Чужие роли

Глава 1

ЧУЖИЕ РОЛИ

С центральной улицы Йомас маленькое кафе можно было и не заметить, если бы в этом здании не находился кинотеатр. И обычно почти все, кто собирался на очередной сеанс, забегали сюда выпить чашечку кофе или перекусить мини-пиццами, которые сильно отличались от оригинальных итальянских. Они были из сдобы, румяные и больше походили на пирожки, если бы не копчёная колбаса, мелко нарезанная вперемешку с томатной пастой, помидорами и запечённым обычным российским сыром сверху.

По правилам этого заведения из алкогольных напитков тут подавали только грузинский коньяк и рижское шампанское. Но постоянные клиенты могли получить и водку, которую им приносили в кофейных чашках.

Мне тут никогда не отказывали в такой «чашечке водки». Я любил это заведение, как ни одно другое – здесь я впервые после развода встретил новую подружку, с которой потом встречался больше месяца, здесь же я признался в любви своей будущей жене. В общем, мне нравилось здесь выпивать, к тому же это было единственное место в округе, где не разрешалось курить.

Швейцар, который одновременно выполнял роль гардеробщика, радостно меня поприветствовал и повелительным жестом попросил очередь отодвинуться от дверей. Пропустил внутрь, бросив стоящим возле дверей: «По резервации!» «Резервацией» было не что иное, как рубль в его оттопыренный карман.

Галка, бессменная барменша, приветствовала меня доброжелательной улыбкой и, сняв фарфоровую чашку с горячего кофейного аппарата, спросила: «Как всегда?» Я кивнул.

В зале было несколько свободных столиков, на которых стояли таблички с резервацией. Мне эти уловки были знакомы давно: обычное выжимание денег с клиентов предприимчивым швейцаром. Получив желанные пару рублей, он усаживал гостей за «заказанный» столик. И все были довольны – жаждущим попасть в кафе не надо было торчать на улице, а у оборотистого швейцара понемножку росло благосостояние.

Конечно, можно ругать то время, а мне оно нравилось: друзья были настоящими, девчонки тебя любили не за шуршащие в карманах купюры, а за твои мужские качества и талант. И никого тогда без дела за решётку не сажали. Вот если украл или побил кого, тогда тебе быстро находили место на нарах.

Вдруг в дверях появился мой школьный приятель Николай, которого я не видел бог знает сколько лет и с которым мы провели самые лучшие годы. Он тогда играл на бас-гитаре в школьном ансамбле, считался знаменитостью и был любимцем всех девчонок. Правда, сейчас вместо пышной шевелюры до самых плеч «под битлов» у него были коротко постриженные и совсем седые волосы. Но мне это не помешало сразу его узнать.

Николай был слегка подшофе и в первый момент меня не заметил. Усевшись за столик на двоих спиной ко мне, поставил рядом на пол небольшой рюкзак. Достал из кармана какую-то старую чёрно-белую фотографию и, не отрываясь, стал её разглядывать. Потом положил её перед собой на стол. Мне показалось, что он утёр кончиком салфетки набежавшие слёзы.

Мне захотелось подойти к нему сразу, как только я его увидел. Но тут же я начал сомневаться: стоит ли это делать? Вдруг он повернулся к барной стойке, разыскивая взглядом нерасторопную официантку, и увидел меня. На его лице появилось выражение какой-то радости вперемежку с чувством вины и скрытого страдания. Он хотел подняться со стула, намереваясь подойти ко мне, но я его опередил.

Мы с ним обнялись после стольких лет разлуки. Вопросы друг к другу: «Как ты? Где ты? Чем занимаешься?» – посыпались один за другим. И когда мы вкратце обменялись новостями, мой взгляд остановился на этой выцветшей фотографии, на которой были изображены два маленьких мальчика – одному где-то лет девять, а второму около двух. Оба мальчугана улыбались: старший – слегка покровительственной улыбкой, а младший – озорной и очень счастливой. Николай указал пальцем на девятилетнего: «Это мой старший брат Юра». И начал свой рассказ…

– У нас с братом были странные отношения. Разница в семь лет – как пропасть между детьми. Старшему ты всегда кажешься сопляком, он смотрит на тебя хоть и с любовью, но свысока. И из своего детства я лишь эпизодами вспоминаю, когда с ним общался. Но помню твердо: всегда смотрел на него как на героя.

Однажды я увидел в окно, как во время дворовых разборок он с двух ударов уложил на землю известных в районе хулиганов, братьев Защеринских. Тогда его авторитет взлетел в моих глазах до небес.

Как-то раз, когда мне было четырнадцать, отец учуял, что от меня пахнет алкоголем. Это был мой первый опыт употребления горячительных напитков. Правда, это было всего лишь вино из яблочного сока за рубль семь копеек. До сих пор помню название – «Volgas vīns». Отец принюхался, но ничего мне не сказал, а сам попросил старшего брата со мной разобраться. Тот подошёл ко мне, взял за шиворот, посмотрел в упор в мои испуганные глаза и сказал: «Будешь без меня пить – голову отверну!» Потом сразу же улыбнулся и милостиво отпустил. Он преподнес мне урок, после которого до определённого возраста я не пил – ни с ним, ни без него.

Брат поступил в театральную студию, где ему прочили большое будущее. Артистичный, обладавший музыкальным слухом, он играл на аккордеоне, рояле и даже на ударной установке. А как он читал со сцены стихи! И не только известных поэтов, но и свои собственные.

А в десятом классе он влюбился в одну девчонку. И их отношения были далеко не платонические...

Николай нахмурил лоб, что-то вспоминая, а потом продолжил свой рассказ:

– Её звали Таня Большакова. Любовь у них была, как у Ромео и Джульетты. Об их романе и близких отношениях узнали в школе. «На ковер» вызвали родителей, и те сделали всё, чтобы юных влюбленных разлучить. Зря, наверное…

После выпускных экзаменов в школе он мечтал осенью поступить в Московское театральное училище имени Щукина. Но не судьба… У него день рождения тринадцатого мая, а в июне первый призыв в армию начинался. И его после выпускного забрили на два года служить Отчизне. Так Юрка потерял свою мечту, которая была главным смыслом его жизни.

После армии он женился, стал работать официантом в ресторане, и я его почти не видел. У него родился сын, назвали Эриком. Изредка они с женой приезжали к нам в гости на дачу, но я с братом почти не общался.

Тем временем и меня забрали в армию, и пока я там служил, дома всё изменилось. И не к лучшему. Над братом сгустились тучи. У него всё пошло наперекосяк, и перед самым моим возвращением со службы Юрка оказался за решеткой. Где-то кому-то крепко морду набил. Насколько мне потом говорили, за дело, но суд не учитывает, что потерпевший – дерьмо.

Пока он находился в местах не столь отдалённых, я умудрился жениться. До сих пор не понимаю, по любви это было или просто перепутал регулярный секс с настоящим чувством. Да и родители настояли, надеялись, что под женским присмотром со мной будет поспокойней. Я ведь был такой неугомонный и мог запросто в нехорошую историю попасть.

Николай посмотрел на меня и как-то грустно сказал:

– Ты это, наверное, и по школе помнишь.

Потом подозвал официантку и попросил:

– Принесите нам два по сто коньяка.

Отпив из рюмки глоток, он продолжил свое повествование:

– Моя избранница, конечно, ничего такая была. Правда, потом растолстела, как корова...

Через некоторое время брат вышел из тюрьмы и прямиком к родителям, то есть к нам – тогда мы все вместе жили. Семья его приняла, родной же человек! Стали жить вместе. Но тут – всё понеслось, поехало…

Брат влюбился… в мою жену, и у них закрутился роман. Он сам ко мне подошёл и во всём честно признался. Скажу тебе, тяжко мне было – я его убить был готов. Но потом оказалось, что всё это было к лучшему. С женой я разошёлся, а с братом потом помирились. Знаешь, блядей много, а брат один. Да и понять его, одинокого мужика, можно было: как говорится, сука не захочет, кобель не вскочит...

От нахлынувших воспоминаний у Николая на глаза навернулись слёзы. Он не дал им скатиться по щекам и промокнул глаза сиреневой салфеткой. А я подумал, что, наверное, та супружеская измена до сих пор занозой сидит в его сердце. Но я ошибался.

Мы пригубили коньяк, и Николай продолжил:

– Я тогда в такси работал и неплохо зарабатывал. Но потом попал в аварию, чудом жив остался. Так брат меня к себе в ресторан на работу устроил. Зарабатывать я стал больше, чем в такси. У меня всё складывалось хорошо, а у него, наоборот, всё шло кувырком. Мне всё чаще приходилось разруливать его проблемы, вытаскивая из разных неприятностей. Он порядком портил мне жизнь по своей глупости, вернее, из-за своего отношения к жизни. Вернее, даже не мне портил, а себе.

Николай замолчал, рассматривая рюмку с коньяком, словно видел там то, о чём рассказывал, и продолжил:

– Зимой мы с ним почти не виделись, а как наступали первые дни мая, он мне звонил и мы ехали в Юрмалу, чтобы съесть в летнем ресторане по тарелке холодного свекольного супа и выпить по кружке пива с копчёной скумбрией и чесночными сухариками. Это случалось каждый год, как ритуал перед наступающим летним сезоном.

И чем больше он мне докучал своими «фокусами», тем лучше у меня шли дела, словно по волшебству. Благодаря ему я развёлся и встретил свою настоящую любовь, у меня родились прекрасные дети. Если бы не брат, так и прожил бы я всю свою жизнь хрен знает с кем. Грех на него жаловаться, я ему сейчас только благодарен.

Меня всегда к нему тянуло как к старшему брату, как к члену нашей семьи, как к тому далёкому идеалу из детства.

И вот наступил момент, когда ушёл из жизни наш отец, и немощная мать осталась одна. Брат переехал к маме и стал за ней ухаживать. Все последние десять лет. Изо дня в день. Я только денег подкину – и всё, а он с матерью с утра и до позднего вечера. Словно искупал перед ней вину за все хлопоты, что принёс ей в жизни. Потом ушла и мама...

Николай внезапно прервал рассказ и спросил:

– Вот и скажи теперь, кто лучше и в ком больше любви: в том, кто деньгами откупается, или в том, кто часть своей жизни посвящает матери, рассчитываясь за все грехи?

Я только пожал плечами:

– Трудно сказать… Но и без денег тоже не пошикуешь, а жить на что-то надо...

Он посмотрел на меня и сожалением произнёс:

– А вот я бы не смог!

Потом Николай взял в руку фотографию, внимательно и с любовью на неё посмотрел и сказал:

– Знаешь, у меня такое ощущение, что не всё в этом мире так просто. Вот в одной семье родились два брата, и одному суждено своими не очень благими поступками менять в лучшую сторону жизнь другого. А ведь всё могло быть и наоборот. Тот, кто ведёт нас по жизни, чередой разных событий через одного человека меняет жизнь другого. И поэтому одному достаётся в этом мире неблаговидная для зрителей роль, а другой кажется прекрасным принцем. Хотя ещё не известно, кто из них лучше. На самом деле, это просто роли. Недаром говорится: «Пути Господни неисповедимы… и не судите!»

Он замолчал, взяв рюмку с коньяком, который нам долили уже в который раз, залпом выпил и подозвал официантку рассчитаться. Мы вышли на улицу. Николай вдруг предложил:

– Составь компанию, давай прогуляемся к реке...

– Давай, – согласился я.

Подождав, пока от станции отправится электричка, мы перешли через рельсы и спустились по бетонным ступенькам к реке. Там, у берега, на понтоне Николай достал из рюкзака стальную капсулу, посмотрел на меня и тихо сказал:

– Тут мой брат.

Открутив крышку, он быстро высыпал пепел в воду, а потом, размахнувшись, со всей силы зашвырнул капсулу чуть ли не на середину реки.

Всё это для меня было неожиданно. Он долго смотрел, как серое пятно на водной поверхности уносит течением, разделяя его на части, и уже не скрывал слёз, которые текли и текли по его щекам.

Мы вернулись в парк и присели на скамейку напротив кинотеатра. Николай достал сигарету, прикурил, выпустив клуб дыма, и сказал:

– Юрка хотел, чтобы его не закапывали, а развеяли прах над рекой. Чтобы, проезжая мимо, мы вспоминали о нём… В детстве, когда мы жили на даче, он с этих понтонов уклеек ловил…

Мой рассказчик замолчал.

А я не стал его ни о чём расспрашивать. Просто сидел рядом, затягиваясь сигаретой, к которой не притрагивался много лет, и размышлял о наших ролях в этой жизни.

Народ выходил из кинотеатра после сеанса, обсуждая, кто и как играл в этом фильме. Восторгались главными героями и осуждали плохих…