённо ответить, потом всё-таки передвинуть.

Он написал несколько слов Маше, спросил, осталась ли кошка синей. Представил девочку над альбомом. Потом увидел Веронику возле окна, хотя не помнил, могла ли она там стоять.

Женщина повернулась в его мысли, и Андрей торопливо опустил голову к листу.

Ему стало страшно от того, что он ждал теперь не только голоса друга.

Он пересчитал страницы и снова завернул их. По наружному краю пакета шла белая полоса: пластик много раз сгибался в одном месте. Андрей нашёл дополнительную обёртку. На еду ещё мог забыть посмотреть; письма проверял каждый день.

К концу декабря знакомый домашний вечер стал почти физическим ощущением. Когда он писал, под ногами некоторое время будто появлялся ровный пол. Он знал вес каждой реальной вещи вокруг себя. Знал, что локтем опирается на сырую доску, что у воротника неприятно холодно. И всё же рука двигалась к концу строки, где оставалось место ещё для одного обычного слова.

В последнюю ночь года он долго не мог вспомнить, какого цвета волосы у Ники при комнатном свете. На фотографии они казались тёмными. В кухне, кажется, были светлее. Андрей разозлился на себя за эту нелепую необходимость знать точно.

Написал: «У вас сейчас, наверное, свет горит».

Ему нужно было пережить ночь, не назначая ей большего срока.

Он отложил письмо, поел, выпил воды. Потом занялся тем, что предстояло делать дальше.

* * *

Девятого января Андрей написал: «Когда вернусь…» — и долго держал карандаш на последней букве.

Сергей вернуться не мог.

Андрей знал это каждое утро. Помнил место за стеной, куда смотрел и старался не смотреть. Передавал всё, что спрашивали о гибели. Ни в одном служебном сообщении не назвал друга живым.

На листе оставалось другое время.

Он прижал к колену край бумаги, чтобы не двигался, и стал писать про Никин день. Про её короткое «нормально», которое столько раз слышал в чужих разговорах. Сергеев голос при этом уходил в сторону. Андрей всё яснее чувствовал собственное желание: узнать, как она живёт, когда никому ничего не рассказывает подробно.

Он не знал ни одного её январского утра. Не знал, ждёт ли она ещё мужа, что ей сообщили, на каком слове она теперь обрывает Машины вопросы. Над этим оставалась тёмная область, в которую он боялся всматриваться.

Здесь же можно было написать: «Расскажи мне».

И увидеть перед собой человека, которому это обращено.

Через несколько дней кончик карандаша треснул. Андрей смотрел на него с такой злостью, будто ещё одну поломку устроили нарочно. Крошечный кусок грифеля закатился под край доски. Он опустился за ним, испачкал пальцы и только потом заметил, как нелепо старается сохранить то, что раньше выбросил бы, не задумавшись.

Пришлось сделать новый кончик.

Он вёл им осторожнее и некоторое время писал мельче.

В письме от двадцать шестого января появился сад его бабушки. Андрей вспомнил детскую привычку срывать смородину прямо в железную кружку: ягоды сначала стучали по дну, потом этот стук становился глухим. Записал, как слушал его, сидя между кустами после дождя.

Память пришла с такой силой, что на мгновение он почувствовал мокрый рукав у локтя. Поднял глаза. На доске возле колена стояла тёмная капля.

Сергей никогда не был в том саду.

Андрей посмотрел на написанное, подвёл карандаш к началу абзаца. Если перечеркнуть, останется ещё половина чистой стороны. Можно будет написать что-нибудь, что друг действительно рассказывал.

Он убрал карандаш.

Потом подписал письмо.

В самом конце января хотелось спать даже после сна. Он прислушивался к телу, сердился на его медлительность, иногда принимался за дело со второй или третьей попытки. Приходилось договариваться с собой на короткий срок: закончишь это — сядешь; поешь — достанешь бумагу.

Тридцатого числа он начал новое письмо Нике. Написал мало. О том, что помнит её вопрос у мойки: положить ли еды? Он тогда отказался. Теперь вспоминал этот голос, в котором было готовое место для ещё одного человека за столом.

Внизу не сразу нашлось место для подписи: Андрей не рассчитал край. Пришлось написать имя сбоку.

Наутро, тридцать первого января, по связи всё изменилось.

Часть дальнейшего он запомнил плохо. Делал то, что говорили, возвращался за вещами, долго не мог застегнуть карман. Потом возле него появился человек. Настоящий, близкий, с влажным дыханием и чужим локтем, упёршимся в его плечо.

— Давай руку.

Андрей смотрел, как рука протянута к нему, и никак не мог сообразить, почему нужно двигаться быстрее. Человек выругался, нагнулся сам, взял его под мышку.

От прикосновения Андрей вздрогнул всем телом.

— Тихо. Свои.

Он хотел ответить, что понимает. Не получилось.

Потом увидел, что оставил пакет на доске.

Вернулся за ним прежде, чем сумел объяснить, зачем возвращается.

* * *

В госпитале у каждой чашки была ручка, а пальцы всё равно не сразу понимали, как её держать.

Андрей привык обхватывать предмет целиком, прижимать к ладони, проверять вес. Здесь предлагали маленький изгиб, в который нужно было попасть двумя пальцами. Он злился, проливал на тумбочку и ждал, пока никого не будет рядом, чтобы попробовать снова.

В палате разговаривали. Сначала это утомляло больше, чем боль в ногах. Сосед у окна смотрел на телефоне, как люди ремонтируют старый дом, и пересказывал то, что считал особенно глупым. Андрей отворачивался к стене, а через несколько дней обнаружил, что ждёт продолжения: удалось ли тем поставить дверь, которую они третий день мерили.

Мать приехала с сумкой чистых вещей. Рассердилась, когда он сказал, что не надо было ехать. Открыла молнию так резко, что заела подкладка. Андрей хотел помочь, но она отвела его руку, потом спохватилась и сама подала сумку.

Они расправляли ткань вдвоём. Мать смотрела на его пальцы и начинала говорить о чём-то другом всякий раз, когда взгляд задерживался слишком надолго.

— Ты бы только голос подал, — сказала она перед уходом.

— Подал же.

— Сейчас.

Он не нашёл ответа. Потом позвонил вечером, хотя она ещё не успела доехать до дома. Услышал шум вокзала за её голосом и спросил, нашла ли она нужную платформу.

Про Сергея Андрей рассказал подробно, как только смог выдержать длинный разговор. Обстоятельства сверили с тем, что он передавал в ноябре. Он отвечал на повторные вопросы, старался вспомнить отдельные подробности, устал и попросил вернуться к оставшемуся позже. На следующий день продолжил сам.

Тело друга ещё нужно было вернуть семье. Андрей несколько раз спрашивал об этом сослуживца, приезжавшего из бригады. Лебедев обещал сообщить, когда появятся сведения. Про Нику сказал скупо: извещение получила, с дочерью справляется, мать Сергея рядом.

«Справляется» Андрей потом долго носил в себе. Пытался представить, какие действия стоят за этим словом.

В середине февраля ему вернули письма вместе с другими вещами. Пакет был вытерт, на одном углу белел скотч, которым его подклеили уже после спасения. Андрей сразу узнал под ним старую складку.

Сначала он разложил всё правильно.

Три закрытых конверта — отдельно. Начатый Сергеем лист — к ним, с видимой карандашной пометой. Остальное осталось у края кровати.

Он написал записку: «Вероника, передаю письма Сергея».

Задержал ручку. От неё на чистом месте появилась маленькая точка. Здесь требовалась ещё одна фраза, которую он уже мог произнести про себя: «Другие письма написал я».

Он посмотрел на листы у края кровати. Достал январский.

Всё, что было вокруг в ту ночь, вернулось раньше смысла строк. Нога, которую он долго не мог устроить удобнее. Бледный кончик карандаша. Радость от того, что нашлось обыкновенное слово — «расскажи», — и после него можно было продолжить.

Андрей положил письмо на три конверта.

Потом добавил остальные.

Ему хотелось, чтобы Ника прочла. Чтобы знала хотя бы, что эти обращения существовали, что кто-то думал о её самом обычном дне так далеко от дома. Ему уже было мало сохранить их при себе.

Он видел даты и собственную руку. Она тоже увидит. Разберётся. Позвонит. Тогда он объяснит.

Так было легче представить, чем самому сейчас набрать её номер и услышать первое молчание.

Из записки он убрал имя Сергея. Оставил: «Вероника, передаю Вам письма. Простите, что так поздно». Ниже написал полностью: Андрей Белов. Добавил телефон.

Конверт получилось заклеить не сразу. Пальцы не слушались, край отгибался. Он придавил его ладонью и подержал, пока бумага не схватилась.

Лебедев заехал после обеда. Спросил, передать ли что-нибудь ещё.

— Отправишь? — Андрей протянул конверт.

Тот перевернул его адресом к себе, посмотрел, всё ли указано.

— Сегодня сдам. Ты здесь подписал, от кого?

— Да.

Лебедев ещё стоял рядом. До пакета оставалось протянуть руку. Можно было попросить минуту, открыть край, вложить второй лист с объяснением. Андрей уже набрал воздух.

— Что?

— Ничего. Спасибо.

Вечером он снова достал телефон и нашёл Никин номер. Некоторое время держал его на экране. Потом экран погас.

* * *

На столе Вероники январские письма занимали больше места, чем октябрьские.

Она развернула последнее — от тридцатого. Дата стояла вверху, подпись пришлось искать сбоку. Сергей никогда не мельчил последние буквы так старательно. Если не хватало места, переворачивал лист и писал на другой стороне: «Ещё вот что».

Теперь она это вспомнила с неприятной отчётливостью.

Вероника взяла письмо, начатое дочери. Чернильный текст доходил до короткой черты. Дальше шёл карандаш. Сбоку маленькими буквами: «Доп. 4.11».

Она почувствовала, что нужно сесть удобнее. Тело почти незаметно съехало к краю стула, спина затекла. Вероника отодвинула бумаги и прижала поясницу к спинке.

В конце февраля вернули тело Сергея. После похорон прошло четыре дня.

В квартире всё ещё появлялись вещи, которым не находилось места: чужой контейнер, забытый кем-то платок, оставшийся от венка обрывок ленты. Контейнер она помыла, платок повесила на крючок в прихожей. Ленту выбросить не смогла и рассердилась, обнаружив её снова.

В этой злости было облегчение: можно было сердиться на предмет, не отвечая ни на один из трудных вопросов.

Маша подошла к столу.

— Мне завтра рисунок сдавать.

— Я помню.

— Ты сказала, поможешь картон обрезать.

— Маша, я сейчас занята.

Дочь посмотрела на разложенные листы.

— Это папа писал?

— Да. Часть — папа.

Вероника услышала своё уточнение и поняла, что уже сказала вслух больше, чем собиралась.

— А другая часть?

— Я выясню. Потом тебе объясню.

Маша продолжала стоять. У неё был маленький загнутый уголок на губе — она прикусывала его, когда старалась не попросить второй раз.

Вероника поднялась, нашла ножницы. Убрала письма в сторону и постелила газету. Несколько минут они обрезали картон. Дочь придерживала линейку слишком близко к ножницам, Вероника отодвинула её пальцы. Они обе отдёрнули руки, столкнулись снова и некоторое время работали молча.

— Вот так? — спросила Вероника.

— Надо было с той стороны.

Она посмотрела. Действительно, рисунок предполагалось приклеить иначе.

— Прости. Я не посмотрела. Другой лист есть?

Маша принесла.

Со второй попытки получилось. Когда дочь ушла, Вероника увидела крошку картона, прилипшую к январскому письму. Смахнула её, взяла телефон.

Первые цифры номера Белова она помнила. Остальные сверяла с запиской, хотя могла открыть старый контакт.

После каждого гудка у неё менялся вопрос, с которого нужно начать. Кто написал? Почему такие даты? Где было последнее настоящее письмо? Она боялась, что начнёт сразу обо всём и получит вместо ответа длинный рассказ, в котором снова потеряет Сергея.

Андрей ответил не сразу.

— Вероника?

Она помолчала.

— Я прочитала письма. Здесь есть январские.

На том конце стало тихо. Потом он сказал:

— Да.

— Их вы написали?

— Я.

Она приготовилась к объяснению невозможного совпадения. Прямой ответ оказался тяжелее.

— От его имени?

— Да. Я хотел… Вероника, это сложно по телефону. Я должен был вам раньше сказать.

— А последнее его письмо здесь есть?

— Есть. Первое ноября. И ещё он Маше начал второго. Я покажу, где…

— Я вижу, где другой почерк.

Он перестал говорить.

Вероника поняла, что не хочет разбирать это через маленький тёплый аппарат, который придётся потом положить рядом с чашкой, как после обычного звонка. Ей нужно видеть человека, когда он будет отвечать.

Она спросила, можно ли приехать.

* * *

К госпиталю Вероника подошла раньше условленного времени.

Ирина забирала Машу после школы, дорогу Вероника рассчитала с запасом и теперь сердито смотрела на часы. Ей не нравилось стоять перед входом с сумкой, полной писем, и чувствовать себя человеком, который приехал выяснять отношения. Остальные посетители несли пакеты с фруктами, сменные тапочки, что-то завёрнутое в домашние полотенца.

Андрей вышел сам.

В её памяти он был высоким, несколько неловким в гостях, с привычкой отвечать после короткой задержки. Она помнила, как Сергей, торопясь, обрывал его на полуслове, а Белов ждал, пока тот закончит, и продолжал с того же места. Сейчас задержка появилась и в движениях. Андрей остановился у последней ступеньки, посмотрел под ноги, только потом перенёс вес.

На нём была чужеватая куртка с широкими рукавами. Лицо казалось одновременно старше и моложе: похудело, а привычная собранность ещё не вернулась. Вероника не знала, куда смотреть, чтобы не разглядывать.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте, — ответила она.

Он назвал её полным именем по телефону. Теперь не назвал никак.

Они прошли к скамейке в небольшом дворе. Снег у дорожки осел, из него выступала тёмная земля. На железной урне держалась длинная капля; Вероника следила, когда она упадёт. Андрей садился медленно и, заметив её движение, сказал:

— Не надо. Я сам.

Она убрала руку.

Некоторое время оба смотрели в сторону. У Вероники возникло нелепое желание спросить, как он себя чувствует. Она уже знала, что этот вопрос изменит весь разговор: придётся слушать, сочувствовать, забыть на время о листах. Потом возвращаться к ним будет ещё труднее.

Она открыла сумку.

— Они всё время были у вас?

— Да. Те, что Сергей передал. И остальные.

— Вы знали, что эти письма домой не дошли?

— Знал. Потом из окружения… Там мы никуда писем не передавали. Получить тоже было нечего.

Он сбился на «мы», хотя Сергей погиб в первый день. Вероника заметила это, но не стала останавливать.

— Он вам их прочёл?

— Некоторые места. Машке я записывал. Ему не нравилось, как записал, потом исправлял.

— Я знаю. Он «будь послушной» зачеркнул.

Андрей поднял глаза.

— Да. Мы как раз… Он про синюю кошку рассказывал.

Вероника вспомнила рисунок на шкафу. Никакой особенной кошки: девочка решила раскрасить её тем фломастером, который лучше писал. Они с Сергеем полвечера спорили по телефону, нужно ли звонить учительнице. Он сначала хотел звонить сам.

— Она у нас совсем маленькая ещё, — произнесла Вероника и рассердилась на то, как у неё изменился голос.

Андрей кивнул. Она поняла, что он готов слушать дальше, и закрыла пальцами верхний лист.

— Покажите мне, пожалуйста. По порядку.

* * *

Андрей предложил перейти внутрь. На воздухе страницы дрожали, уголки поднимались от малейшего движения.

В конце коридора нашёлся стол. Кто-то оставил на нём журнал с большим красным заголовком на обложке. Вероника перевернула его, освобождая место, и поймала себя на библиотечной привычке: сначала положила печатное аккуратно, потом занялась своим.

Андрей сел напротив. Прежде чем коснуться писем, посмотрел на неё.

— Можно?

Она пододвинула пакет.

Он отделил три конверта. Назвал даты. На октябрьском показал место, где записывал под диктовку; Вероника уже помнила эти фразы. Сергей жаловался дочери, что она растёт без его разрешения, и требовал оставить ему хоть немного до следующего приезда. Внизу сам пририсовал кривой знак — их семейного человечка, похожего на букву «ж» с ногами.

У Вероники болезненно свело щёки. Она долго не видела этого человечка и почему-то даже не вспомнила о нём за последние месяцы.

— Первое ноября, — сказал Андрей, придвигая следующий лист. — Это он. Полностью.

Вероника прочла начало.

Ника, я про твою учёбу тогда зря сказал. Ты на меня обиделась, а я сделал вид, что не заметил. Заметил. Узнай всё-таки про набор. Если с деньгами не получится, ещё что-нибудь придумаем. Ты только из-за меня теперь назло себе не откладывай.

Она помнила тот разговор. Знала, как хотела бы на него ответить, если бы он позвонил после этого письма. Сначала сказала бы, что «назло себе» — тоже не очень справедливо. Потом, вероятно, замолчала бы, чтобы он успел добавить что-нибудь без её подсказки.

Добавить уже было нельзя.

Ниже Сергей напоминал про осеннюю обувь Маши. Переспрашивал, не малы ли новые ботинки, потому что дочь по телефону говорила: нормально, — а днём раньше жаловалась ему, что жмут. Он успел заметить то, чего Вероника не заметила, торопясь утром на работу.

Она провела ладонью по листу, хотя разглаживать было нечего.

— А это? — спросила, вынимая январское письмо.

Андрей взглянул и сразу отвёл глаза.

— Я.

— Здесь всё?

— Да.

— Он вам ничего такого не говорил?

Он взял воздух, словно хотел начать с объяснения.

— Нет. В этих словах — нет.

Вероника услышала за спиной, как по коридору провезли тележку. Колесо поскрипывало через одинаковые промежутки. Хотелось дождаться, пока звук удалится, но он никак не удалялся: человек остановился у соседней двери.

— Я прочитала это и подумала, что он… — Она опустила лист. — Что там у него что-то изменилось. Он раньше не спрашивал так. Спрашивал другое. Важное тоже, но…

Она не смогла закончить. Показалось, что, объясняя разницу, предаёт мужа перед его другом.

Андрей сидел неподвижно.

— Вы понимаете, я успела услышать его. Совсем ненадолго. Пока до даты не дошла.

— Я понимаю.

Вероника посмотрела на него, и он поправился:

— Нет. Я не думал, что так будет.

— А как вы думали?

Он наклонил голову. На шее возле воротника кожа была тонкая, непривычно светлая. Веронике хотелось, чтобы он выглядел крепче. Тогда было бы проще сердиться.

— Сначала я вообще не думал, как они придут, — сказал Андрей. — Там лист Машке был. Я дописал. Потом ещё стал. Нике… вам. Мне нужно было, чтобы вечером было кому написать.

Он произнёс домашнее имя осторожно, будто случайно взял не свою вещь.

— Вы всё время были один?

— После второго — да.

Вероника знала про девяносто дней из короткого объяснения Лебедева. Число было слишком большим, чтобы удержать его целиком. Теперь она попыталась представить три месяца, в течение которых не к кому повернуться, и сразу вернулась к его рукам на столе.

— Связь была, — продолжил он. — По заданию. Воду доставляли, еду. Батарею меняли. Я делал, что надо. Потом садился. И всё. Бывало, еда стоит, я её вижу, понимаю, что открыть нужно. А встать не могу. Не от ранения… Просто долго сидел. Потом думал: поешь — допишешь. Так получалось.

Он говорил, глядя между её ладонями. Слова шли неровно. Вероника увидела, что карандашная борозда на одном листе была местами продавлена так сильно, что проступала на обороте.

— Сергей всё про вас рассказывал. Я будто знал, как у вас дома. Помнил, как вы сказали тогда — еды положить? Глупость какая. Я отказался. А потом это всё время…

Андрей сжал пальцы, не давая им дрогнуть.

— Я хотел дойти до следующего дня. А в письме можно было написать «когда приеду». И пока писал, получалось, что есть куда. Что впереди ещё что-то есть.

Вероника медленно повернула январский лист. Видела чужое имя внизу и впервые представила руку над ним в том месте, откуда его доставили.

— Почему не от себя?

Он долго не отвечал.

— Не знаю точно. Сначала за него легче было. Он вам писал. Я рядом сидел. Потом… Я бы от себя не смог начать с «Ника». Я вам кто был?

Вероника посмотрела на закрытый журнал. На белом обороте отпечаталось тёмное прямоугольное пятно от чего-то стоявшего сверху. Она потёрла его пальцем, хотя знала, что не сотрёт.

Теперь ей было понятно, отчего он брал новый лист. Это понимание не устраивало остальное по местам.

— А в феврале? — спросила она.

Он поднял голову.

— Когда вы уже здесь были. Зачем вы мне их так отправили?

— Хотел, чтобы прочли.

— Я прочла.

Андрей смотрел на неё, и она заставила себя не отвести глаза.

— Вы могли написать в записке. Позвонить. Просто сказать: часть — мои. Вы же имя своё указали. Телефон.

— Мог.

— Тогда почему?

— Думал, вы по датам поймёте. И… если спросите, расскажу.

— То есть сначала мне надо было самой вот это всё…

Она обвела взглядом листы. Хотелось сдвинуть их со стола, убрать подальше, но пальцы продолжали придерживать край.

— Да, — сказал он. — Мне надо было сказать самому.

Он замолчал, и Вероника сначала приняла молчание за уклонение. Потом увидела, сколько усилия ему стоит не продолжить прежнее объяснение. Это тоже раздражало: она не хотела ещё и угадывать, что осталось недосказанным.

— Вы ещё что-нибудь от него передавали? Его маме? Маше? Сообщения какие-нибудь?

— Нет. Никому. Только эти письма. В бригаду я сразу сказал, что он погиб. Число не менял. Всё, что мог вспомнить, рассказал.

— Я не про бригаду.

— Понимаю. Нет, ничего другого не было.

Он придвинул к ней блокнот, лежавший отдельно.

— Здесь у меня записи. Личные тоже есть. Если хотите, я выпишу, где про Сергея. Сейчас не…

— Не надо сейчас.

Андрей убрал руку.

Вероника взяла открытый лист дочери. Чернильное начало было коротким; его хватало, чтобы вспомнить мужа недовольным, смешным, торопящимся. Потом начинался карандаш, и под ним стояло слово «Папа».

— Вот это вы тоже?

— Я.

— Она его ещё не читала.

Он кивнул, и Веронике показалось, что он на секунду почувствовал облегчение. От этого она рассердилась сильнее.

— А прочитает — и что мне ей говорить?

— Как было.

— Это вы сейчас легко сказали.

Он помолчал.

— Я не знаю, как вам это сказать Маше. Если нужно будет, я объясню. Только как вы решите.

Вероника сложила детское письмо. Точно по старым линиям; новые сгибы делать не хотелось.

— Мне надо подумать.

— Хорошо.

Он придвинул к ней последнее подлинное письмо Сергея. Пальцы немного задержались на бумаге, потом освободили её. Вероника собрала всё, проверила, не осталось ли листа под журналом, застегнула сумку.

Андрей начал подниматься вместе с ней.

— Посидите, — сказала она. — Я дойду.

Он остался. Вероника шла к выходу, чувствуя вес сумки на одном плече. Ей хотелось повернуться и сказать что-нибудь ещё. Она не знала, будет ли это новое обвинение или вопрос, который уже нельзя задавать человеку с таким лицом.

Возле двери всё-таки остановилась.

— Его больше ничего не осталось у вас?

— Из писем — нет. Про вещи я уточню. И напишу вам. Только про вещи.

Она кивнула.

* * *

Вечером Андрей написал ей длинное сообщение.

В нём было то, чего не сумел сказать днём, и ещё то, чего она не спрашивала. Он объяснял, как хранил пакет, как боялся однажды не суметь разжать пальцы, как начал писать её имя уже без мысленного Сергеевого голоса.

Прочёл и увидел, что после такого сообщения ей придётся отвечать.

Он оставил текст в черновиках.

Утром уточнил про вещи друга. Через несколько дней отправил короткий ответ: всё найденное передано семье, других писем у него нет. Вероника поблагодарила одним словом. Он несколько раз открыл это слово и закрыл телефон.

Дальше были процедуры, разговоры о восстановлении, поездка к матери. У её кухонного стола оказалась расшатана ножка. Андрей попытался заняться ею в первый же вечер, рассердился на инструмент, который выскользнул из руки, и вынужден был попросить помощи. Мать принесла второй стул, села рядом. За десять минут они сделали то, на что он потратил бы в одиночку весь вечер.

Спалось ещё плохо. Иногда просыпался, уже приготовив ответ по связи, и слышал, как у соседей по дому шумит вода. Рядом с кроватью лежал чистый блокнот. Андрей записывал в него то, что нужно сделать завтра. Первые дни ему казалось, что эти страницы ни к кому не ведут.

Потом однажды позвонила мать, попросила по дороге купить определённый хлеб, и в конце записи появилось ещё одно дело.

Он лёг спать, не вырывая листа.

* * *

Вероника убрала январские письма в другую папку.

Они не стали от этого менее близкими. Иногда она ловила себя на том, что помнит их строчки лучше настоящих Сергеевых. Хотелось вытеснить их, заменить, заставить память выбрать правильно. Она читала первое ноября и вдруг начинала сомневаться даже там, где почерк был несомненно мужнин.

Однажды дошла до ботинок Маши и вспомнила его сердитое: «Ты не спрашивай её, малы или нет. Пусть покажет, где палец».

Он говорил это по телефону в октябре. Вероника тогда ответила резко: она умеет покупать ребёнку обувь. Потом проверила и обнаружила, что Сергей был прав.

Сейчас она вспомнила собственную злость и почти обрадовалась ей. За ней стоял настоящий вечер, прожитый втроём, с усталостью, стыдом и тихим смехом после примирения. Этот вечер не нужно было восстанавливать по чужому рассказу.

Маше она объяснила про письма через несколько дней. Села рядом, показала чернильное начало, потом карандаш. Сказала, что Андрей остался один и продолжал писать за папу. Он не мог знать все папины слова. Часть придумал сам.

Дочь нахмурилась.

— Тогда откуда я узнаю?

— Я покажу тебе, где папа написал сам. Где знаю точно.

— А если не знаешь?

Вероника провела ладонью по волосам дочери, чуть зацепив выбившуюся заколку.

— Скажу, что не знаю.

Маша не сразу согласилась смотреть. Потом выбрала октябрьское письмо с человечком внизу. Прочла, застряла на одном слове, спросила, что это за буква.

Вероника наклонилась к ней.

Им пришлось разбирать Сергеев почерк вдвоём.

* * *

Валентина Павловна принесла Маше новую папку для рисунков.

Она купила слишком большую. Угол упирался в дверцу шкафа, и обе женщины некоторое время пытались найти ей место, не убирая ничего другого. Маша предложила положить под кровать. Бабушка сказала, что там запылится, но, когда девочка ушла в комнату, всё-таки присела и подвинула лежавшую на полу коробку.

Вероника видела, как тяжело ей потом было подняться. Подала руку. Валентина Павловна приняла её без привычного «я сама» и постояла, прежде чем отпустить.

На кухне она спросила про Андрея.

Вероника рассказала ей о письмах ещё перед поездкой. Коротко: часть писал Сергей, потом Белов продолжил за него. Не показывала листы, не пересказывала строки. Валентина Павловна выслушала, попросила узнать, не осталось ли ещё чего-нибудь сына, и больше не спрашивала до сегодняшнего дня.

— Худой? — спросила она.

— Да.

— Мне Лебедев говорил. Я хотела заехать. Потом решила, не надо пока. Он, наверное, устал от всех.

Вероника поставила чайник. На крышке остался белёсый след от воды; она привычно протёрла его полотенцем.

— А что он тебе сказал?

— Про письма? Что написал их сам.

— Почему его именем?

— Ему так было легче.

Валентина Павловна поджала губы.

— Я понимаю — легче. А Серёжа тогда где?

Вероника оставила полотенце возле чайника. Вопрос задел именно то место, где она сама ничего ещё не могла устроить.

— Его письма тоже здесь. Я их читаю. Маше показала.

— Я бы те, другие, убрала.

— Я убрала. В отдельную папку.

— Совсем бы…

Она не закончила. Вероника повернулась к ней.

— Я пока не могу решить за один раз. Мне тоже надо с этим как-то…

— Я не говорю — реши сейчас.

Валентина Павловна села. Сняла очки, положила на стол дужками вверх, как всегда делал Сергей. Вероника отвела взгляд.

— Я боюсь, что начну сама путать, — сказала свекровь. — Он что-то сказал или кто-то за него. Ты ведь помнишь, он напишет два слова, позвонит — час рассказывает. Всё кажется, ещё позвонит. Что недоговорил, доскажет.

Чайник щёлкнул. Несколько секунд обе смотрели на него.

Вероника налила чай и поставила перед свекровью чашку. Рядом положила маленькую ложку: Валентина Павловна любила размешивать даже несладкий чай. Раньше это казалось странной привычкой. Теперь Вероника знала за собой вещи не менее странные.

— Я не отдам его слова другому человеку, — сказала она. — Но мне важно знать и как Андрей там был. Он рядом с ним целый год. И потом один.

Валентина Павловна кивнула, не поднимая головы.

— Ты ещё поедешь?

— Не знаю.

Свекровь покрутила ложку в чашке, вынула её и положила на блюдце.

— Ты только не из жалости. У тебя и так…

— Я не знаю, — повторила Вероника. — Правда.

Говорить дальше не хотелось. Она боялась, что сейчас ответит резче, чем нужно, и потом у них обеих останется новая причина молчать.

Из комнаты позвала Маша: не могла закрыть замок на большой папке.

Валентина Павловна поднялась первой. Пока они разбирались с защёлкой, Вероника осталась у кухонного стола и вдруг заметила, как устала. Не от этого разговора одного. От необходимости всё время понимать, что именно чувствует другой человек, прежде чем позволить себе ответить.

Перед уходом свекровь задержалась в прихожей.

— Я в четверг могу Машу забрать. У тебя смена до семи?

— До восьми. Там мероприятие.

— Значит, до восьми. Напиши только, что ей сделать по урокам. И ты поешь там. У тебя на работе хоть чайник есть?

Вероника почти улыбнулась.

— Есть, Валентина Павловна.

После них у двери осталось мокрое пятно. Вероника вытерла его и долго не убирала тряпку с порога. Ей хотелось, чтобы никто больше сегодня не пришёл.

* * *

В начале апреля она сама позвонила Андрею.

Несколько минут перед этим читала октябрьское письмо. Сергей хвастался, что теперь умеет готовить лучше неё. Писал: «Белов подтвердит, если не начнёт завидовать». Вероника помнила, как рассердилась бы на это при его жизни: дома он умел сделать хороший завтрак, но начинал с вопроса, где у них что лежит, и каждые две минуты требовал её участия.

Теперь ей очень захотелось узнать, что именно он там готовил.

Андрей не стал искать в вопросе другого смысла. Сказал, что речь, должно быть, про картошку. Сергей как-то решил приготовить её на всех, занял всё доступное место, потом долго доказывал, что получилось именно так, как нужно.

— Пригорела? — спросила Вероника.

— Не совсем. Просто он обещал жареную, а вышло, что нижняя жареная, верхняя ещё думает.

Она неожиданно рассмеялась. Смех получился короткий, сорвался, и Вероника прижала ладонь ко рту. На том конце Андрей молчал, давая ей закончить.

— Он никогда не хотел меньше класть, — сказала она. — Я говорю: сковорода маленькая. А он: нормально поместится. Потом крышкой прижимает.

— Да, прижимал.

Они помолчали. Вероника услышала, как где-то возле Андрея хлопнула дверь.

— Вы уже не в госпитале?

— Выписали. Здесь пока, в городе. Восстанавливаюсь.

Она знала, что его мать жила в другом районе. Сергей когда-то говорил об этом, предлагая заехать к Беловым по дороге. Тогда не заехали.

— Если вы сможете, — сказала Вероника, — я бы ещё хотела… Послушать. Как он там. Обычное что-нибудь.

Она сердито выдохнула: опять не сумела сказать просто.

— Смогу, — ответил Андрей. — Когда вам удобно?

Они встретились через неделю возле библиотеки. Вероника закончила раньше и вышла с лёгкой сумкой, оставив письма дома. Неловкость обнаружилась уже в дверях: она не взяла предмет, который до сих пор объяснял их встречи.

Андрей стоял у бокового крыльца. Теперь на нём была своя куртка; рукава заканчивались там, где нужно. Он передвинулся навстречу, и Вероника заметила, что ходит легче, хотя после долгого стояния ещё осторожно выбирает первый шаг.

Они пошли вдоль сквера. Грязный снег прятался только под северной стеной, зато на открытом газоне уже лежала чья-то забытая яркая варежка. Вероника увидела её, подумала, что хозяйка наверняка будет искать, и переложила на край ограды. Андрей подождал.

Сначала оба говорили слишком старательно. Как будто требовалось по очереди предлагать воспоминания и следить, чтобы ни одно не ранило другого. Потом Андрей рассказал, как Сергей потерял свою ручку, обыскал все вещи, подозревал чужие карманы и наконец обнаружил её у себя за ухом, зацепленной за край шапки. Полчаса после этого ни с кем не разговаривал.

— Из-за ручки? — спросила Вероника.

— Из-за того, что я смеялся.

— Он сердился, когда не мог сразу отшутиться, — сказала она. — Потом обязательно придумывал. Уже вечером. Мы могли совсем про другое говорить, а он вдруг возвращался.

Андрей улыбнулся, узнавая.

Они сели на скамью, куда падало солнце. Он рассказывал про друга без осторожного подбора достоинств. Сергей ворчал, ошибался в мелочах, поправлял чужое, однажды отдал собственную сухую вещь Андрею, а потом полдня ругал за то, что тот опять её промочил. В нескольких эпизодах Вероника узнавала мужа сразу. В других приходилось представить человека, которого дома никогда не видела.

— Он мог сказать про Нику так, будто вы всё на свете… — Андрей остановился. — Будто он спросит, и вы разберётесь.

— А я ему иногда вообще не отвечала.

— Правда?

Она посмотрела на него.

— У меня телефон на беззвучном был на работе. Или я просто злилась. Потом перезванивала.

Андрей кивнул слишком быстро.

— Я его любила, — сказала она. — Очень. И уставала от него. Он приезжал, и нужно было заново… у нас же уже свой порядок. Маша привыкла, я привыкла. А он всё хотел сразу поправить.

Она ожидала, что Андрей начнёт защищать друга, но тот сказал:

— Он тоже про это сердился. Что приезжает и мешает.

Веронике захотелось возразить. Потом она вспомнила, как велела Сергею не переставлять Машин стол, а он взялся за него прежде, чем дослушал.

— Надо было спрашивать, — сказала тихо.

Они посидели, глядя, как солнце постепенно уходит с дорожки.

Когда Вероника поднялась, Андрей тоже встал.

— Спасибо, что рассказали.

— Если ещё что-то вспомню, можно написать?

Она посмотрела на него. Он уже собирался уточнить, о чём именно.

— Можно, — сказала Вероника. — Только вы спрашивайте, если не уверены. Я сама тоже не всегда знаю, что смогу прочесть.

Он проводил её до остановки. Там пришлось немного подождать, и они впервые заговорили о предстоящем обычном дне.

* * *

В мае Вероника рассказала Андрею про набор на редакторские курсы.

Он нашёл ей другие: дешевле, без поездок, с занятиями в записи. Прислал ссылку, уверенный, что сделал полезное. Вероника поблагодарила. При встрече выяснилось, что поступать туда не собирается.

— Я хочу ходить на занятия, — сказала она. — Сидеть с другими людьми. Спорить. Чтобы мне отвечали.

— Здесь тоже есть общение.

— В чате. У меня и так вся жизнь после работы в телефоне. Я уже выбрала. Мне интересно было, как вы… — Она остановилась. — Я просто вам рассказывала.

Андрей посмотрел на телефон в её руке. Ему всё ещё хотелось объяснить, что без поездок ей будет проще. Но Вероника уже убирала телефон в сумку.

— Я думал, так удобнее, — сказал он.

Вероника застегнула сумку. Некоторое время они шли молча.

Через несколько минут Андрей спросил, что будет на первом занятии. Он путал корректуру с редактурой, переспросил что-то ещё, и Вероника сначала удивилась, потом рассмеялась. Он смутился. Она заметила и стала объяснять серьёзно, хотя в глазах ещё держался смех.

До остановки она говорила гораздо больше него.

Вероника могла увлечься и не заметить, что он собирался вставить слово; возвращалась, спрашивала: «Вы что хотели?» — а он уже забывал. Ему неожиданно понравилось забывать собственную приготовленную реплику.

Через неделю она предложила поехать на книжную ярмарку.

Они встретились в воскресенье возле старого депо. Солнечный свет лежал на высоких окнах, под крышей гудели голоса. Андрей ненадолго задержался у входа, привыкая к шуму. Вероника уже пошла к первому ряду столов, оглянулась и замедлила шаг, ничего не спрашивая.

На прилавках лежали старые альбомы, справочники, дешёвые новые книги, которые продавцы хвалили одними и теми же словами. Андрей купил тонкую книгу о лодках. Вероника удивилась.

— Вы этим занимаетесь?

— Нет. В детстве пытался строить. Получалось плохо.

— И теперь хотите снова?

Он перевернул книгу. На обложке был выцветший парусник с чрезмерно аккуратными снастями.

— Не знаю. Здесь рисунки хорошие.

Она попросила посмотреть книгу.

Андрей стоял рядом, пока она листала. В волосах у виска у неё застряла короткая нитка от шарфа. Он заметил её ещё на улице. Раньше просто сказал бы. Сейчас смотрел, как нитка поднимается при каждом движении головы, и представлял, что может снять её пальцами.

От этой мысли он отступил на полшага и задел выставленный ящик.

Вероника подняла глаза.

— Всё нормально, — сказал он раньше вопроса.

Она чуть покачала головой, но не стала добиваться другого ответа.

Позже за кофе Андрей услышал, как она сердится на коллегу. До этого представлял её работу тихой: книги, посетители, знакомые полки. Вероника рассказывала о переставленных сроках, о человеке, который соглашался помочь и исчезал к нужному часу, о том, как сама потом отвечала резче, чем собиралась. Говорила быстро.

Он начал было оправдывать неизвестного ему сотрудника: может, тот не понял, чего от него ждали.

Вероника замолчала посреди движения. Бумажный стакан остался у подбородка.

Андрей тоже замолчал. Потом спросил:

— Вы ему прямо сказали?

— Три раза.

— Тогда я зря.

Она опустила стакан.

— Я тоже могла иначе сказать. Просто надоело быть той, которая потом ещё извиняется за тон.

После кофе они вышли из депо, прошли мимо последних открытых столов. Вероника купила Маше книгу, которую сама любила в детстве, и вдруг засомневалась, понравится ли она дочери.

— У неё совсем другой вкус. Иногда обидно, — призналась она. — Показываешь своё самое любимое, а она говорит: скучно.

— А вам нравилось всё, что родители давали?

Вероника усмехнулась.

— Нет. Поэтому мне ещё и стыдно, что обидно.

У выхода они задержались. От нагретых солнцем плит поднималось тепло.

— Мы всё на «вы», — сказала она. — Может, уже хватит?

Он посмотрел на неё.

— Хорошо.

— И можно Ника. Я иначе всё время будто читательский билет проверяю.

Андрей улыбнулся не сразу.

— Ника.

Она поправила шарф, и нитка наконец упала сама. Он проводил её взглядом и почувствовал нелепую досаду на упущенную возможность.

В автобусе Вероника села у окна. Он устроился рядом, держа книгу на коленях. На повороте они качнулись навстречу друг другу; её плечо коснулось его руки и осталось так на несколько секунд дольше, чем требовалось для равновесия.

Андрей смотрел на дорогу впереди. Не хотел проверять, заметила ли она эти секунды.

У её остановки он вышел тоже. На прощание они задержались возле небольшого магазина, где кто-то выставлял наружу ящики с рассадой. Она спросила, не тяжело ли ему было столько ходить. Андрей ответил, что немного устал. Ника сказала, что тоже, и предложила в следующий раз выбрать место ближе.

Это «в следующий раз» он потом вспоминал, пока шёл к себе.

* * *

Они виделись ещё несколько раз.

Однажды он отменил встречу: после обследования болели ноги. При следующей встрече Ника призналась, что обиделась на него, — сбивчиво, сердясь на собственную несправедливость. Он посмотрел с таким удивлением, что она почти рассердилась снова.

— Я ждала, — объяснила. — Я понимаю, что тебе было тяжело. Всё равно ждала.

Он нашёл её руку на скамейке. Не взял целиком, только коснулся двух пальцев. Ника не отодвинулась.

В июне Маша однажды гуляла с ними. Устала раньше взрослых, потребовала мороженое, потом отказалась от предложенного и долго выбирала другое. Андрей выдержал это не лучше многих: после третьей перемены решения замолчал, и Ника узнала знакомое взрослое нетерпение. Отчего-то ей стало спокойнее.

Дочь спрашивала его про папу, но не всё время. Иногда показывала что-то, чего он не понимал. Скучала, когда взрослые начинали своё. После прогулки сказала, что Андрей «нормальный», но слишком медленно ходит.

Вечером Ника дождалась, пока Маша выйдет из ванной, и объяснила, почему он медленно ходит. Дочь кивнула. На следующий день вспомнила про это, спрашивая о другом.

В конце июня, когда Валентина Павловна забрала внучку к себе на выходные, Ника позвала Андрея домой.

Сказала про чай и уже после звонка поняла, как будет волноваться, пока он едет. Передвинула на кухне две вещи, потом поставила обратно. В ванной долго смотрела на себя в зеркало. Хотелось выглядеть хорошо; это желание смущало сильнее, чем всё, что она делала прежде.

Андрей пришёл без пакета с едой, без цветов, с той самой книжкой о лодках: обещал показать ей один рисунок. Ника обрадовалась книге как удобной причине для первых минут. Потом забыла, где её положила.

Они пили чай на кухне. Андрей несколько раз оглянулся на стены.

— Мне почему-то жёлтая кухня запомнилась, — сказал он.

— Мы перед его последним отъездом перекрасили, — ответила Ника. — Я хотела посветлее. В магазине казалось другое.

— Тебе не нравится?

— Уже нравится. Только когда он красил, я ещё половину дня доказывала, что слишком темно.

Она потянулась за пустой чашкой. Андрей придержал её пальцы, и движение остановилось.

Ника посмотрела на него. Он сидел близко. Вблизи его лицо было совсем другим, чем на первых встречах: кожа согрелась, у края рта появилась складка, которую она замечала, когда он хотел улыбнуться и почему-то удерживался.

Она сама наклонилась и поцеловала его.

В первый миг он не ответил. Ника успела испугаться, поднять ладонь, чтобы отстраниться, и тогда почувствовала, как он бережно удержал её за локоть. Прикоснулся губами уже сам, неловко повернув голову. Она тихо выдохнула ему в щёку и осталась рядом.

Ткань его рукава была прохладной. Под ней рука держалась напряжённо, и Ника провела по ней пальцами, пока напряжение понемногу не ослабло. Андрей коснулся её лица. Пальцы были шершавые, и она почувствовала их движение по коже с такой ясностью, что закрыла глаза.

Потом они долго сидели на диване, почти не разговаривая. За окном кто-то громко позвал ребёнка домой. Ника привычно прислушалась и вспомнила, что Маши нет. Ей никуда не нужно было вставать, никому отвечать.

Она придвинулась ближе.

Андрей поцеловал её в висок, подождал, потом она сама нашла его губы. На этот раз не пришлось думать, куда деть руки. Ей нравился его запах, тихое усилие, с которым он удерживался от слишком резкого движения. Нравилось, что он мог остановиться, просто увидев её лицо, и что ей самой хотелось продолжить.

Ника поднялась, чтобы налить воды.

На кухне она опёрлась ладонями на край мойки. Губы ещё помнили прикосновение. Хотелось вернуться, сесть к нему, провести с ним весь оставшийся вечер. Вместе с этим поднимался страх, которому она не находила одного имени.

В квартире было хорошо с другим человеком.

Ника посмотрела на окно. В стекле отражалась она сама, живая, с непривычно мягким лицом. Увидеть себя такой оказалось трудно.

Когда вернулась в комнату, Андрей уже поднял голову. Он, должно быть, услышал долгую тишину на кухне.

— Что-то случилось?

— Нет. — Она села рядом, взяла его за руку. — Мне было хорошо. Я просто… Давай на сегодня всё. Побуду одна.

Он кивнул сразу. Слишком быстро.

— Конечно.

Ника подождала. Его ладонь осталась в её руке, но перестала отвечать.

— Ты рассердился?

— Нет. Чего мне сердиться.

Он выпрямился и стал искать глазами куртку.

— Андрей.

— Я понял.

Она выпустила его руку.

— Я не уверена, что понял, — сказала она. — Но сейчас не могу ещё и это объяснять.

Он остановился. Посмотрел на неё, на оставшиеся две чашки. Потом взял куртку и надел медленнее.

У двери Ника коснулась его плеча. Он повернулся, будто она собиралась что-то сказать. Она поцеловала его в щёку.

Андрей ответил коротким прикосновением к её руке.

После его ухода она посидела в прихожей. Потом убрала чашки, открыла окно и написала: «Сообщи, как доберёшься».

Ответ пришёл через полчаса.

Она прочла его и оставила телефон рядом, экраном вверх.

* * *

В июле Андрею предложили работу в учебном подразделении в другом городе.

Назначение и сроки ещё согласовывали. Андрей выяснял, что сможет делать со своим здоровьем. Ему хотелось работать; жить в ожидании следующего осмотра он устал.

Нике сначала рассказал только, что, возможно, придётся уехать. Она спросила, надолго ли. Андрей ответил уклончиво: пока неизвестно.

Они по-прежнему виделись. Ника брала его за руку на прощание. Однажды позвонила, попросила побыть с ней на линии, пока идёт от остановки. Уже видела свой подъезд, а всё не прощалась.

Он думал о Сергее. Долгие годы знал его первым человеком, которому можно было рассказать неудобное. Теперь хотелось повернуться к тому же другу с вопросом, который не мог ему задать. Память отзывалась обычным голосом, но не давала ответа. Андрей давно перестал воображать, что способен угадать его точно.

Он знал, что любит Нику, и всё ещё боялся произнести это. Иногда хотелось получить ответ сразу, иногда — отойти прежде, чем она попросит.

Когда назначение стало определённым, он сказал об отъезде так, будто речь шла о завершении их встреч.

Ника слушала его возле библиотеки. В руках у неё была тонкая папка с документами на курсы.

— В начале августа? — переспросила.

— Да.

— Понятно. А почему ты говоришь, что мне так будет проще?

Андрей посмотрел на неё. Именно эту фразу он почти не заметил в собственном объяснении.

— Я не хочу всё время… Чтобы ты ещё про меня думала. У тебя Маша, работа. И вообще всё сложно.

— Сложно, — согласилась она. — Я не думала, что будет иначе.

Он молчал. Ника переложила папку в другую руку.

— Ты хочешь, чтобы мы перестали видеться?

— Нет.

Он ответил так быстро, что сам удивился.

— Тогда я не понимаю. Тебе предлагают работу. Ты хочешь туда ехать?

— Хочу. Мне нужно работать.

— Я же не прошу отказаться.

Андрей провёл ладонью по влажному затылку. Хотелось сесть. Ника ждала.

— Мне показалось, ты тогда… — начал он. — После того вечера. Что я слишком поторопился.

— Ты не торопился. Я сама тебя поцеловала.

Он посмотрел на неё. Она тоже смутилась, произнеся это на улице.

— Я потом испугалась, — продолжила тише. — Мне захотелось, чтобы ты остался. И самой стало страшно, что захотелось. Я не умею всё сразу разложить, Андрей. Не умею. А ты как будто ждал, что мне достаточно будет хорошо с тобой посидеть, и дальше я уже всё знаю.

— Я не этого ждал.

— А чего?

Он смотрел на её папку. На уголке бумага загнулась, Ника разглаживала его большим пальцем.

— Что я тебе нужен, — сказал он наконец. — Мне хотелось это понять.

Она опустила взгляд. Мимо прошли две женщины, одна поздоровалась с ней. Ника ответила, подождала, пока они отойдут, и снова повернулась к Андрею.

— Ты мне нужен. Я тебе звоню, потому что хочу слышать. Иногда я хочу побыть одна. Я не могу из-за этого каждый раз начинать всё сначала.

Андрей почувствовал усталость, которую прежде не замечал за собственным страхом.

— Я боюсь, что ты потом поймёшь: это всё из-за писем, — произнёс он.

Ника помолчала.

— Я тоже боялась. И сейчас иногда думаю. Но ты же не только письма. Ты ещё споришь со мной про курсы и советуешь то, о чём я не просила.

Он поднял глаза. Она чуть улыбнулась, но тут же стала серьёзной.

— Я уже узнаю тебя. И мне нравится не всё. Я всё равно хочу видеться.

Андрей выдохнул.

— Я могу приезжать, — сказал. — Не каждую неделю. Пока не знаю, как там получится. Но я хочу.

— Я тоже могу приехать. Иногда.

— С Машей?

— Может быть. Может, одна. Посмотрим.

Ника подошла ближе. Он принял у неё папку, пока она доставала телефон и смотрела календарь. Они обсуждали август, выходные, её работу. В какой-то момент выяснилось, что один день оба назвали разными числами. Пришлось начать заново.

* * *

В августе Ника увидела его в видеозвонке за чужим столом.

Он сидел слишком близко к камере, часть головы не попадала в кадр. На фоне белела стена. Ника попросила отодвинуть телефон, Андрей переставил его, и они несколько секунд смотрели на потолок, пока он устраивал опору.

Она смеялась уже открыто. Он тоже начал улыбаться.

Рассказывал про первую неделю работы, про людей, к именам которых не мог привыкнуть, про то, как сам когда-то сердился на преподавателей, которые слишком долго объясняют очевидное, а теперь поймал себя на том же. Ника слушала, задавала вопросы. Потом заговорила про Машину школьную форму и своё расписание.

После первого занятия Ника отправила ему фотографию конспекта и три сообщения подряд. Ответ пришёл, когда она уже вернулась домой: «Как прошло? Я только освободился».

Ей захотелось рассказать подробно.

* * *

В сентябре Андрей приехал на два дня.

Маша знала, что они с мамой встречаются. Разговор об этом вышел короче, чем Ника представляла. Дочь спросила, переедет ли он к ним. Ника сказала, что сейчас нет. Маша подумала, потом попросила, чтобы её стол больше не переставляли: ей было удобно возле окна.

Валентина Павловна выслушала новость молча. Позже спросила про работу Андрея. Ника рассказала, сколько знала. Перед уходом свекровь уточнила, во сколько забирать Машу в четверг.

Андрей приехал с небольшой сумкой. Маша встретила его в прихожей, деловито показала место для обуви и убежала в комнату. Через несколько минут вернулась с листом.

— Смотри.

Она нарисовала кошку. Теперь кошка была полосатая, а вокруг неё стояли шесть разноцветных котят. У одного лапы не помещались на бумаге и уходили за край.

Андрей присел возле стола, чтобы лучше разглядеть.

— Это тот же кот?

— Кошка. Тот же. Только она уже мама.

Он кивнул.

— А этот почему отдельно?

— Он за мышкой пошёл. Её не видно.

Маша некоторое время смотрела на рисунок вместе с ним. Потом спросила:

— Ты ещё мне папино письмо напишешь?

Ника, стоявшая у двери, почувствовала, как напряглась спина. Она хотела вмешаться, напомнить дочери прежний разговор, но Маша смотрела только на Андрея.

Он медленно перевёл взгляд на неё.

— Я могу своё написать.

— А как папа?

Андрей погладил край рисунка, не касаясь краски.

— Я не знаю, что он написал бы сейчас, Маш. Тогда некоторые слова помнил. А дальше сам придумывал.

— Он бы про котят спросил.

— Может быть. Я бы спросил, как их зовут.

— Я ещё не придумала.

— Придумаешь — расскажешь?

Девочка пожала плечом.

— Тогда не надо письма.

Она забрала лист. Андрей отпустил его сразу, хотя Ника видела, что ему хотелось ещё что-то сказать. Маша ушла прикреплять рисунок на стену. Из комнаты вскоре донеслось, что скотч опять не держит.

Ника принесла другой. Андрей остался на кухне, пока они с дочерью устраивали кошку с котятами. Через некоторое время Маша сама вышла за водой и спросила, умеет ли он рисовать лодку.

— Плохо, — ответил Андрей.

— Ну покажешь потом.

Она снова ушла.

Вечером Ника проводила дочь к подруге на день рождения. Обратно шла медленно. Впереди было несколько свободных часов, и хотелось не потратить их на спешку. В магазине купила то, что собиралась купить ещё утром, задержалась, выбирая фрукты.

Когда вернулась, Андрей разговаривал с кем-то по телефону у открытого окна. Увидел её, показал пальцем — одну минуту. Она поставила пакет, стала вынимать покупки и внезапно ощутила спокойную радость: сейчас закончит разговор, повернётся, спросит, что она принесла.

Так и произошло.

Потом они готовили еду. Андрей нарезал медленнее, чем ей хотелось. Ника уже собралась взять нож, остановилась и занялась другим. Он заметил её движение и спросил, не слишком ли крупно.

— Нормально. Я просто тороплюсь всегда.

— Нам куда-нибудь надо?

Она оглянулась на часы.

— Пока нет.

Он поставил доску ближе к себе и продолжил.

После еды Ника убрала со стола, а Андрей остался сидеть с чашкой. За окном темнело, лампа отражалась в стекле. Она подошла, положила ладонь ему на плечо. Он накрыл её своей рукой.

— Я хочу, чтобы ты приезжал, — сказала она. — Даже когда у нас получится не очень хорошо. Я не хочу каждый раз думать, что ты теперь исчезнешь.

Андрей повернулся к ней.

— Я тоже хочу.

Ника смотрела на него сверху вниз. На знакомый изгиб брови, на тень под глазами после дороги. Ей захотелось произнести то, что несколько раз останавливалось на пороге речи.

— Я тебя люблю.

Она сказала негромко и почувствовала, как задрожал собственный голос. Андрей потянул её к себе. Ника села рядом, опёрлась лбом о его висок. Он обнял её, медленно выдохнул.

— Ника. Я тебя тоже.

Она повернула лицо и поцеловала его.

Когда пришло время забирать Машу, они пошли вместе.

* * *

В конце сентября пришло письмо.

Они в тот день уже разговаривали. Андрей жаловался, что опять не успел купить себе нормальную настольную лампу; Ника пересказывала спор на занятии и злилась, что не нашла нужных слов сразу. Обычный разговор оборвался, потому что ей пора было выходить. На лестнице она открыла почтовый ящик.

Увидев конверт, сначала остановилась.

Почерк узнала сразу. Теперь на обороте были его адрес и фамилия.

Ника поднялась обратно. Положила сумку на стул, сняла шарф, осторожно поддела край конверта. Андрей однажды спросил, можно ли писать ей ещё на бумаге. Она долго молчала, потом ответила, что можно. От него.

На листе стояло двадцать первое сентября.

Ника, здравствуй.

Сегодня первый раз объяснял одно и то же три раза, а на четвёртый понял, что сам начал не с того. Вспомнил училище. Сергей тогда со мной целый вечер просидел, пока я вообще рот смог открыть. Я тебе, кажется, рассказывал.

После работы прошёлся. Здесь возле дома яблоня, яблоки падают прямо на дорожку. Хотел подобрать одно, потом решил, что выглядел бы глупо. Теперь жалею. Завтра всё-таки попробую.

Ты говорила, что я после разговора иногда не знаю, как закончить. На бумаге тоже не очень. Хочется ещё что-нибудь добавить, чтобы ты подольше читала.

На первые выходные октября смогу приехать. Скажи, как у тебя с занятиями. Я могу позже, если тебе нужно сначала побыть одной.

Соскучился.

Андрей.

Ника прочла последний абзац ещё раз.

В пакете зимних писем его строка всегда заканчивалась другой подписью. Сейчас она читала про его неудачный день, про яблоко, которое он постеснялся поднять. Она вспомнила, как он задел ящик на ярмарке, и улыбнулась, не отрывая глаз от бумаги.

До выхода оставалось немного времени. Ника нашла чистый лист.

Написала его имя, потом остановилась, обдумывая, с чего начать. Хотелось рассказать про занятие, про Машиного котёнка без имени, про то, как хорошо ей было увидеть конверт. Она начала с самого простого.

Андрей, приезжай в субботу.

Я до четырёх на занятиях, потом буду дома. Мы с Машей договорились вечером сделать пирог. Она велела спросить, какие яблоки ты любишь.

И я хочу ещё посидеть с тобой. Просто посидеть. Мне теперь тоже бывает мало нашего разговора.

Ника.

Она сложила лист и достала конверт.

На нём написала: «Андрею Белову».