Чума. Исход

Глава 1

Мрачный городишко на отшибе бескрайних степей. Кладбище, вскормленное страданиями и затхлым смрадом смерти. Взор устремляю в небо; серость бескрайних просторов жажды глаз утолить не в силах. Руки тяну в пустоту, словно стремясь пространство огладить. Вместе со мной это местечко скорбит, стенания людские разделить пытаясь. Вековые камни и кустарники, тонущие в тумане чёрных хлопьев, жалобно скулят. Я часто подставляю ладони в желании ощутить холод тёмного снега, однако натыкаюсь на пустоту. Что, если ничего не существует? Мест, этих хлопьев, лиц… Лиц, что каждую ночь являются мне во снах, окружённые злой насмешкой неизведанной болезни. Будущее детей раскалёнными прутьями упирается в спину, однако правда в том, что я бессилен перед лицом заразы, посетившей наши дома. Плотнее надо было створки дверей закрывать и старательнее к голосам прислушиваться, что шепчутся за ними… — Доктор? — маленькая девочка со взъерошенными волосами, едва достающими до плеч, дёргает рукав моей потрёпанной накидки, внимательно разглядывая и без того осунувшееся лицо; кажется мне порой, что это хрупкое создание понимает куда больше, чем я сам. — Нас ведь заберут, да? Я знаю, мне Ворон говорил. Поезд вот-вот приедет, и нас заберут. Стоит лишь почаще закрывать глаза и произносить про себя считалочку. Раз-два-три… — Ворон? Что за чудеса такие, Кнопка. Вот уж не знал, что ты с птичками беседуешь. — Я весело улыбаюсь и подмигиваю, девчонка явно не обижается на то, что поток её мыслей сбили. Может, чуть позже она вновь захочет поделиться со мной считалочкой. — Это не птичка. Это Ворон. Я засыпаю, и он появляется. Клюв у него большой. Смотрит на меня сверху. Высокий он, этот Ворон. Говорит, что скоро нас заберут, что много у него помощников. Поезд за нами приедет. Считалочку мне рассказал. Не улыбается он только. Скажите, доктор, ведь если кто-то не улыбается, значит, он не счастлив? — Девчушка вновь окидывает меня внимательным взглядом. Я теряюсь, липкий холодок неспеша оглаживает моё тело. Не скажешь ведь ребёнку, что Смерть с ней каждую ночь толкует. Сам себе признаться не могу, а тут стоит, маленький человечек, неуверенно ковыряет глазки - пуговки обляпанной в грязи кукле, о Смерти лепечет. Не знает ничего. Да и не надо. — Приедет поезд, Кнопка, обязательно приедет. А считалочку никому не рассказывай. И про Ворона тоже, договорились? Пусть это будет нашим крохотным секретиком. — Я усаживаюсь перед девчушкой на колени и хлопаю себя по карманам накидки в надежде отыскать хоть какую-то безделушку. Всякие незамысловатые вещички детишки очень любят. Нащупав кончиками пальцев старую небольшую шестерёнку, запускаю левую руку в карман, перештопанный на несколько рядов, после чего протягиваю находку малышке, — Вот, возьми, у доктора всегда найдётся для тебя что – нибудь причудливое, — поднявшись, ловлю взглядом искреннюю детскую улыбку, то, ради чего стоит бороться со Смертью, которая так не кстати навещает нас ночами.

«Слово с Кнопки взял, теперь бы надо и о своём предназначении вспомнить, и без того шепотки по улицам ходят, что я — тень своего умершего отца. Забывают только люди иногда, что выбор этот моим должен был быть. Если б ослеп да не видел изнурённых лиц, не видел детского горя, так и оставил бы это дело Ворону, работёнки у него нынче много.» Дорога до Собора, в котором и вокруг которого располагали больных, была недолгой, однако и половины пути я не преодолел, вижу, Гженка мне навстречу спешит, местная ясновидящая, во всяком случае, она так считает, а я и верю. Коли каждую ночь с умершими разговаривать да со Смертью, чьими заботливыми руками они окутаны, и не в такие чудеса верить начнёшь. Главное, не оказаться в числе актёров из собственных кошмаров. А тут, гляжу на неё, неладное почуял, в наше время только детвора так лихо бегает, и то, лица у них повеселее. — Мерех, беда! — Гженка, едва дыша, хватается грязной ладонью за моё плечо. Мерзкая волна отчаяния и страха расползается по телу. Молчу, ожидая дальнейших объяснений, стиснув зубы до неприятной ноющей боли. Однако и без слов всё осознал: весть с собой нерадостную провидица принесла. Смерть по стопам едва ползёт, нежится в лучах собственного превосходства, запах по воздуху источая, карманы кофтёнки хлопьями чёрными заботливо набивая. Оттого, видать, женщина себя руками растеряно оглаживает, по ткани похлопывая мозолистыми ладонями.

— Друг твой, Лазурев… Синица… До вечера вряд ли протянет. Ступай скорее, пока худо совсем не стало. Тебя требует, в агонии бьётся, бормочет вещи непонятные. Говорит, проститься хоть. Чую я только, добром не кончится. Не болтни чего лишнего, негоже умирающим чужое горе видеть, хоть перед кончиной пущай на улыбки наглядится, нынче это роскошь непозволительная. Вроде, и жизнь на словах ясновидящей оборвалась, как гнилая нить, а, вроде, мимоходом и вспоминаешь, что жизни никогда – то и не было. Легче от осознания этого не становится, да и хуже, впрочем, тоже. Однако отчего – то срываюсь, бегу, не обращая внимания на унылые домишки, из которых душераздирающие хрипы и стоны доносятся, вижу лишь всё те же чёрные хлопья, что исчезают, так и не успев коснуться земли. Оглядываюсь назад, словно в желании проверить догадки свои: Смерть следом вприпрыжку бежит, смеётся заливисто, за руку схватить меня пытается. Тихий скрип входной двери, ни единого звука. В такие дома страшнее ступать, чем из – за закрытых дверей стенания слышать. Холод, что продирает до костей. Не обычный он только, этот холод. Дыхание Смерти меня обволакивает. Открываю первую дверь, что бросилась взгляду, будто зная, куда идти надо. Глаза неспеша обводят убранство комнатушки: с потолка всё те же хлопья свисают, словно руки людские, тянутся к источнику своего воздыхания. Сталкивается взор мой, серостью небесной вскормленный, с лицом, с новым актёром, что будет в кошмарах меня навещать. Влагой два озерца небесные наполняются, готовой через края выплеснуться. Как бы дождь не хлынул. К тряпкам подхожу, разбросанным на пыльном полу, оседаю, едва выдавив улыбку. Правильные вещи Гженка сказала, негоже умирающим чужое горе видеть. Только вот не сказала, надо ли мёртвым улыбаться. Стало быть, надо. Мёртвые порой больше живых понимают, Ворон мне объяснял, он ведь с ними часто болтает. Руки у меня горячие, а у Синицы холодные. Согреть бы. Поднимаюсь, не обращая внимания на женщину, что сидит по ту сторону от моего друга. Смерть её худую фигуру глазёнками жадно обводит, видать, следующей прихватит. Один лишь вопрос интересен: — Умер когда? — Замечаю, как поднимаются заплаканные глаза, сфокусировавшись на мне. Уж поверьте, эту ни с чем не сравнимую боль я и спиной бы ощутил, да и лучше так, чем прямо в лоб, словно я и сам не знаю, насколько ничтожно и глупо сейчас прозвучал мой вопрос.

— Не больше пяти минут назад, я думаю… Потеряла счёт времени…

Более ничего я слышать и не хотел. Воздух, мне нужен был воздух. Пропитанный чёрными хлопьями, пропитанный слезами болезни воздух. Время. Единственная вещь, что не была ко мне благосклонна. Всего несколько минут отделяли меня от трагедии. Время снимает с меня ответственность за всё, что происходит. Людей спасать надо, чтобы окончить свой путь свободным. Только вот мне всегда не хватает этих несчастных минут.

— Полно, Мерех, — тёмный силуэт, облокотившись о столб фонаря, взирал на меня насмешливо – сочувствующе, словно и приободрить ему меня хотелось, и пожалеть. Не испугался. Частенько этот долговязый в маске вместо лица навещал меня: и в реальности, и во снах, — Не хаять же себя до конца жизни. Дальше идти надо. У каждого свой путь, и ты по своему ступай. Назад только не оглядывайся, будущее дышит смрадом куда сильнее, чем прошлое.

— Умён ты, я погляжу. Намекни хоть, как заразу эту побороть, куда больше пользы будет, чем от речей твоих бессвязных. — Я озлобленно сплёвываю образовавшуюся во рту вязкую слюну, скрестив руки на груди.

— Понять ты меня не хочешь, Мерех. И других понимать не желаешь. Оттого и беды все. Земля и кровь, — вот корень зла. — Силуэт неожиданно испарился, повисла напряжённая тишина, изредка нарушаемая шелестом листвы да стенаниями больных. Я вынашивал их крики боли в себе и, куда бы ни шёл, эти крики преследовали меня.

Сжав ладони в кулак, я крепко задумался: «Земля, значит… И кровь… Мне кажется, что чем больше люди говорят, тем сильнее запутывают. Гниль в себе земля хоронит. А кровь заразу переносит. Бежит по венам, словно бурная река. В воде реки этой утонуть можно, однако ж можно ей и напиться. Что это, если не жизнь. От воды бы сейчас не отказался: чистой, свежей…» Обратно в Собор направляюсь. Доктор я или кто. Хоть страдание больным облегчить. Зараза – то эта по воздуху гуляет, только и средств защиты люд простой не имеет. Помощи получать не откуда, поезда дети ждут больше, чем лекарства от болезни. Собор встречает меня тихими стонами и всхлипами больных, смотрит тысячей глаз, ожидая ошибки. Не гляди на меня так, и без того знаю, что множество жизней сгубил. Подхожу к Артемию, смотрителю и местному знахарю, терпеливо оглядываю уставшее лицо, что давно не видело сна и покоя. Это я каждую ночь спектакли смотрю. Много там актёров. Лично со всеми знаком. Только не улыбаются они мне, руку не пожимают, зато Смерть охотно пускает в объятия.

— Мерех? Явился, — мужчина встрепенулся и поднялся с насиженного места, — Отца твоего не хватает, несомненно. Он бы избавил нас от этой нечисти. От тебя толку – то. Не желаешь идти по пути уготованному.

— Стало быть, Артемий, стало быть… Отца только моего поминать по чём зря перестань. Не было ему покоя ни на этом свете, ни на том нет. Даже зло людям причинять порой не так опасно, как делать им добро. Стремился всем помочь, так кто ж его сгубил? Даже схоронить по всем почестям не желали, сожгли. Опоздал я. А теперь что? Мёртвых сжигаем. Плата за грехи, может. Огнём очищаемся, не понимаем только, что прошлое и будущее ошибок не забывает.

— Не тебе на жизнь сетовать, Мерех. Лучше боль облегчи нуждающимся. Морфий, антибиотики, травы, может, есть какие. Желательно бы всем…

— На всех ресурсов не хватит, рыжий, — перебиваю мужчину и обхожу ряды коек, Смерть озорно хохочет мне в спину, — Знаешь ты это. Детей спасу. В остальном обещать ничего не могу. Я всего лишь доктор, а на создание каких – никаких лекарств травы нужны да время. Всего в обрез. Если думаешь, что людей мне не жаль, пусть так, только страдаю я больше, чем кто бы то ни было, зная, какую ответственность возложили на мои плечи. Если бы не отец и пересуды окружающих, не увидели бы вы меня и близко рядом с больными. Да и за деток переживаю. Класть уже умирающих некуда. Не слышал ещё, наверное, Синица умер. Лазурев. Хотя толку. Пущай рядом с родными со Смертью встречаются, чем здесь, в Соборе.

— Больным место рядом с больными, Мерех. И ты это прекрасно знаешь. — Артемий вновь уселся на матрац, небрежно кинутый на пол, и прикрыл глаза, потирая виски кончиками пальцев.

— Больным место там, где их участь облегчится. Городишко – то у нас на словах, а на деле — кусок земли: ни места, ни продовольствия. Ютятся люди, как могут. Предлагаешь в степь больных переместить? Бывало ли у тебя ощущение, словно в средневековье мы живём, хотя мир уже давно впитал в себя различные новшества? Только наш городишко отталкивает от себя всё, что ему чуждо.

Едва двери Собора открыл: Смерть меня не пускает, всё хочет, чтобы страданиями людскими насытился. Тьма город накрыла. На несколько стонов в моей голове стало меньше. Кто – то уснул, кто – то – умер. Поднимаю взор на небо, глазами воруя звёзды. Ответы бы найти на вопросы, да только где.

Усаживаюсь на землю, окружённую светом фонарей. Вспышка. Всё тот же тёмный силуэт стоит, на меня смотрит, будто мне есть дело до его гляделок.

– Был Собор, а стал – музей анатомический. – Долговязый опустился на землю, принимая ту же позу, что и я. Передразнить, может, желает, а, может, хочет, чтобы я на себя со стороны поглядел.

– Трагическим был ваш Собор, – я отчаянно выдохнул и принялся ковырять землю ногтями, – Коли поиздеваться явился или загадками очередными поделиться, исчезни. Я и сам себя запутать могу.

– Трагическим был твой театр, Мерех. Ну как, готов к очередной ночной пантомиме? Возвращайся в хижину, глаза закрывай, колыбельную тебе напевать буду. Такое событие пропускать нельзя. Синица спектакль разыгрывать будет. – Маска долговязого дрогнула в явной усмешке.

– Уходи, покуда не сделал с тобой чего! Был бы у тебя язык – отрезал.

– К чему же мне язык, Мерех? Я твоим пользуюсь. От того и не понимаешь меня. Потому что я – это ты сам. – Силуэт неожиданно растворяется, поток чёрных хлопьев стремится к свету, кружится в озорном танце, посвистывает и гогочет, окутывая моё тело.

«Думал ли ты когда-нибудь, Мерех, о том, почему зараза бессильна против тебя? Не нужен ты ей, а людям – нужен. И не в иммунитете дело.»

– Отчего ж другие умирают. Не нужны они что ль никому? – Едва слышно буркнул я себе под нос и поковылял вдоль дороги, озираясь по сторонам: разбоя нынче было много в этих краях, рукоять ножа покрепче держать надо.

«Не спасут они никого. Только о себе заботятся. А на твоих плечах, Мерех, прошлое, настоящее и будущее.»

– А я, стало быть, много о ком забочусь. Ни одной жизни не спас. Только боль облегчить могу. И то, не всем.

«Твоя проблема в том, что ты слишком много об этом думаешь. Лучше молоко поищи. Мёртвые любят молоко.»

Частенько со мной такие беседы ведут. Чёрт разбери только, кто это. Глядишь, с ума так потихоньку сойду. Всяко лучше. Здоровые в наше время долго не живут. Молоко ещё… К чему мне эти загадки.

Оказываюсь лицом к лицу с хижиной, со звоном открывается железная дверь. Бреду к кровати, сильнее кутаюсь в простыню, пропахшую потом и сыростью. Смерть меня заботливо второй простынкой накрывает, сотканной из хлопьев этих проклятых, теперь только жар приятный ощущаю, что они телу дарят. Неимоверно спать хочется, однако Синица в качестве нового актёра меня совсем не радует.

Лица, лица, лица… Грустные, осуждающе – печальные, злые, полные отчаяния. Синица… Не улыбается что – то, однако и рад видеть меня, вроде как. Руки тянет. Булавка. Мальчишка. Первый ребёнок, что сгорел на моих руках от болезни.

– Прости, Булавка… – Слова, что я шепчу каждую ночь. Надоела мне эта пантомима. До остервенения. Вернуть бы каждого, да только прохожусь между стройными рядами лиц, ощущая лишь горечь да, может, крупицы равнодушия. Сделать – то я ничего уже не в силах, только смотреть широко распахнутыми глазами на обнажённые души. Сквозь плотную ткань одеяний пробивается недосказанность. – И ты, Синица, прости. Не успел. Смерть за руку крепко держала, не пускала к тебе, ревностное отношение у неё нынче к людям.

Не слышу больше стонов. Им ведь уже не больно, правда? Совсем чуть – чуть, если только.

А вот и Смерть. Глаз почти не видно из – за клюва. Чего он большой такой? Завралась, видать, птичка. Или с каждым новым мертвецом нос его растёт? Раскалённые угольки красновато – оранжевых глазок – пуговок изредка показываются, если долго смотреть. Глазки его похожи на те, что пришиты к кукле Кнопки.

– Отгадка в твоих руках, Мерех. Только пользоваться не желаешь полученным. Говорю тебе это не зря. Сам устал. Работёнки слишком много. Только во время войны видал такое. Нечего мне больше сказать. Наблюдай за пантомимой. – Ворон исчез в пелене иссиня – чёрного тумана, неприятный звон прорезал пустоту сна. Огромный костёр полыхнул в темноте комнаты. Новоприбывших актёров, словно ненужные вещи, забрасывали в огонь. И Синица там был, на меня даже не взглянул. Стало быть, есть, за что ненавидеть. Воплей боли только не слышно. Смех безумный изредка тишину нарушал.

Рассвет. Бреду за руку с Кнопкой возле окраин города. Степь смотрит тысячей глаз. Видать, Собор ночью нашептал, что глядеть на меня так надо, за ошибки осуждая. А, может, я сам себе плохого навыдумывал.

– Доктор… – девчушка печально улыбнулась и осунулась, – А Ворон мне больше не снится. Он сегодня не пришёл, хотя обещал. И обещал, что поезд за нами приедет.

– Приедет, Кнопка, поезд обязательно приедет. Просто чуть позже. А Ворон уснул. Ему ведь тоже спать ночами надо. Не может он всё время рядом быть. – Я остановился и потрепал малышку по волосам. Нет искреннее и безмятежнее существа на свете, чем ребёнок.

– Кто – то глазки кукле оторвал. Я отнесла её дядюшке Артемию в Собор, сказал, чтобы не переживала, новые сделает. И она больше не будет болеть. – Кнопка рассмеялась и резво побежала по тропинке. Чёрные хлопья приветливо расступались перед ней. Кто знает, видит ли их кто – то ещё, кроме меня.

«Отчего с людьми так нельзя. Пришил пуговицы вместо глаз, а вместо сердца вставил механизм, пустив травяной настой по венам. И жизнь новую даровал.»

– Знал бы ты, отец, как мне тебя не хватает… Если бы я был ветром, я бы всегда следовал за тобой, куда бы ты ни пошёл.

Взор устремляю в небо, жажду глаз светом солнечным утоляя. Впервые за долгое время лаской своей тепло городишко наш одаривает.

Будущее детей раскалёнными прутьями упирается в спину. Однако теперь мне кажется, что я готов дать ответы на свои вопросы.