Чистая земля

Глава 1

За одной мыслью следует другая, всегда. Так проходит время. Процесс не непрерывный, бывают остановки, паузы, даже провалы, но следующая мысль рано или поздно обязательно приходит, чтоб потом уйти. Бывает, какая-нибудь из них, обычно самая неуклюжая, застревает в голове. Бывает так, что мысли приходят в голову и подолгу там торчат, бродят, совокупляются, рождают выводы, но не уходят, а новые всё продолжают приходить, голова начинает пухнуть и трещать по швам.

Голова Фёдора пухла от мрачных мыслей уже который час. Он размышлял о возможных последствиях своего необдуманного поступка, наиболее пристально рассматривая три варианта событий. В реальности их могло быть намного больше, но вероятность — это квадрат модуля её амплитуд, и размышлять о маловероятных результатах Фёдор смысла не видел. В чудеса Фёдор верил, но очень осторожно, так, чтобы не дай бог не начать на них рассчитывать, став идиотом. Зато он прекрасно, хоть и с грустью, понимал, что все три наиболее вероятных варианта печальны. Она его выгонит? Его уволят с работы? Он сопьётся? По большому счёту, если не вдаваться в детали, все три сценария сливались в одну большую лужу, в которую он, как ни крути, сел. Чего уж теперь крутить, поздно выкручиваться, он уже в ней сидит, сидит по самое не балуй, с совершенно мокрой репутацией. Дурак! Зачем он снял с себя ответственность? Она ему мешала? И ведь прилюдно, перед всеми. Как же стыдно. Большая, тяжёлая, она ему надоела до чёртиков, всё время съезжала набекрень, болталась, её никак было ни пришить, ни пристегнуть. Всё так. Но это же не повод оголяться, показывать свою слабость, публично демонстрировать свой маленький потенциал. Ещё неизвестно, как на это отреагирует Федора. Она не видела его позора, но наверняка ей уже кто-нибудь его живописал.

Мысли, приходящие Фёдору в голову, были одна безрадостнее другой. Можно ли как-то выйти из этой ситуации? Возможно, но сухим — никак. Надеяться, что мокрое место, которое осталось теперь от его репутации, быстро высохнет, глупо. Сплетни, молва, пересуды, все они будут ходить по городу ещё долго, может, вообще останутся тут навсегда и будут преследовать Фёдора до конца его жизни. Уехать? Но без Федоры он неполноценен, не сможет нормально функционировать, а она вряд ли согласиться на отъезд. У неё в городе много связей, многое связано с ним, она привязана к нему практически в буквальном смысле. Толстый кудлатый голубь, севший посреди большой лужи на дороге, купался в грязной жиже, распластав крылья, окунаясь в неё с головой, как будто издевался над Фёдором. Нет, невозможно всё так оставить, продолжать сидеть в луже и обтекать, слушая чужие насмешки. Нужно сделать какой-нибудь финт ушами, образно выражаясь, на который можно будет перевести общественное внимание. Геройский поступок? Было бы очень хорошо, но где же его взять?

Фёдор огляделся вокруг. Город ещё спал, изредка шевеля сонными прохожими, посапывая листвой деревьев на ветру, время от времени всхрапывая моторами проезжающих мимо фур. Где, как здесь проявить геройство? Кого тут ещё можно спасти? Голубя из лужи? Но ему это очевидно не нужно. Ему хорошо и так. Плохо здесь, кажется, только одному Фёдору. Но себе-то как раз он помочь ничем не мог, потому что спасти себя — это не героический поступок, такой не привлечёт ничьего внимания. Фёдор решил пройтись, растрясти немного свалявшиеся в кучу мысли.

Дойдя до улицы Ленина, он заметил, что его преследует мысль, которую он ранее упустил из вида. А действительно, куда делась ответственность, которую он с себя снял? Её кто-нибудь взял? Она валяется там до сих пор? Даже если так, взваливать её на себя обратно уже не имеет смысла, этим уже ничего не исправить и никого не впечатлить. Можно найти какую-нибудь другую, ещё более тяжёлую, и взять её. Но общество неумолимо и неумно, оно, скорее всего, не оценит. Ему, обществу, нужны только две вещи: хлеб и зрелище. Хлеба у Фёдора на всех не хватит, зрелище он уже устроил давеча недетское, прямо скажем. Что ему остаётся? Только крайние меры, ва-банк, хардкор, катарсис. Оголив перед людьми такие укромные места, изгладить это впечатление из их сознания он мог только одним способом — впечатлить их ещё более шокирующим зрелищем, ещё более откровенным, сокровенным эксгибиционизмом, обнажив перед ними свою душу, показав им не что-нибудь, а своё истинное лицо. После такого беспрецедентного представления прежнее покажется им невинной оплошностью. Беда, настоящая проблема только в том, что совершенно невозможно предсказать, какова будет реакция общества. Что вызовет у людей вид его голой души? Восторг? Умиление? Ужас? Гневные проклятья? Отвращение? Невозможно предсказать. В первую очередь потому, что он сам понятия не имеет, как выглядит то, что он собирается им показать. Узнать об этом он может только там, на площади, в процессе. Все домыслы и предположения, которые он сам себе сейчас может напридумывать — всё это на деле может оказаться совсем не так, до такой степени иначе, что и подумать страшно. Он лично никогда не видел ничьего истинного лица, ни своего, ни чужого. И голой души он тоже в жизни не видал. Но ситуация у него аховая, тут уж пан или пропал.

Он развернулся и решительным шагом направился к Главной площади, на которой стояла трибуна. По дороге мелькнула шальная мысль выпить для храбрости стаканчик или два виски или водки, но он её отмёл — очень велика вероятность того, что это может сказаться на облике его души не лучшим образом. К площади он подошёл полный решимости и воодушевления, хотя немного и растерял их по пути, который начинал, будучи ими переполнен. Но ладно, расплескал излишек, он надеялся, что оставшегося ему хватит, хватит духу, чтобы совершить задуманный акт. Уже светало. Пока на площади не было ни одной живой души. Но они обязательно скоро появятся. Они всегда сюда приходят, приходят в ожидании хлеба или зрелищ. И действительно, уже скоро появился силуэт, потом ещё один, двое, трое. Все они не спеша шли к центру площади, собираясь возле трибуны, и начинали покорно, терпеливо ожидать. Фёдор чувствовал, как с появлением каждого нового силуэта его покидает капля решимости и капля воодушевления. Но иного выхода он не знал, не смог придумать. К полудню на залитой солнцем площади собралась целая толпа. Пора, пришло время подняться на трибуну. Как на эшафот, уже почти лишённый решимости Фёдор поднимался по ступеням. Пять, четыре, три высокие деревянные ступени отделяли его от момента истины, после которого последует либо облегчение, избавление, либо окончательный, уже ни в какой луже не смываемый позор. Ещё вчера он был там, среди толпы, стоял, ожидая чьего-то провала или вознесения либо, в отсутствие зрелища, хотя бы манны небесной. И даже мысли не допускал о том, что уже завтра будет, повесив голову, взбираться по этим ступеням на встречу с самим собой. Взойдя на трибуну, он смело посмотрел в толпу, безликую, поскольку в ярком свете солнца лиц было разглядеть нельзя. Где-то там, среди них, было лицо Федоры. Оно могло бы его приободрить. Или наоборот. Он уже не знал, не понимал, он был в смятении, в растерянности, хотелось пить, ещё лучше — спать, и чтобы этого всего не происходило или оно происходило с кем-нибудь другим.

Как шум прибоя, гул недовольного ропота волна за волной пробегал в толпе: «Эй, что так долго?» «Давай, начинай уже!»

Фёдор не верил в бога, но снял шляпу и перекрестился. Потом, сначала тихонько, но всё громче и громче он затянул старую казацкую песню: «Ойся ты, ойся, ты меня не бойся…» Слёзы катились по его небритым щекам, из носа предательски потекла сопля, и вот уже всё его тело содрогается в рыдании. Отчего? По чему он так горько плачет? Откуда эта щемящая душу тоска? Душа, ущемлённая, вот-вот готовая открыться, уже приподняла подол, но разум Фёдора протестовал, он отчаянно прикрывал все сокровенные душевные места, облачая их в плотные мысли, одна поверх другой, так, чтобы душа не могла от них освободиться. Анализ и оценка ситуации, самоанализ и самооценка, рефлексия, интроспекция — в ход шло буквально всё, чтобы запудрить, заморочить, затуманить, заткнуть, накрыть непроницаемым покровом рассуждения любые откровенные и чувствительные зоны.

Снова загудела разочарованная таким убогим зрелищем толпа. Фёдор, ещё подвсхлипывая, отёр лицо рукавом. Толпа притихла в ожидании его дальнейших действий. Кульминация? Апофеоз? Конфуз? Провал? Но вдруг, в наступившей тишине Фёдору начало казаться, что он как будто что-то слышит, да, точно, музыку,,. далёкие-далёкие, едва слышные, прекрасные звуки органа, которые, словно круги на воде, расплывались по площади от старой городской ратуши и, отражаясь от стен окружающих домов, доплывали до Фёдора. И чем сильнее он прислушивался, тем отчётливее звучала она, токката и фуга ре минор. А чем отчётливей она звучала, тем сильнее на неё отзывалась его душа. Да, она тоже слышала эти звуки, и когда они стали складываться в музыку, вся душа застонала, забилась, затрепетала. Её куда-то звали, и она рвалась туда, рвалась так сильно, что в ней самой что-то порвалось, как же больно, но не рвались какие-то подтяжки, которыми она была пристёгнута, которые тянули её назад, к разуму и телу. Но душа не успокаивалась, она изо всех сил тянулась снова, куда-то туда, на эти звуки. Она протягивала к ним руки, в которых собрала всё своё сумасшествие, всю свою боль и скорбь, болячки и болезни от распиравших её, душу, гнева и любви, всё то, что она вытерпела, вынесла, она несла теперь туда, наружу, преподносила для благословения свыше. Господи, какая красота! Господи, за одну только эту токкату и фугу можно простить человечеству все грехи. Почему ты нас покинул? Забери, возьми, прими нас, не оставляй нас здесь! Фёдора трясло, знобило, он почувствовала грань, за которой ему было бы уже не выжить. Вдруг что-то захватило, воткнулось в самый центр души и пригвоздило её к месту, резко, сурово, acerbamente, неистово, furioso, пронзительно остро, acuto, смягчая, всё более нежно, addolcendo, всё более скорбно, addolorando, благоговейно, тревожно, angosciosamente, томительно, тоскливо, уныло, печально, con afflizione, как угодно, как человек. Музыка, доносящаяся из старой ратуши, несла с собой ответ на все вопросы, она несла с собой лекарство, панацею для души, она несла с собою отголосок истинного знания, даруя представление о том, что может ждать нас «там», ради чего нам стоит ждать и чего может стоить это ожиданье. Эта музыка была той гранью, тончайшей, лезвием бритвы, на котором существование возможно, терпимо.

Всё стихло. Фёдор закрыл лицо руками. Не чтобы его спрятать, а чтоб не видеть ничего вокруг. Как больно жить! Как он устал от боли! Затем он поднял голову и посмотрел на человеческое море перед собой. И вдруг почувствовал, как откуда-то сверху к нему подкралась скорбь, не человеческая, а экзистенциальная, и охватила всю душу целиком, сжала её, душила болью одиночества, вселенского, онтологического одиночества её, человеческой души. Потрясённый таким жестоким осознанием безысходности, обречённости, вечной покинутости, разум отступил назад. Мысли стали рассеиваться. Но душа, пригвождённая, измождённая, уже не могла пошевелиться. Покидавшие Фёдора мысли не оставляли за собой ничего. Пустота. Невыносимая, немыслимая нестерпимость чего-либо, существования как такового. Бездна пустоты, поглощавшая всё, вот-вот поглотит и его. Земля, на которой он стоял, стремительно уходила из-под ног, бесследно исчезая в этой бездне. В уме пронеслась единственная, самая последняя мысль: «Пристегнись!», и Фёдор, уже буквально летящий в пропасть, ухватился за неё, повис над бездной, из последних сил держась за эту хилую, коротенькую мысль. Однако там что-то было, в пустоте. До Фёдора доносилось его дыхание, тяжёлое, ледяное. Это был ужас. Он приближался. Если он проникнет в душу, она окоченеет навсегда. Только не смотреть на него, не смотреть ему в глаза, если они у него есть. Всё ближе, ближе и ужасней, из бездны к Фёдору подступало то, чего он больше всего не хотел бы видеть, чего больше всего боялся — его, Фёдора, лицо. Пугающее, жуткое, злое, уродливое истинное лицо. Это было оно, полное отчаяние. Но и с ним, что было ужаснее всего, тоже нужно что-то делать, как-то быть.

Возможно, если Фёдор отпустит свою последнюю мысль, всё отпустит и полетит в тартарары, это будет избавлением. Но скорее всего хаос и душераздирающий абсурд, который ждал его там, в бездне, проглотит его душу без остатка, разорвёт на части. Фёдор, уже почти полностью находясь в ужасе, озирался по сторонам, пытаясь понять, найти или придумать, есть ли здесь, у него внутри, что-нибудь, что ему поможет. Ничего. Где же они все? Где хотя бы жалость, хотя бы жалость к самому себе, к душе, к человеку? Где красота? Все они, всё кануло в пропасть. Ну что же, значит, таков его исход. Фёдор разжал заиндевевшие от ужаса пальцы, отдался гравитации и полетел навстречу бездне. На какие-то мгновения дыхание у него перехватило от стремительного падения вниз, как вдруг падение прекратилось, он завис, буквально повис в воздухе, но только не словно парящая птица, а как нелепый риторический вопрос, на который никто никому никогда не собирался отвечать.

Время больше не шло, оно потянулось, нет, потащилось, как тяжкий, неподъёмный груз, Фёдор всем телом ощущал тягостность, давление и напряжение, с которыми его ум минута за минутой влачит это непомерное бремя. И тогда Фёдор ясно понял, что в таком, подвешенном состоянии души, в таком, беспрерывном неимоверном напряжении ума, он останется до конца своих дней, и этот вопрос, настойчивый и безответный, будет написан на его истинном лице всегда.

Alles, финал. Фёдор вперился ошарашенным, немигающим, невидящим взором в здание Публичной библиотеки. Он был опустошён. Как это понимать? Как с этим жить? Ах да, ответов нет. Что скажут люди? Он ждал реакции, но уже не так, как прежде, не как приговора, от которого зависит его судьба. Да наплевать, в сущности, что они скажут. Он стерпит всё, это больше не важно, потому что неважно ничего.

Спустя минуту в толпе, то там, то сям, послышались отдельные хлопки. Они чуть-чуть приободрили Фёдора, но очень ненадолго и слегка. В овации они не перешли даже близко. Ни бурных аплодисментов, ни гула негодования, ни топота, ни ропота, ни свиста, ничего. Фёдор стоял на трибуне и наблюдал, как потихоньку, один за другим, люди расходились по домам, делам, инерции. Какая-то толстая девочка, проходя с мамой мимо трибуны, показала ему язык. Фёдор машинально показал язык ей в ответ. Скоро обед. Сегодня четверг, у Федоры рыбный день, наверняка опять треска.

Нет, это была скумбрия. В кляре, хотя Федора знала, что Фёдор его очень не любил. Он переживал, как, в каких выражениях, каким образом будет происходить с Федорой обсуждение произошедшего. Но, как оказалось, к его вящему удивлению, зря. Федора не обмолвилась о зрелище ни словом. Она рассказывала, как сутра ходила в магазин за рыбой, как купила скумбрию вместо трески. Даже не спросила Фёдора, где он был ночью. Тем лучше, очень даже хорошо.

— А знаешь, — произнесла Федора, вынимая длинную кость из рыбьего хвоста, — сегодня утром по пути из магазина я вдруг подумала, а не уехать ли нам с тобой из этого города прочь?

Фёдор поперхнулся.

— Ты это серьёзно?

— Абсолютно. Мне тут надоело. Все эти связи, они меня тяготят.

— Почему ты говоришь об этом только сейчас? Почему не говорила раньше?

Фёдор почувствовал, что сейчас расплачется, и встал из-за стола.

— Ну, знаешь ли...

— Ты против?

— Не знаю. Мне уже всё равно.

— Тогда я куплю тот голубой купальник. Если уж уезжать, то к морю.

Фёдор вышел на улицу, проветриться, купить газету. Наверняка в ней уже напечатали о его поступке в новостях, а может, и на первой полосе. Но ни на первой, ни на второй, ни на какой полосе о его представлении в газете не было ни слова. Ни единого слова ему не сказал и никто из прохожих. Город как будто не заметил всего того, что ещё утром наблюдал на главной площади, того, что полностью изменило жизнь Фёдора, его мышление, восприятие, сознание и подсознание, изменило необратимо, навсегда. Какого чёрта.

Уже на следующий день Федора собрала все чемоданы. Ехать решили через Казахстан. До места добрались спустя три дня. Сначала жили у друзей, потом в отеле, позже купили небольшую квартирку на севере города и завели кота. Фёдор испробовал много вариантов: «Золофт», «Бринтелликс», «Эглонил», «Арипризол», «Заласта», «Реагила». Не помогало ничего. Он рисовал: пастелью, маслом, акварелью. Писал стихи, потом роман, рассказы, сказки. Без толку. Он молился, пил водку, виски, сухое, сладкое вино. Всё было бесполезно. Вопрос, которым исказилось его истинное лицо, снять ничем никак не получалось. Федора тоже, конечно, не могла помочь, она не слышала этого вопроса, не видела, не понимала.

А между тем, была весна. Цвели дурацкие одуванчики, клубилась пыль вдоль дороги, по которой там и сям ползли мохнатые гусеницы. Фёдор давно перестал гулять, он всё больше лежал, глядя в потолок или стену. Ему, в принципе, всё равно было, на что смотреть, потому что везде, во всём, от дверной ручки до облака на небе, он видел лишь один вопрос. Так, физически в лежачем, морально в подавленном, душевно в подвешенном состоянии он прожил до июня. В начале июня пришли они. Их было двое: мысль о том, что нет худа без добра, и вывод, который следовал за ней, — нужно действовать, и как можно быстрее. Фёдор досчитал от десяти до одного, заставил себя встать, помылся и побрился, надел чистую рубашку, взял чистый лист бумаги и написал на нём два бита информации: спин вниз и спин вниз. Сложил лист вчетверо, положил в карман и вышел вон, на почту. В почтовом отделении было многолюдно и душно, куча людей выстроилась в ряд, формируя очередь, которая вряд ли закончится к обеду. Ах, если б только они знали, как он спешит, если б только знали, почему. Но всем им не было до этого никакого дела, и Фёдор покорно встал в очередь. Часа через два, когда он, наконец, подошёл к окошку, он протянул работнице почты конверт и сказал:

— Мне нужно отправить это срочным письмом, самым срочным, какие только бывают.

— Да пожалуйста. Адрес получателя?

— Улица Испытателей, дом пять, квартира тридцать.

— Адрес отправителя?

— Улица Испытателей, дом пять, квартира тридцать.

Работница с удивлением, недоверием и настороженностью посмотрела на Фёдора.

— Зачем?

— Там есть такой пункт?

— Нет.

— Вот и прекрасно.

Выйдя из отделения почты, Фёдор направился домой, лёг и постарался скорее уснуть. Одному богу известно, в каком, приподнятом или раздавленном состоянии он проснётся, но это уже неважно — как только он получит заветное письмо, он примет состояние, противоположное тому, что у него было на момент отправления. Вопрос о том, можно ли запутаться с самим собой, перед Фёдором не стоял. Конечно, можно. Ведь ты вчерашний не равен тебе сегодняшнему, а уж что-что, а запутываться Фёдор умел, особенно сам с собой.

Проснулся он с рассветом, в приподнятом, впервые за последние месяцы, состоянии. В ожидании куда более возвышенного, ликующего состояния, восторга. Почту ещё не приносили. Кое-как позавтракав, Фёдор сел на скамеечку у входа, рядом с почтовым ящиком. Когда на горизонте появилась фигура почтальона, Фёдор аж заёрзал от нетерпения. На момент, когда почтальон подходил к его дому, он уже буквально трясся в предвкушении давно, очень давно забытого счастья. Буквально вырвав письмо из рук удивлённого почтальона, Фёдор открыл конверт, глянул на содержавшуюся в письме информацию и распростёр руки, ожидая положенной благодати.

Ничего такого не произошло. Наоборот, постепенно исчезло даже то лёгкое воодушевление, которое он испытывал утром, надеясь на предстоящую эйфорию. Фёдор вернулся в дом и лёг обратно на диван, пялиться в стену. Что же могло пойти не так? Где, в чём он просчитался?

И снова он лежал, подавленный, раздавленный, день за днём, вплоть до ноября, когда с осины под окном упал последний жухлый лист. И тут Фёдора осенило. Он был обнадёжен. Когда писал письмо. Информация, которую он в нём сообщал, не соответствовала действительности.

То есть, составляя письмо, он должен быть в безнадёжном отчаянии, он должен не надеяться на удачный результат, не допускать даже мысли о том, что всё получится. Но как этого добиться? Зачем тогда его писать? Ведь это получается парадокс. Уже очевидно, что обмануть волновую функцию, послав заведомо ложную информацию, не выйдет. Такова объективная физическая реальность квантовой корреляции. Как заставить себя действовать без малейшей надежды на желаемый результат? Никак.

Зима была очень снежной, высокие плотные сугробы растаяли только к маю, да и то не везде. Перед лицом обстоятельств, особенно Федориным суровым лицом, Фёдору пришлось устроиться на работу. Сторожем на склад стройматериалов? Да ради бога, почему бы и нет, ему совершенно всё равно.

На складе Фёдор поначалу коротал время, решая судоку и раскладывая пасьянс. Но очень быстро от этих занятий его начало тошнить. Вокруг валялось множество строительных отходов, преимущественно деревянных, и Фёдор начал вырезать из них разнообразные элементы в виде камешков, гладких или гранёных, чтобы составлять их в устойчивые конструкции. Так он стал мастерить туми иши. Затем он купил акриловые краски и тончайшей кистью расписывал каждый камешек замысловатыми узорами в стиле мандал. Получалось весьма затейливое изделие. Федора, женщина предприимчивая и хваткая, увидев плоды его деятельности, решила превратить их в товар, наладив какую-никакую торговлю. Дело не сразу, но потихоньку пошло. Фёдор не возражал, но и не воодушевлялся. Ему было важно лишь то, что процессы вырезания, шлифовки и, особенно, росписи деревянных камней убивали время, много времени.

— Знаешь, — предложила как-то предприимчивая Федора, — можно ещё попробовать бирюльки. Сейчас традиционное народное творчество в тренде.

— Нет, — сухо ответил Федор, — бирюльки — это не ко мне.

Времени действительно стало меньше. И Фёдор уже не чувствовал гнетущего напряжения, с которым оно, как тугая резина, растягивалось прежде. Время тяготило его теперь в основном по утрам, когда он ждал, что наступит время идти на работу. Там, в процессе изготовления своих головоломок, он будто выпадал из него, позволяя мыслям жить своей жизнью, без надзора, бродить, где им угодно, заходить, куда их глаза глядят, валять дурака, пока не видит Фёдор. А он и не хотел, он очень рад был их не видеть как можно дольше, он от них устал, дьявольски устал.

В этот ясный и солнечный четверг Фёдор пришёл на работу в своём обычном, упадническом настроении. Тем более, сутра он, кажется, съел что-то не то. Он говорил Федоре, что яйца странно пахнут, но она ответила: «Ерунда», ведь сама ела мюсли. Разложив тюбики с красками по периметру стола, Фёдор выдавил маленькие кучки кадмия красного, церулеума и охры светлой, взял гладкий камешек, который закончил шлифовать вчера, самую тонкую кисть, колонок, и начал рисовать. Обычно он сначала карандашом наносил эскиз будущего рисунка, но сейчас решил рисовать, что бог на душу положит, сразу кистью, знаменуя контуры, которые тут же заполнял. На душе сегодня лежали треугольники, которые Фёдор вписывал друг в друга, все девять, пока не надоело. В итоге получилась замысловатая диаграмма. Знай Фёдор чуть больше о тантрической традиции, он бы назвал её шри-янтрой. Заключив диаграмму в круг, изображавший, как он вскоре узнает, энергетическую структуру бодхисаттвы, Фёдор понял, что рисунок очень похож на что-то знакомое, полез в интернет и нашёл там изображение мандалы, в центре которой находилась аналогичная фигура. Недолго думая, Фёдор решил логически закончить случайно начатое в соответствии с оригиналом: обрисовал всё это дело лепестками лотоса и изобразил, как следует, ворота во Вселенную. С удовлетворением посмотрев на результат своего творчества, Фёдор, немного помешкав, поставил в центре заключительную точку-бинду.

Вышло очень недурно, настолько, что довольный Фёдор причмокнул и с улыбкой произнёс: «Ом ами дэва хри», как было написано в интернете. Ещё с минуту полюбовался плодом своего рукоделия и пошёл заваривать «Доширак». Его остановил стук в дверь, негромкий, но настойчивый.

— Закрыто! — крикнул Фёдор.

Но стук повторился. Фёдор взял лопату и осторожно подошёл к двери.

— Кто там?

Вместо ответа снова раздался стук.

— Что надо?

Снова стук вместо ответа. Фёдор занёс лопату над головой, готовясь к молниеносному и сильному удару, и рывком открыл дверь. На пороге стоял мужчина с лицом нездорового красного цвета, женской причёской и по-дурацки сложенными на животе руками. До этого места, читая в Википедии статью про свою мандалу, Фёдор не дочитал, поэтому не мог предположить, что перед ним стоит Амитабха.

К великому, вселенскому сожалению, Чистая земля, Сукхавати, в которую Амитабха забрал Фёдора, находится за горизонтом событий, и у нас нет никаких сведений о ней и, соответственно, о дальнейшей судьбе Фёдора. Поэтому повествование о его жизнедеятельности вынужденно заканчивается здесь, на складе стройматериалов, так как никакой достоверной информации больше нет, а ничего, кроме таковой, в этом документальном повествовании не содержится.