Четыре возраста детства

Четыре возраста детства

Я прыгала в сандаликах по садовой дорожке. Подол синего ситцевого платья с жёлтыми утятками развевался на ветру. Прыгала по мокрой траве, по ещё не просохшим лужицам, по скользкой глине. Кружилась. Это было состояние полного счастья, которое бывает только в детстве. Солнце, дача, мама и я в бесконечном голубом небе…

Всё было в первый раз.

Помню свой первый трёхколёсный велосипед. Он меня поначалу не слушался: всё время норовил свернуть с дорожки в траву и застревал в ней всеми тремя колёсами. Но потом научился. И я ловко обгоняла подруг, которые бежали за мной по мокрому асфальту. А я поджимала ноги, чтобы не промочить сандалии, и с визгом проносилась через лужи, оставляя после себя треугольный след на воде.

Помню первую боль.

Не ту, когда падаешь и сбиваешь коленку. Ту, которая идёт изнутри. Которую нельзя залечить мазью и бинтами. Я сказала: «Это мой зайчик» — и потянула к себе.

— Нет, мой, — она не отпускала и крепко держала его за голову.

Я потянула сильнее. И он разорвался пополам. Две половинки. Никчёмные и непригодные каждая сама по себе. Мы обе испугались. Она бросила свою половину в траву. А я держала его ноги и плакала. Нет, ревела. Его больше нет. И не починить никак. Я взяла промокшую вторую половинку, отряхнула от прилипшей травы и отнесла на террасу. Там, в шкафчике, была пустая коробка. Я положила туда две половинки и закрыла крышку. Я оставила её в этом посудном шкафчике — тогда, на даче. А осенью мы вернулись в Москву. Коробка так и осталась там лежать. Мне кажется, она до сих пор там лежит. Интересно: две половинки считают себя одним зайцем — или их теперь двое? Не знаю.

И первый ужас.

— Зачем ты их ловишь?

Он держал сложенные крылышки за кончики двумя пальцами; приделанная к крыльям гусеница противно выгибала тельце и шевелила ножками.

— Для коллекции.

— Покажи.

Мы пришли к нему домой, на его дачный участок. Он показал мне листы картона, на которых были приколоты мёртвые насекомые. Так аккуратно! Каждое было проткнуто булавкой в грудь, туда, где сердце.

— Им же было больно.

— Нет, я перед этим усыпляю их ацетоном.

Он протянул крепко завинченный флакон. Тот пах даже через крышку.

Но мне всё равно стало их жалко. Столько загубленных жизней. И очень неприятно. Я вдруг увидела, как они все поползли, потому что не могли летать, и ощупывали перед собой дорогу своими длинными усиками, потому что были слепыми. Они ползли на меня, медленно. Я закричала. Присела и натянула на коленки платье: я испугалась, что они заползут мне под платье и туда, дальше. Я так ясно ощутила этот ужас, что почувствовала прикосновения их мёртвых усиков к своему телу.

Когда я выбежала на крыльцо, всё прошло.

Но с тех пор я до одури боюсь этих жирных мотыльков. И как только люди могут любить червяков, которые летают!

***

Двое нас стало, когда я пришла в первый класс. Она сидела за партой и сказала мне:

— Садись рядом.

Теперь мы всегда были вместе. Только она уходила в школу, а я оставалась дома: надо было играть в игрушки. Если в игрушки не играют, они начинают грустить, ломаются, а потом уходят из дома. Куда? Говорят, есть такая страна — страна потерянных детских игрушек.

Вечером на её столе горела лампа с тряпичным абажуром. Вся комната в полумраке, а она сидит под лампой. Читает или пишет. Иногда рисует в альбоме. Она много рисовала. Но никому не показывала. Даже мне.

Я однажды тихонько заглянула туда. Ничего особенного. Были портреты её школьных подруг. Несколько мальчишеских лиц со взъерошенными волосами. Но в основном — какие-то персонажи из мультиков, которых я не смотрела: мне это было неинтересно. Я перелистнула страницу. Там была нарисована девушка. Очень похожая на неё. Только в странной позе. И совсем без одежды. Рисунок был незакончен: лицо почти не прорисовано — можно было домыслить, каждый своё. Зато всё остальное было нарисовано подробно. По краям шли какие-то незнакомые английские буквы. Я застеснялась и не стала смотреть дальше. И больше никогда не открывала её альбомы.

Как-то она пришла вся раскрасневшаяся. Мы устроились поудобнее на диване. Она притушила свет. Мы накрылись пледом, и она рассказала мне, что у него были солёные губы. А от волос пахло табаком. Он уже курил — за школой, у гаражей, со старшими мальчишками. Я не понимала, зачем облизывать чужие губы. Но кивала в ответ. И говорила: «Ничего. Ты в следующий раз решишься и сама первая его поцелуешь».

***

Потом появилась третья. Деловая, взрослая. Всегда знала, как правильно, что надо делать сегодня, во что одеться. Готовила обед. Стирала и гладила. Утром уходила на работу, а возвращалась иногда очень поздно. Падала без сил на тахту. Я, маленькая, подходила к ней и протягивала плюшевого мишку или смешного пластмассового зайца в красных штанах и зелёной куртке. У него забавно торчал белый хвостик. Она целовала меня: «Давай покормим твоих зверят». И смешно кормила их с игрушечной ложечки. Сама отворачивала им мордочки и приговаривала: «Надо кушать кашу, тогда ты вырастешь и станешь большой-большой!»

Потом приходила я, школьница. Она всегда велела развешивать школьную форму. Учила гладить воротнички. Подшивать потрёпанные манжеты. Проверяла дневник только для вида. Никогда не ругала за оценки. «Ты у меня умница, подучишь и всё исправишь», — говорила она, когда я переживала из-за плохой оценки.

Обед по выходным мы готовили все вместе. Мыли овощи, резали картошку на деревянной дощечке. Мешали поварёшкой кипящий бульон в высокой кастрюле.

Она очень плакала, когда он ушёл. Говорила, что сама всё испортила, что не понимала, не ценила. Но простить не могла: что-то выгорело внутри. Как чашка: жалко, что разбилась, но не склеить. Потом стала забывать. Лишь иногда, оставшись совсем одна, прогоняла нас в другую комнату. И слушала в темноте тишину и своё сердце. Но я всё равно тихонько приходила к ней и забиралась на колени. Она гладила меня. Поправляла бантики. Застёгивала непослушные пуговицы. А я вытирала краешком своего детского платка её слёзы.

А потом и плакать она перестала. Как-то закрутилась в жизни. Новая работа, друзья, поездки на выходных. Нас с собой уже не брала. Мы оставались дома. И занимались: кто хозяйством, кто своими игрушками.

Так шли годы…

***

А однажды нас стало четверо.

Она пришла и строго сказала: «Девочки, надо собираться, нам пора уходить». Она была похожа то ли на воспитательницу, то ли на директрису школы. Но её слова носили отпечаток непреложности. И не оставляли места спорам.

— Мы уходим?

— Все трое?

— Все четверо. Я вас буду провожать.

Пожиток оказалось много. Шутка ли — целая жизнь позади.

— Не берите много. Только то, что вмещает душа. Остальное всё равно потеряется в пути.

А что было в душе каждой из нас? Мы разложили наши пожитки, как всегда делали перед поездкой, собирая чемодан, — чтобы ничего не забыть.

Странно. Но у нас у всех были одни и те же вещи.

Конечно. Ведь у нас была одна душа. И вместилось в неё у всех ровно столько, сколько было в каждой из наших жизней: платье с утятками, велосипед на траве, промокшие сандалии, смешной пластмассовый заяц, его солёные губы, тот рисунок из альбома, слёзы на кухне, лампа с тряпичным абажуром, друзья у костра, тишина ночи и биение его сердца в такт собственному… да, в общем, и брать-то больше нечего.

И чемодана не нужно. Всё уместится тут, под сердцем.

— Завтра трудный день.

— Пора ложиться. Спать.

И мы, повернувшись набок, уснули. Приятно обнимать во сне прохладную подушку. Ощущать тепло одеяла. Прохладу ночи. Ведь все это в последний раз.

Завтра мы простимся с этим навсегда…

Она зашла в комнату. Девочки спали. Она погасила свет. В этой темноте не было больше ничего. Ни дома с его стенами, ни окна, за которым сверкала огнями Москва. Только бесконечное пространство. Тёмное. Но не пугающе пустое. Что-то манящее и желанное ждало нас там, вдали. Куда мы неслись сквозь звёзды.