Чортков

Глава 1

Город встретил их огнём. Сразу, как только первый танк выскочил на мост через Серет.

Немцы не успели взорвать переправу — только цистерну с горючим подожгли. Она полыхала, чёрный дым стеной стоял над рекой, и жар был такой, что через броню чувствовалось. Но впереди идущая машина ударила по цистерне, скинула её с моста. И пошли. Один за другим, гремя гусеницами, оставляя следы в копоти на асфальте.

Бочковский сидел в башне, смотрел вперёд. Над головой — люк открыт, ветер хлещет в лицо, пахнет гарью и порохом. И где-то в груди — холодок. Тот самый, который бывает перед каждой атакой. Он не боялся. Нет. Просто знал: сейчас начнётся.

И оно началось.

Они ворвались в город через час. Немцы отходили, но не бежали — стреляли из окон, из подвалов, из-за углов. Танки ломали дома, давили орудия, давили автомашины. Бочковский видел, как падают люди. Свои и чужие. Разницы уже не было. Просто — тела.

К вечеру бой стих. Город затих. Только дым и запах горелого железа.

Бочковский вылез из люка, спрыгнул на землю. Нога подвернулась, он припал на неё и выругался. Старая рана. Та, которая не сгибается.

— Твою мать...

Подошёл лейтенант, молодой, с окровавленной повязкой на голове.

— Товарищ капитан, связь с главными силами потеряна. Рация молчит.

— Сколько нас, лейтенант?

Лейтенант оглянулся. Пересчитал по головам. Потом посмотрел на Бочковского.

— Двадцать семь, — сказал он, не глядя в глаза. — Всего. Остальные... ну, вы видели.

— Раненые?

— Двенадцать. Трое тяжёлых.

Бочковский помолчал. Потом спросил:

— А танков?

— Пять. Шестой — подбит, но ещё стреляет.

Он посмотрел вперёд. Там, за домами, на окраине, уже ничего не было видно. Только дым и темнота. Сумерки опускались быстро. И в этой тишине было что-то такое, что хуже боя. Бой — он понятный. А тишина — она обещает.

— Они затихли, — сказал лейтенант.

— Да, — ответил Бочковский. — Слишком тихо.

Он полез обратно в башню. Достал карту, развернул на коленях. Плохо видно — темнеет. Но и так понятно: город нужно удержать. Если сдадут Чортков, немцы закроют дорогу на Днестр. А там — всё. И конец наступления.

Он сложил карту, спрыгнул. Пошёл к танкам. Собрал командиров.

— Товарищи, — сказал он. — Связи нет. Подкрепления не знаю когда будут. Но Чортков мы держим. Это приказ.

Молчание. Потом один из офицеров — молодой, почти пацан — спросил:

— Товарищ капитан, а сколько мы продержимся?

Бочковский посмотрел на него. Подошёл, положил руку на плечо.

— Не знаю, — честно сказал он. — Но держаться будем. Долго.

Он отошёл, потом обернулся.

— Всем укрыться. Они пойдут на рассвете.

Ночь была долгой. Холодной. Бочковский сидел в своём танке, привалившись к броне, и слушал.

Тишина. Но не полная. Где-то далеко — звук мотора. Один мотор. Грузовик, кажется. Или танк. Бочковский прислушался, но не понял — свой или чужой. И так всю ночь. Никакой перегруппировки, никаких голосов. Только темнота и неизвестность. И этот мотор, который гудит, гудит, гудит — как напоминание, что враг рядом.

— Товарищ капитан...

Он открыл глаза. Рядом стоял механик-водитель — Бондарь, пожилой уже, с седыми усами.

— Чего тебе?

— Вы не спите?

— Нет.

— И я не сплю.

Бондарь присел рядом, достал кисет. Протянул.

— Закурите?

— Давай.

Они закурили. Молчали. Дым таял в темноте. Где-то далеко всё гудел мотор.

— Я вот всё думаю, — начал Бондарь. — У меня ведь тоже сын воюет. Под Смоленском. А я тут.

Бочковский кивнул.

— У меня детей нет, — сказал он. — Но есть батальон. А это, считай, те же дети.

— Скажите, а вы раньше горели?

— Пять раз, — усмехнулся Бочковский. — Пятый, Бондарь, пятый. Я уже привык.

— Не страшно?

— Страшно. Конечно страшно. Но когда в танке — там не до страха. Там — работа. А страх потом приходит. Когда вылезешь и смотришь на свою машину, как она дымится.

Он докурил, затушил о гусеницу.

— Я в сорок втором горел. Под Брянском. Тогда думал — всё, конец. Выскочил, а сам весь горит. Падаю, катаюсь по земле. А рядом наши бегут, водой заливают. Я потом месяц в госпитале лежал. А когда вышел — сразу в бой.

— Не боялись?

— Боялся. И сейчас боюсь. Но если я не пойду — кто пойдёт? Нечего, не впервой гореть.

Он помолчал, глядя в темноту.

— У меня отец на войне погиб. В сорок первом. Я не знаю, где его могила. Но я знаю, что если я здесь не удержусь — то его смерть зря. И моя тоже, если что.

Он посмотрел на Бондаря. Тот молчал. Только где-то вдалеке всё гудел мотор.

— Ты давай, Бондарь. Спать иди. Завтра тяжёлый день.

Бондарь ушёл. Бочковский остался один. Сидел, смотрел в звёздное небо и думал о том, что будет завтра. О том, что нужно выжить. Обязательно нужно. Потому что если он погибнет — кто поведёт этих ребят в бой?

Он закрыл глаза. Но сон не шёл.

Рассвет пришёл неожиданно. Сначала серый, потом — розовый. А потом — гул моторов. Чужих. Тяжёлый, нарастающий.

Бочковский поднял бинокль. Колонна. Танки. Немецкие. С десяток, не меньше. И пехота за ними.

— Приготовиться! — крикнул он. — По местам!

Экипажи рассыпались по машинам. Бочковский прыгнул в башню, прильнул к смотровой щели. Танки шли. Их немного — пять. Но пять — это уже что-то.

Они били по колонне с дистанции. Первые выстрелы, потом — второй. Потом — залп. Немцы ответили — тяжёло, с грохотом. Земля вздыбилась.

Бочковский слышал крики. Свои. Чужие. Слышал, как металл рвётся о металл. Как горит броня. Он стрелял. Перезаряжал. Стрелял снова.

И вдруг — удар. Танк тряхнуло, и Бочковский ударился головой о прицел. В глазах потемнело, но он удержался. Выпрямился.

— Цел? — крикнул он механику.

— Цел!

— Вперёд! Давай, Бондарь! К тем, кто жив!

Они пошли. Танк рванул вперёд, и Бочковский успел увидеть — немцы откатываются. Отступают. Бегут. Он открыл люк, высунулся по пояс. Хотел крикнуть, но горло перехватило. Вместо этого он только выдохнул. И вдруг услышал.

Гул. Где-то за горизонтом, с востока, — глухие разрывы. Сначала далёкие, потом ближе. Бочковский напрягся, сжал бинокль. Ничего не видно. Только вспышки за холмами. И дым.

— Товарищ капитан! — крикнул лейтенант. — Рация!

Бочковский рванул к машине, сорвал наушники. Треск. Шум. И голос — обрывающийся, хриплый:

— ...на подходе... держитесь...

— Кто? — закричал он в эфир. — Кто говорит?

— Двадцатый танковый... пробиваемся... к вам... Держитесь, мать вашу...

Связь оборвалась. Только шипение.

Бочковский стоял, глядя на запад. Там — дым. Гул нарастал. Вспышки становились ближе. С каждой секундой слышнее.

— Это наши, — сказал он. — Наши пробиваются.

Он смотрел в ту сторону, не отрываясь. Сжимал бинокль так, что пальцы побелели.

Через час бой за горизонтом стих. Гул не прекратился, но стал ближе. И тогда из-за холма выполз первый танк.

Он шёл медленно, тяжело, оставляя за собой чёрный след — горел масляный радиатор. За ним — второй. Третий. Они были в дыму, в грязи, израненные. У одного была сбита башня, у другого — погнута пушка. Третий тащил на буксире четвёртый, без гусеницы.

Бочковский шагнул им навстречу. Нога подкашивалась, но он шёл.

Первая машина остановилась. Из люка вылез командир — шатался, держался за броню. У него руки тряслись. Лицо чёрное от копоти.

— Мы пробивались два часа, — сказал он, глядя на Бочковского. — Дорогу выбивали. Думал, не дойдём.

Бочковский подошёл, положил руку ему на плечо.

— Дошли, — сказал он. — Главное — дошли.

Командир кивнул, хотел что-то сказать — и осел на землю. Заснул. Или отключился.

Бочковский стоял над ним, смотрел на колонну, которая выползала из-за холма. Всё больше машин. Всё больше людей. И где-то в груди — что-то тёплое, что он давно не чувствовал. Надежда.

Он обернулся к своим. Молодой лейтенант стоял сзади, смотрел на подходящие танки, и по его лицу текли слёзы.

Бочковский подошёл, взял его за плечо.

— Всё, лейтенант, — сказал он тихо. — Дождались.

Он стоял на дороге. Смотрел, как подходят колонны. Как солдаты вылезают из машин, оглядываются, дышат. Как кто-то уже идёт к раненым, достаёт фляги.

Всё было кончено. Или только начиналось.

Бочковский посмотрел вперёд — туда, где за горизонтом была война. Он знал, что впереди будет ещё много боёв. Ещё много танков. Ещё — гореть и вставать. Но сейчас, в эту минуту, он стоял на этой дороге и смотрел на своих. На живых.

Нога болела. Он опёрся на башню. Кто-то подал ему флягу. Он сделал глоток — и улыбнулся.

— Ну что, — сказал он тихо, самому себе. — Ещё повоюем.