Чтобы жить

Глава 1

Чтобы жить

Рулевой, надрывая голос, орал что было мочи, заставляя всех напрягаться из последних сил. Весла втыкались в мутную воду, помогая лодке перепрыгивать через пороги и нырять в бурлящее пространство. Вода накрывала всех с головой, пытаясь выдернуть людей из лодки и утащить в бездонные водовороты. Имя реки, Кали Гандак (Кали — богиня смерти), говорило о ее беспощадном характере, пороги с неласковыми названиями «Убийца мужчин», «Водяная виселица» не особо радовали при изучении карты, а сейчас просто пытались оправдать свое название, поливая холодным душем, не давая согреться, несмотря на яркое гималайское солнце.

Пройдя несколько порогов, лодка выскочила на относительно спокойный участок реки, но вдали уже слышалось рычание новых порогов. Там сливались две реки — одна серого цвета, другая бирюзового; некоторое время они текли бок о бок меж разноцветных берегов, а на порогах начинали бороться за первенство, поднимая невообразимый шум, а вскоре вода и вовсе поменяла свой цвет.

На этом перекрестке из двух рек, на скале у берега стояло небольшое деревянное строение с каменным помостом внизу, у самой воды. И дернул же его нечистый спросить: «Что это?» Проводник с сожалением посмотрел в туда и нехотя промолвил: «Это место, где одну ночь хранят умерших перед сожжением, но зря ты это спросил».

Влад уже знал, что с ним что-то случится, он покрепче сжал в руках весло и приготовился к неизвестному.

Следующий порог подбросил лодку вверх и поставил набок. Юр не удержался и соскользнул вниз, столкнув Влада веслом. На мгновение тот коснулся жилетом воды и попытался подняться, сильно напрягая мышцы живота и хорошо закрепленных в лодке ног. На тихой воде он бы это сделал запросто. Но тут Кали Гандак почувствовал свою новую жертву, и вода стала тащить его вниз, держа за жилет. Ему казалось, что души умерших тут людей тянут его в свое царство. Ноги оставались в лодке, а водовороты уже затянули голову и туловище, не выпуская за следующим глотком воздуха. Рафтингеры пытались вытащить его за руки, но жирная вода не давала. Они отпустили его и сели на место, чтобы лодка не перевернулась на порогах, которые Влад ощущал всем своим телом. Из-под воды он видел их испуганные и растерянные лица. Помощи оттуда не будет.

Напрягшись из последних сил, он дотянулся рукой до спасательного троса вдоль лодки, ухватился за него и освободил ноги из креплений. В одну секунду водоворот его развернул, на мгновение голова его оказалась у поверхности, и он судорожно глотнул спасительный воздух, прежде чем снова уйти в объятия водоворота, пытавшегося оторвать его от троса. К счастью, вскоре пороги закончились, и двадцать метров мертвого пространства спасли ему жизнь. Проводник-непалец подскочил к краю лодки, и когда Влад вынырнул, за жилет втащил его в лодку. Жизнь продолжалась.

И вот уже новые пороги, лодка скачет по ним то вверх, то вниз, и Влад уже понимает, как никто из его друзей, что это не просто игра с рекой - это борьба за жизнь, и каждый раз, вонзая весло в воду, он напрягался изо всех сил. Еще два часа они неслись вниз по этой кипящей воде, прежде чем пристать к берегу на ночевку.

Влад подошел к проводнику и попросил достать бутылочку рокси. Вскоре он сидел в одиночестве на берегу, заливая свои дневные приключения местным, не очень крепким домашним напитком. Он смотрел на водяные буруны и не мог себе представить, как завтра снова сядет в лодку. Мурашки от пережитого сегодня пробегали по спине, и появлялось желание плюнуть на все и прекратить этот рафт. Отдохнуть хотя бы один день, а вот потом можно начать все снова. Но он отлично понимал, что если завтра не сесть в лодку, значит, в нее не сядешь больше никогда. Иногда на него нападала злость на Юра из-за того, что тот столкнул его, но он делал глоток рокси и успокаивался: «Это могло произойти с каждым».

Стемнело быстро. Тысячи гималайских цикад запели свою бесконечную громкую песню, от которой невозможно заснуть. Когда слышишь ее впервые, это даже кажется романтичным, но вскоре начинает раздражать, и появляется желание заткнуть уши. А по прошествии нескольких недель ты привыкаешь к этому звуку, как к трамваю, который каждый день стучит по рельсам под твоим окном. Но сейчас Влад слушал это пение с наслаждением и радовался, что он все-таки его слышит.

Огромная луна выкатилась откуда-то из-за гор и повисла желтым шаром над головой. Ее света вполне хватало, чтобы не пользоваться свечой и фонарями. Стакан для рокси был виден, и, наливая в него, промахнуться было трудно. Непальцы затянули «Ресам фи-ри-ри», пытаясь перепеть цикад. Влад подсел к ним. Они охотно разделили с ним его напиток и пережитое им накануне. Чем больше он пил, тем больше успокаивался, происшедшее уходило куда-то далеко, вроде и было все это не с ним, и все ерунда.

Над Кали Гандаком по ущелью неслась веселая, бесшабашная песня «Ресам фи-ри-ри», и среди непальских голосов особенно выделялся один своим ужасным акцентом и каким-то воинственным настроем, как будто он поет свою новую боевую песню. Вскоре вокруг все заснуло, только река продолжала реветь и нестись куда-то вниз.

Откуда-то сверху, со скал, к реке опускаются лианы, обрываясь у самой воды, и тысячи ярких цветов украшают зажатую со всех сторон воду. Лодка скользит через небольшие пороги, стремительно несется вперед. Дружные крики «хоп-хоп-хоп» отдаются по ущелью, улетая к узкой полоске голубого неба над головой вместе с шумом реки. В некоторых местах река близко подходит к дороге. Любопытные пассажиры смотрят через окна автобуса далеко вниз, удивляясь этим сумасшедшим. «Зачем они сюда приехали, чтобы жить или чтобы умереть?» — спрашивают себя соотечественники Будды.

На какое-то мгновение река выскакивает из теснины и замирает, растекаясь в стороны. В лодке спадает напряжение, все с любопытством смотрят по сторонам. С берега приветливо машут полуголые дети, для них белые уже не в диковинку, но все равно посмотреть интересно.

Мы причаливаем к берегу. Проводник расстилает клеенку и начинает рубить капусту для салата, мелькая острым тесаком. Через десять минут «стол» накрыт. Мы принимаемся уплетать капусту с майонезом и какие-то консервы.

Дети подходят к нам ближе и вопросительно смотрят на свертки в полиэтиленовых мешках и на то, как мы едим.

— Они хотят есть, — объясняет нам Сайла. — Тут живут бедно, если что останется, мы им отдадим.

После его слов ничего в рот не лезет. Сайла собирает все, что осталось на «столе», и отдает детям. Я сразу вспоминаю своих детей, и становится не по себе.

Костер трещит, стреляя угольками, и отбрасывает блики на прибрежные скалы, они тенями танцуют в ночи, то приближаясь к нам, то убегая на ту сторону реки. Мы почти не говорим, каждый думает о своем.

«Зачем я здесь, что ищу в потоках бешеной воды? Может, я приехал сюда умереть?» — и отгоняешь эту мысль как можно дальше, здесь все может случиться, если так будешь думать. «А может, я пытаюсь спрятаться от нашего мира? Или все же хочу тут умереть?» — и снова гонишь навязчивую мысль прочь.

В этом ущелье остановился мир, только неспокойная река проносится мимо, горы смотрят на нее с высоты, не понимая, что ищет она, куда бежит, для чего.

Высоко в горах что-то загрохотало, может, сошла лавина и отзвуки пронеслись по ущелью вниз. И снова все замерло, только шелестит река, перекатываясь через камни.

Старшему сыну исполнилось одиннадцать, он любил ластиться к своей мамочке и замирал, когда она гладила его по голове нежной рукой. Отцу казалось, что не подобает будущему мужчине быть таким неженкой, он сердился и называл его маменькиным сынком. Но тот не обращал внимания — ну и что, что он маменькин. Младший был вертлявый, как юла, его погладить по голове было просто удачей. Он никогда не сидел на месте, его неспокойные ноги несли его по дому бог знает куда, и ко всем нежностям он относился довольно равнодушно.

Опять где-то в горах раздался шум, проводник поднял руку вверх, к ярким белым вершинам, и, указав пальцем, сказал:

— Там всегда так.

Салюс, соглашаясь, кивнул головой.

Круглая луна вылезла из-за горы и осветила все ущелье, вода в реке превратилась из черно-белой в желто-бурую, растения на скалах стали ядовито-темно-зелеными. Через час небесный фонарь снова спрятался в ночи, и сразу, как всегда, раздалось пение цикад. Они громко трещали со всех сторон, это было не пение, а скорей какая-то какофония, перекрывающая шум воды. Салюс достал из рюкзака маленькую бутылочку рома, с наслаждением глотнул и протянул ее Сайле. Так бутылка путешествовала туда и обратно до тех пор, пока проводник не прилег на бок и не заснул под открытым небом.

В кустах у воды что-то тихо шуршало, отчего на ум стали приходить разные мысли: «Может, там кобра или еще какая-то ядовитая змея? Сидишь себе спокойно, ничего не ожидаешь, а она раз! — и...» Салюс посветил в кусты фонарем и увидел маленькое рыжее существо, что-то копавшее под кустами. Сразу стало спокойней. Он вытащил из палатки спальный мешок, постелил его возле затухающего костра и лег на него сверху, упершись взглядом в бездонное черное небо, посыпанное блестками звезд. Спать не давали громко шумевшая река и цикады. Перед глазами стали всплывать образы детей, потом жены.

Она пришла домой необычно грустная, села в кресло и обхватила голову руками. Диагноз был неутешительный. «Что сказали?» — спросил Салюс. Она могла бы не отвечать, он сразу все понял. Но она произнесла это страшное слово. Их старший сын Артур стоял в дверях комнаты и смотрел на мать большими испуганными глазами. Он не подбежал к ней, как всегда, и не попытался, как обычно, пристроиться рядом на кресле, просто стоял и смотрел, почему-то боясь подойти.

Громкое «Намастей» заставляет открыть глаза и откинуть капюшон спального мешка. Прямо над Салюсом стоит довольный проводник с двумя кружками горячего чая с лимоном.

Наутро после рома в горло ничего не лезет, кроме чая. Все сидят на камнях, смотрят на бурлящую воду в предвкушении борьбы с порогами, водоворотами и другими непредсказуемыми выходками реки.

Лодка перепрыгнула через порог со страшным названием «Убийца мужчин», нырнула под воду, оставив на поверхности только головы в желтых касках, и через секунду выскочила на поверхность. Все было в воде, и если бы не пластмассовые бочки, в которые были упакованы вещи, все промокло бы насквозь, включая фотоаппараты и другую технику.

Юр показал на берег:

— Там человек, давай причаливай, надо помочь!

У берега лежал человек, верней, половина человека уходила под воду, а на берегу оставались только ноги. Проводник посмотрел, куда указывал Юр:

— Ему не поможешь, он мертв.

Юр не мог успокоиться:

— Надо что-то делать, как он погиб?!

Проводник пожал плечами:

— Время пришло. Может, со скалы упал, может, убили дикие люди. Он сюда пришел умереть, — и продолжил: — Если приходит время, ты можешь попасть под машину, упасть со скалы, утонуть, где бы ты ни был, у себя далеко дома или тут, — и повторил: — Он сам пришел сюда, чтобы умереть, я часто несусь вниз по этой реке, думая: зачем я сел в лодку — чтобы жить или чтобы умереть?

В доме все изменилось, они были все вместе, они все любили друг друга так же, а может, и еще больше, чем раньше. Просто какая-то тень легла между ними, страх, что кто-то из них может уйти навсегда.

Младший ничего не знал и был таким же, как всегда. Артур стал совсем другим, он перестал, как раньше, без умолку рассказывать матери о своих делах, стал как-то ее сторониться. И только когда она стала собираться в больницу, он подошел к ней и обнял ее. Его маленькое тело все сотрясалось от рыданий. Она его успокаивала как могла, гладила по волосам: «Ну что ты, не плачь». Он поднял на нее полные слез глаза и прерывающимся голосом спросил: «Мама, ты умрешь?!» Она прижала его голову к груди и пообещала: «Нет, сынок, не умру, мы рождены, чтобы жить!»

Возле машины она обернулась и увидела, как Артур с младшим стоят возле окна и машут ей рукой. Она еще раз посмотрела через окно машины на ребят, без устали махавших ей, и к ней пришла абсолютная уверенность, что все будет хорошо.

Рафтинг закончился. Катманду встречает своих гостей сотнями гудящих клаксонов и клубами серой пыли, вьющейся за каждой машиной и за каждым рикшей.

Сквозь шум, врывающийся в телефонную будку с улицы, он слышал оттуда, издалека, голос жены:

— У тебя все хорошо?

И не отвечая, спрашивал ее:

— Как у тебя?

— Все хорошо... Мы рождены, чтобы жить.

Тоска

Утром через открытое окно в комнату вместе с прохладным, почти осенним воздухом приходит какое-то волнение, какая-то тоска. Я вдыхаю в себя этот волшебный аромат и закрываю глаза. Волны моей памяти уносят меня далеко-далеко.

Передо мной снова простираются белоснежные вершины, я снова слышу гул далеких и близких лавин и вдыхаю аромат девственных гималайских цветов, а ветер приносит с собой какие-то запахи ближайшего жилища. Под моими ногами снова тропа, которая, петляя над пропастью, ведет меня в неизвестность, а я иду и иду, впитывая в себя этот новый, неизведанный мир. Горная река с низвергающимися водопадами снова тревожит слух своим шумом и обдает меня с ног до головы миллиардами брызг, принося блаженство разгоряченному от долгой ходьбы телу. Я снова вижу радугу в падающих слезах водопада и наслаждаюсь пением птиц вперемежку со стрекотом насекомых в высокой горной траве. Облака на мгновение прикорнули у горной вершины, устав от вечного бега, и снова заскользили по небесам куда-то вдаль. И бессчетное количество звезд, рассыпанных по небу чьей-то рукой. А эти встречи в тесном каменном бунгало, примостившемся, подобно гнезду орла, над самой пропастью! Живительный напиток рокси, от которого приятно кружится голова и ты начинаешь затягивать непальскую песню, которую сразу подхватываю все, кто в этот момент с тобой рядом, а если кто не знает слов, то просто подпевает, как может. И утро с его прохладным воздухом и почти что осенним ароматом, который начинает так волновать.

Я открываю глаза и из мира грез переношусь в свою маленькую комнатку под скошенной крышей дома. За окном шумит ветер, раскачивая сосны, и гонит по небу вереницы сонных серых облаков. Я зарываюсь с головой под теплое одеяло в надежде снова заснуть, но воспоминания выталкивают меня с кровати, и я лезу на чердак.

В дальнем углу валяются мой здоровенный рюкзак, палатка, спальный мешок и множество разных других вещей. Я начинаю все это перебирать, поправлять, и вдруг за моей спиной раздается шорох. Я оборачиваюсь и вижу еще не совсем проснувшуюся жену. В ее глазах явное беспокойство: если я н