Что останется после ацтеков?

Глава 1

–О чем это вы?

–Давайте попробую объяснить.

В 1517 году испанцы открывают для себя побережье Юкатана. Проходит два года и побережье Юкатана горит. Образно, конечно. Горел Теночтитлан, восстание в котором действительно напоминало собой пожар, отодвинувший испанский режим и приблизивший испанские войска. Именно тогда, боясь потерять вместе с домом ещё и свою жизнь, Изэль повёл за собой людей землями от моря, где когда-то жили предки, где когда-то всё началось.

Я не уверен, что старый рыбак Изэль в точности знал, где жили наши предки. Вечером, когда не видел никто, кроме меня, Изэль хмурил свой морщинистый лоб. Он смотрел на степь позади нас и на равнину впереди, бормоча мягкие ругательства Богам, да простят они его за это. Изэль не знал, куда именно нам надо было идти. Но так заразительна была его идея создать новое на жертвенном столе старого, что и женщины и мужчины сплотились вокруг него. И мы шли, даже если и замечая, то не обращая внимания, что он хмурит свой сухой морщинистый лоб по вечерам.

Хороший лидер должен быть прав, Изэль прекрасно это понимал. Но и спасти своих людей – тоже обязанность хорошего лидера. Уже вождя, потому что жили мы теперь как племя, о чем и позже будет сказано. Изэль вёл нас так далеко и долго, как не думали и не ходили многие из племени. Мы не жаловались. Нам было страшно получить пулю в живот и истечь кровью, как его сын Аксоктли. И мы правда верили, что Боги заметают за нами следы, что каждый шаг поднимается за нами ещё большей стеной. А потом шаги потеряли свой сакральный смысл.

Первыми начали жаловаться женщины. Не от того, что они были слабее, нет. Наши женщины были выносливее наших мужчин. Хотя, конечно, старались не часто об этом напоминать. Просто женщины первые задали вопрос: «Сколько нам ещё идти до земли предков?» И старый рыбак уловил мелодию тревоги в их вопросе. На следующее утро мы проснулись, не найдя Изэля. До самой полной луны мы сидели и покорно его ждали, за что Боги наградили нас: он вернулся. Бегущий по лунному полю старик, был и не старик вовсе. Он хохотал, как мальчишка, как его сын, днём раньше до выпущенной пули. Изэль выбежал из-за холма и, подхваченный ветром, был у костра уже следующим мигом. «Мы пришли. Я пришёл, а вы придёте со мной прямо сейчас. Предки знали о нашем пришествии!» – так сказал он. Мы не думая схватили исхудавшие запасы пищи, инструменты и сумки, уже только на ходу поправляясь и переговариваясь о чуде.

Хороший лидер должен быть прав, а Изэль был хорошим лидером. Перед нашими глазами появился влажный лес, какие мы, думалось, оставили давно позади. Вглубь леса вела не просто тропа – идейное нагромождение булыжника. Раньше это была настоящая большая дорога, и привела она нас к последнему слову предков. Просторный теокалли с изображением воинственного Кетцалькоатля снаружи и с мозаикой отдыхающего внутри. В ту ночь мы не спали, празднуя обретение нового дома. Мы с облегчением вздохнули за самих себя и бросили в огонь по кусочку мяса каждый, молясь за своих друзей в Теночтитлане. Но друзья ли они, если не пошли за нами вглубь материка?

Наша жизнь, полагаю, не отличалась от жизни наших предков. Мы знали как работать по камню, но ещё не имели на это сил и строили дома из дерева. Мы знали как торговать, но в небольшом племени всего хватало с избытком для каждого. Сменяя друг друга на самом высоком из деревьев, мы дежурили день и ночь. Стоит сказать, что мало кто верил в глупость испанцев идти неизвестно куда, вдаль от больших городов. Мы не верили в глупость, но забыли об их жадности.

Первые бледные люди пришли спустя десяток лун, как мы нашли теокалли. Отряд из трёх уставших людей поднялся на вершину холма и половину от дня смотрел в сторону дороги к нашему селению. Изэль, услышав об этом от наблюдателя, собрал нас всех, чтобы говорить. Мы сели на ступенях храма и вслушались.

–У них лошади, – сказал он. –У них ружья и доспехи. Нам нельзя сражаться, но я думаю, что в этом и не будет нужды.

–Почему, Изэль? – спросила юная Науатль. –Их всего трое и доспехов на них не было, только рубахи, не крепче нашего сукна. Ночью мы могли бы избавить от них землю и навсегда забыть об этом ужасе.

Изэль покачал головой и начал медленно ходить по кругу, собирая под густыми бровями речь.

–Потому и не было, что это такие же наблюдатели, как и мужчины на самом высоком дереве. Они знают, что мы в лесу, но не отправили облачённых в металл воинов жечь деревья, как сделали бы, точно желая зла. Они держат свой путь не сюда и мы должны обговорить наше право остаться здесь, чтобы потом не иметь дело с металлом и огнём.

На следующее утро мы встречали троих бледных мужчин у входа в лес, повесив луки и кинжалы за спиной. С протянутыми руками, Изэль вышел к ним и долго говорил с тем, кто понимал нашу речь. Остальные из племени настороженно наблюдали за беседой десятками пар глаз за кустами и стволами деревьев. Когда наблюдатели закончили говорить, Изэль глубоко поклонился им, а они кивнули ему, развернувшись и скрывшись за холмом. Как потом рассказал Изэль, они согласились не жечь лес, на то не было нужды. Но за холмом они хотели встать лагерем, чтобы воины, идущие из Теночтитлана, могли передохнуть в своём дальнем шествии. Всё было хорошо до того, как те самые воины не пришли на своё место, грохоча и лязгая своим снаряжением. Узнав о том, что в лесу живёт наше племя, они пришли в ярость и несколько раз посылали наблюдателей за тем, чтобы они убедили нас уйти. Мы не уходили, а Изэль каждый раз убеждал трёх мужчин в рубахах и сапогах отправиться за холм, оставив нас на день или два в спокойствии.

Однажды с наблюдателями пришёл он. Особенно высокий и статный, в своих доспехах напоминающий божество, обращающее гнев в бойню. Изэль по обычаю встретил его без оружия, но от этого не сделал воина спокойнее. Тот несколько раз хватался за рукоятку меча, слушая, как нашу речь переводит один из наблюдателей. Один раз даже потянулся к ружью, от чего Изэль сделался в своём старческом лице так несчастен и болезненен, что наблюдатели понуро опустили свои головы. Казалось, что они стыдились резких слов и движений своего воина, но сделать с этим ничего не могли. До самого глубокого вечера они говорили, под конец переходя на всё большие эмоции. Изэль вернулся к нам едва не в трауре, совершенно пустой.

«Теперь испанцы будут говорить нам, если понадобится помощь в строительстве лагеря, добыче еды или обслуге их воинов. Ослушаться нельзя. Убьют». Так сказал старый рыбак Изэль. И мы слушались, отправляя наших юношей на возведение их стен. Девушек мы отправляли, чтобы те лечили их раны, а наши опытные охотники и охотницы водили их тропами предков, показывая места обитания жителей леса. Мы думали, что научились жить по новым правилам, находя для себя краткую радость в привычных до этого делах и в близости друг к другу. И радовались мы до новой полной луны.

–Они хотят взять двух молодых девушек на ночь, чтобы те показали им лес.

Так сказал единственный из наблюдателей, стоящий в окружении десятка солдат. Мы по обыкновению прятались в кустах, а Изэль вёл беседу.

–Был уговор, что вечером мои люди возвращаются в лес. Однако, если дело срочное, кто-нибудь из наших опытных охотников точно согласится показать вам окрестности ночного леса.

Воины засмеялись, а наблюдатель опустил голову, будто бы снова стыдясь своих товарищей. Он объяснил Изэлю, что солдатам нужны именно две юные девушки, потому что после прогулки по лесу, они хотели бы провести с ними ночь. Изэль ахнул и сделал шаг назад, будто бы получив удар в солнечное сплетение. Мы замерли, сковав наши рты страхом быть замеченными, и только один не испугался. Оллин, возлюбленный Науатль, вскочил из-за куста и одним прыжком добрался до Изэля, схватив его за грудь и напугав собой до того хохотавших солдат.

–Ты же не отдашь им наших девушек, Изэль?

Но у старого рыбака не было для него нужных слов. Тогда Оллин оттолкнул Изэля ещё на один шаг в сторону и одним движением снял со своей спины лук. Две стрелы оказались в его руке будто из воздуха, только Оллин умел так стрелять. Он пнул наблюдателя ногой в живот и тот упал на землю, корчась от боли. Как только мужчина в рубахе опустился на колени, Оллин практически вплотную выстрелил, пробив головы двум рыцарям, которые не успели вовремя среагировать, такой быстрой и яростной была его атака. Изэль закричал, но парализованный от страха, не нашёл в себе сил приблизиться к танцующему со смертью молодому воину. Танцевать тому оставалось недолго. Остальные солдаты не сказав ни слова обнажили свои клинки и в одно движений каждый, пронзили тело Оллина, который и не думал убегать. Медленно оседая на землю, он продолжал смотреть в глаза тем воинам, которые ещё стояли с клинками наголо, пока остальные поднимали погибших товарищей. Тогда Изэль потерял своего второго сына, а наше племя вместе с Оллином потеряло и свою смелость.

Новые дни обернулись пыткой. По одному навсегда забирали наших людей, не возвращая их никогда обратно в лагерь. В сам лес испанцы не заходили, но могли, отправив туда и десять и двадцать, даже сотню тяжело вооруженных воинов. Поэтому Изэль, лишившийся с той бойни своей великой решимости, выполнял все их приказы, не отстаивая ни одно из наших прав. Вместе со старой Иолотли мы потеряли наши песни у костра, а вместе с двенадцатилетними близнецами Теноком и Тлалоком мы потеряли звонкий смех – последние счастливые звуки нашего теокалли. Изэль каждый вечер возвращался и сухо говорил, кто на какую работу пойдёт завтра, изредка предупреждая об особенно дурном расположении духа у воинов. Именно в такие дни мы теряли наших братьев и сестёр.

Когда племя потеряло своё лицо, когда нас осталось не больше двух десятков, Изэль собрал нас на ступенях теокалли, как было это, когда пришли наблюдатели. Он долго сидел и бездумно жевал траву, как пугливый житель леса с крохотной головой.

–Пора и отсюда уходить, как когда-то ушли из Теночтитлана. Я останусь тут, чтобы задержать их и дать вам уйти. И вы уйдёте. Уже утром вас тут не будет.

И никто не прервал его слов, ведь Науатль уже две луны, как встретилась с Оллином в бескрайних небесных просторах, забитая до смерти металлическими перчатками воинов Испании. Все молча, почти равнодушно пожали плечами и медленно пошли собираться, будто бы скованные болезненным ознобом.

Утром воины по своему обычаю пришли к Изэлю, даже без наблюдателей. Они сказали ему, что сегодня начнут валить и жечь лес, чтобы создать поля и город на месте лагеря. Старый рыбак Изэль не сказал ни слова, лишь кивнул своей сухой головой. И когда последний из двух пришедших воинов развернулся, чтобы подняться на холм с товарищем, Изэль в одно движение снял со спины лук. Его старая рука будто бы из воздуха достала две стрелы и положила на тетиву, родную ему, будто рыбацкая леска. Две стрелы с воем вылетели из своего логова – так когда-то отец учил стрелять своего сына. Поверженные воины упали на границе двух миров, а старый Изэль вернулся вглубь леса.

Когда вечером отряд из двадцати испанских воинов пересёк лесную границу, готовый к бою с лесным племенем – их встретил одинокий Изэль, сидящий на ступеньках теокалли, разглядывая изображение грозного Кетцалькоатля. Рыбак разглядывал отрывки замечательной ткани, которую так любила надевать юная Науатль. В его огромных руках они казались самим ветром, случайно залетевшим в материальное своё тело, обмотавшись вокруг стариковой кисти. Когда солдаты схватили его – было уже поздно. Цепочка костров, наскоро запаленная расписной тканью с рук старика уже сомкнула свои челюсти, не оставив места и на широкой тропе, по которой когда-то ходили предки и даже соплеменники Изэля. Испанцы заметались в панике, но то, что должно было стать их домом – глодало их кости счастливее койота, не питавшегося три дня. Изэль поднялся на самый верх теокалли и сел там, глядя на то, как языки пламени подкрадываются к ногам своего отца. И на утро лес ушёл, как ушли из него последние этого племени, сгинувшие на страницах истории, быть может, нашедшие свой покой.

–Ваши ацтеки покинули ваш теокалли навсегда, вы полагаете?

–Да. Хотя, конечно, я больше жалею Изэля, потерявшего всё и отдающего свою жизнь за уже пустое место.

–Поэтому вы задали мне в начале тот вопрос?

–Да.

Я хочу знать, что останется после ацтеков.