Четвёртый угол треугольника

Глава 1

Наши места занимают не случайно. Это своеобразное направление в нужную сторону. Сама Судьба говорит нам, что нужно менять направление. Да, часто приходится свернуть с намеченного пути, переосмыслить некоторые вещи, взглянуть на мир под другим углом. Порой наши взгляды и убеждения меняются совершенно неожиданно для нас самих, и для этого кому-то нужно просто занять наше место.

Насколько я помню, тогда был октябрь. Погода уже стояла паршивая, поэтому я натянула капюшон толстовки чуть ли не на самые глаза и шла практически на ощупь. Конечно, в такую погоду последнее, что хочется, — это стоять на остановке и двадцать, или ещё хуже, сорок минут ждать битком набитую маршрутку, чтобы доехать до школы.

В наушниках играла какая-то музыка. Сегодня утром я опоздала именно из-за наушников: провода спутались в кармане куртки, и мне пришлось тратить время на их распутывание. Без музыки я просто не представляла своей жизни, и хоть мне часто говорили, что столько времени не отлипать от наушников вредно, я не могла по-другому.

В школе на переменах я либо слушала музыку, либо читала какую-нибудь книжку, или же просто молча сидела за своей любимой последней партой и повторяла материал. Друзей, с кем бы я, подобно другим ребятам, проводила время, у меня не было. Не сказать, что у нас был плохой класс или же какая-то отвратительная школа. Нет, это обычная школа с обычными классами и детьми, просто я по каким-то причинам ни с кем не сошлась. Я со всеми была в одинаково нейтральных отношениях. В биологии такие отношения называются нейтрализмом. Что ж, пожалуй, именно так: я не приносила одноклассникам ни вреда, ни пользы, и они в ответ меня не трогали.

Как и в любой школе, у нас были «крутые» компании — задиры, которые возомнили себя правителями школы и считали, что все им должны подчиняться. Опять же, я была незаметной, поэтому меня никогда не задевали.

Мой образ получается скучным? Да, вероятно, это именно так. Такие люди, как я, больше подходят на роль второстепенного персонажа, нежели на главного. Мы — тени, снующие между каких-никаких ярких личностей. Да, многие в возрасте семнадцати лет стараются выделиться чем угодно, но чтобы отличаться от остальных: например, одеждой, поведением, достижениями. У всех разные хобби и таланты, которыми они желают поделиться. Однако подростки, подобные мне, которые тоже имеют хобби и увлечения, и даже, пожалуй, собственный стиль, не стараются показаться. Мы и спрятаться-то не пытаемся. Мы существуем: живём в своём режиме, не обращая внимания на окружающую нас жизнь. В одиночестве мы чувствуем себя гораздо увереннее, чем с кем-то.

Моё отношение к школе понятно. Я не была из тех, кто говорит: «Быстрей бы выпускной!», и не особо рвалась в учебное заведение, чтобы ставить выпускной танец и репетировать песню. Я вообще не собиралась идти на последний звонок и, соответственно, на последующие мероприятия. Лучше отсидеться дома, почитать и порешать что-то перед экзаменами, затем сдать всё и с чистой душой заниматься тем, что нравится: сидеть дома с красками и кистями, изредка выходя на улицу. И хоть папа и бабушка, вздыхая, говорят, что я «скоро обрасту мхом в своей комнате», но предпринимать ничего не предпринимают — знают, что бесполезно.

Меня затолкали в маршрутке, десять раз попросили передать карты и мелочь, отдавили все ноги, и вот я на свободе. Вернее, вновь под дождём, но это лучше, чем в «душной консервной банке на колёсах», как говорит мой папа.

До звонка оставалось всего пятнадцать минут, поэтому пришлось мчаться сломя голову к покосившимся железным воротам школы. Конечно же, меня встретила толпа народа: все любят приходить за пятнадцать минут и топтаться в раздевалке. Я еле-еле проталкиваюсь к вешалкам с надписью «11 „В“» и вешаю куртку как можно дальше: вторая смена придёт, раскидает чужие вещи, чтобы повесить свои, а потом по этим самым вещам будут ходить люди. Короче, с раздевалками я была крайне осторожна, ведь несколько раз мне приходилось идти домой в перепачканной куртке.

— Аня!

Я до последнего надеялась, что это не меня. И не тот человек, которого я избегала уже два дня.

— Совина! Аня Совина!

Что ж, раз даже с фамилией, то тут уже не отвертеться.

— Да, Жасмин?

— Ты будешь в пятницу на репетиции присутствовать?

— У нас ещё целый год впереди. Зачем так заранее? И я уже говорила, что не буду присутствовать на выпускном, — ответила я.

Жасмин Резцова была той самой активисткой школы, которая брала все проекты, рисовала ночами плакаты, состояла во всех школьных советах и группах, организовывала танцы, песни и другие «прыжки в мешках», призванные сплотить коллектив.

— Так ты серьёзно решила? — девушка нахмурилась. Она расправила складки бежевой юбки, а потом продолжила: — Слушай, Ань, такое событие раз в жизни бывает ведь. В девятом классе я ещё могла понять твоё… нежелание, но одиннадцатый! Мы же разойдёмся и больше никогда не встретимся. Кто-то в Москву уедет, кто-то ещё куда-нибудь. Ань, ты же потом жалеть будешь.

— Неужели вы даже встречи выпускников устраивать не будете?

— Будем, конечно! Но ты ведь не придёшь, — она поджала губы. — Ты и так ни с кем не контактируешь, а уж когда мы все разъедемся, то ты вообще растворишься.

Верно отмечено. Однако я своё решение менять не собиралась.

— Доживите ещё до этого, — ответила я и быстро смылась к лестнице, пока Жасмин не успела отреагировать.

Она пристала к нам ещё с сентября. Будучи старостой класса, Жасмин хотела, чтобы мы были первыми и лучшими во всём: в конкурсах, на выступлениях и, конечно же, на выпускном и последнем звонке. Она уже провела несколько собраний, на которых они вместе выбрали песню, которую будут петь на звонке. Теперь она уговаривала ребят на репетиции. Большая часть класса уже дала согласие, но оставались ещё я и несколько парней.

Я на самом деле не видела в этом смысла. Зачем, если я не пойду? Лучше поскорее прийти домой и остаться в покое, чем потерять два часа впустую. Жасмин этого не понимала. А мне, собственно, было всё равно.

...

В понедельник первым уроком всегда был классный час. Обычно здесь обсуждались все насущные проблемы: на кого жаловались учителя, у кого не хватает оценок, кого видели с сигаретой у школьных ворот. На этом же уроке выдавались грамоты и, куда ж без этого, говорили про экзамены и так далее.

Я зашла в класс и ужаснулась: моя последняя парта занята. Приди я раньше, тогда бы успела, но теперь место уже занято, а, как известно, кто первый встал, того и тапки. Пришлось подыскивать себе местечко. Оставались только первые парты. Их ненавидели все и старались избегать. Как бы ни пытались учителя, так скажем, насильно их заполнить, они всё равно оставались пустыми, особенно в одиннадцатом классе. Но сегодня судьба распорядилась так, что мне пришлось положить сумку на соседний стул и усесться за первой партой. Было неуютно, словно на сцене, поэтому я решила, что на следующем уроке я точно буду сидеть на последней парте, как обычно, в гордом одиночестве.

Прозвенел звонок. Нашей классной руководительницы не было, поэтому в кабинете продолжался хаос. И плевать, что в соседнем классе урок, и нам, вероятно, сделают замечание по поводу балагана в учебное время.

За моей спиной шептались одноклассницы, и из их разговора я поняла, что к нам перевелась новая девочка. Причём об этом стало известно неделю назад, но, повторяюсь, окружающая жизнь для меня была так же интересна, как дятлу крот.

— Ребята, что здесь происходит? Сколько раз можно говорить, что если учителя нет в классе, то это не значит, что можно устраивать апокалипсис, — Алёна Сергеевна, как обычно, появилась неожиданно. — Одиннадцатый класс, а поведение как у пятого. Даже пятиклашки у меня тише сидят. Что за безобразие? Где уважение к тем, кто занимается в соседних кабинетах?

Она положила на стол кипу тетрадей, а потом вновь обратилась к нам.

— У вас новенькая девочка, а вы буяните, — потом она посмотрела на дверь и сказала. — Александра, проходи. Представься.

Я уловила движение и подняла взгляд. В класс зашла невысокая девушка, по крайней мере, она точно была ниже меня. Каштановые, чуть вьющиеся волосы едва достигали плеч и были невероятно взъерошены, несколько прядей были выкрашены в зелёный цвет. В глаза бросалось то, что одета она была явно не по дресс-коду: чёрные джинсы, синее худи, кеды и множество различных цепочек, которые звенели, когда она двигалась. На руках куча колец и кожаных браслетов, рассматривать которые можно бесконечно долго. Тёмные глаза обвели всех, включая меня, скучающим и несколько отстранённым взглядом.

— Александра Грачёва, — девушка замолчала на минуту, а потом, повернувшись к Алёне Сергеевне, спросила: — Могу садиться?

— Да.

Саша кивнула. Последующие действия я до сих пор не могу объяснить. Она подошла именно к моей парте, не сказав ни слова, убрала мою сумку на крючок под столом и уселась рядом.

— Отлично, — подумала я, недовольно покосившись на неё. Саша даже не обратила на меня внимания.

Я не знаю, почему тогда не ответила. Возможно, такая наглость меня поразила настолько, что я не сообразила в тот момент, что могу намекнуть о своём недовольстве. Для Александры же, кажется, такое поведение было в порядке вещей. Не сказать, чтобы она это сделала как-то... как делают школьные задиры. Нет, она сделала это как нечто обыденное, что делают все нормальные люди. Это-то меня, наверное, и остановило от потока возмущений.

Остаток времени она меня не беспокоила: просто открыла блокнот и начала что-то старательно там выводить. И я не лезла. В общем, как соседки мы друг друга утроили и молчаливо приняли.

После звонка Грачёва сразу же собралась и вышла из класса. Ей, видно, выдали листок со всей необходимой информацией, поэтому она резво направилась к кабинету, где должен был проходить следующий урок.

В тот момент у меня пронеслась мысль, что эта девчонка побила мой рекорд по скорости выхода из кабинета.

Следующим уроком шла литература. Хороший урок: я его не любила лишь за то, что на нём часто приходилось говорить что-то на весь класс. Впрочем, в последнее время меня стали реже спрашивать: даже учителя потихоньку начали забывать о моём существовании.

— Что?.. — вырвалось у меня.

В пустом классе за последней партой уже сидела Саша и вновь была занята блокнотом. Она не обратила на меня никакого внимания, когда я нарочито громко отодвинула стул, слегка задела её сумкой, а потом села и покашляла. Она невозмутимо рисовала в блокноте чёрной ручкой. Я хотела её согнать, это звучит совершенно по-детски, но правда есть правда. Мне было некомфортно даже с такой необщительной соседкой, но я не знала, как намекнуть об этом. Именно по этой причине я легла на парту, слегка её качнув, потом резко встала, потянулась, покрутилась. Я старалась делать как можно больше движений, чтобы надоесть Саше.

— Если ты меня пытаешься прогнать, то стараешься плохо, — спокойно произнесла она.

— Я всегда сижу одна здесь и…

— Я сидела на этом месте в прошлой школе и не собираюсь пересаживаться.

— Ты же сидела на первой парте во время классного часа! Так сложно, что ли? — в итоге эмоциональное равновесие первой потеряла я. Причём как-то постыдно потеряла. — Ты можешь пересесть на другую последнюю парту. Вон там, пока не заняли.

— Моя парта была занята. Ты сидела там по той же причине, — Александра чуть наклонила голову. — А тебе сложно, что ли, сейчас пересесть?

В тот момент она подняла на меня глаза. Игра в гляделки продолжалась ровно минуту, а потом я не выдержала, смутно осознавая, что повела себя не так, как ведут себя взрослые люди.

— Ладно, — я выдохнула. — Меня Аня зовут.

— Я знаю.

— Что? Откуда?

— Ты разговаривала с очень шумной девочкой в раздевалке. Я мимо проходила. Её, кажется, Жасмин зовут.

Я кивнула.

— Если бы ту парту не заняли, то мы бы, возможно, не разговаривали бы сейчас, — вдруг произнесла девушка, вновь утыкаясь в блокнот.

— Почему? Я бы сидела за этой партой, ты бы уселась здесь же. Мы бы заговорили. И всё было бы как сейчас, только раньше.

— Нет, — категорично заявила Грачёва.

— Почему это? — на моих губах даже усмешка появилась.

— Чувствую так.

Я пожимаю плечами. Больше мы ничего не сказали друг другу.

Весь урок на нас оборачиваются, и я даже услышала отрывок из разговора одноклассников:

— Два фрика нашли друг друга.

— Да, сразу было понятно, что эта девчонка с Совиной сойдётся.

— Им ещё Воробушка не хватает для полного набора.

— Точно.

Они тихо захихикали.

Разговор меня, честно говоря, не трогал. Ну, болтают и болтают. Но в голове всё время крутилась мысль: «А если бы моё место действительно не заняли?..»

Глава 2

Я даже не думала, что так быстро привыкну к тому, что рядом со мной теперь кто-то сидит. Поначалу было некомфортно, и я даже подумывала пересесть, но что-то меня останавливало. А чуть позже я заметила, что пустое место рядом начинает меня раздражать куда сильнее, чем занятое.

В классе Саша не то чтобы не прижилась, но... она была слегка странной. Могла целый урок рисовать в своём блокноте, не обращая внимания ни на что. Жасмин пару раз подходила к ней во время этого занятия, дабы рассказать ей про выпускной танец, но та даже головы не подняла. Иногда она бормотала себе что-то под нос: я не могла разобрать хоть что-то из этого монолога, но девушка, похоже, была полностью им увлечена.

На переменах она испарялась. Просто в никуда, а на следующем уроке появлялась как ни в чём не бывало. Признаться честно, она меня даже несколько заинтересовала: мне стало любопытно, куда она уходит. Однако спрашивать я не стала в силу того, что считаю: не лезь сам, и к тебе не пристанут.

Прошло две недели с тех пор, как Грачёва перевелась. Как я уже сказала, она ни с кем не сошлась и, кажется, не знала даже, как зовут одноклассников.

— Аня, — услышала я где-то рядом, — ты пойдёшь на новогоднюю дискотеку?

Я повернулась. Белочка... С Варей Белкиной мы когда-то хорошо общались, а потом разошлись по разным сторонам: она — в крутую компанию, а я — туда, где сейчас нахожусь. Но даже теперь Белочка не перестаёт подходить ко мне с подобными вопросами.

Порой она ведёт себя так, словно мы всё ещё подруги. Почему? Потому что ей приятно иметь «страшненькую» подружку, а в её нынешнем кругу таковых не водится. Вот и приходится досаждать мне. Спасибо, что два раза в месяц: на новогоднюю дискотеку и ещё в конце года. Именно в преддверии этих мероприятий меня ненадолго возвращают в общество.

— Нет, никуда не пойду.

— Почему, солнце? — она похлопала густо накрашенными ресницами.

— Не хочу.

— Идём, — Варя положила руку мне на плечо. — Киса, я хочу, чтобы ты пошла. Мы же подружки. Хочешь, я тебе помогу платье подобрать?

— Не хочу, сказала же, — я попыталась скинуть её руку с плеча, но Белочка вцепилась в него ногтями дикой расцветки.

— Не бунтуй, — она всё ещё улыбалась, но по тону чувствовалось, что она начинает сердиться. — Тебя в школе никто не трогает, но стоит мне что-то сказать, как ты окажешься с Воробушком в одной компании. Итак, ты идёшь или нет?

— Она же сказала, что не хочет.

Я подняла голову и встретилась с тёмными глазами, которые смотрели на меня. Саша медленно подошла к нам и практически отодрала руку Вари от моей толстовки.

— Хочешь к Воробушку? — прошипела Белочка.

— Хочу, чтобы ты свалила, — Грачёва взяла сумочку Вари и сунула ей в руки. — Иди, готовься к дискотеке.

Белочка закусила губу, а потом улыбнулась.

— Ладненько, девочки, увидимся.

Она покинула кабинет, а Саша села на своё место и стала готовиться к уроку.

— Спасибо, — сказала я.

Девушка хмыкнула.

— Что за Воробушек? — спросила она, повернувшись ко мне.

— Местный... изгой.

— Что он такого сделал?

Я пожала плечами. Я и сама не знала, чем он насолил местной элите. Его просто гнобили, о чём я и сказала Александре.

— И никто не обращает внимания? Учителя, его родители?

— Он ничего никому не говорит. Он, по-моему, живёт с бабушкой и, наверное, не хочет её волновать.

— А остальные ученики?

Под этим взглядом мне становилось даже стыдно. Ученики боялись. Боялись оказаться рядом или, упаси Боже, вместо Воробушка.

— Короче, он за вас за всех отдувается, чтобы вы не пострадали, — сказала Саша.

— Как ты угадала? — я ведь ни слова ещё не сказала.

— По твоей реакции всё ясно как день, — она ухмыльнулась.

— Осуждаешь?

— Зачем мне кого-то осуждать? Я не осуждаю, а действую.

— Против всех не пойдёшь.

— Почему?

По взгляду девушки было понятно, что она меня не понимает от слова совсем.

Я хотела сказать что-то ещё, но меня перебил звонок.

Саша чему-то улыбалась, а в глазах появился странный блеск, когда она открыла свой неизменный блокнот. Если бы я тогда знала, чем в конце концов всё обернётся, не стала бы заикаться ни про Воробушка, ни про общество и вообще, наверное, пересела бы подальше.

...

Мы стали больше общаться с тех пор. Я и сама не заметила, как мы начали здороваться, выходить вместе из класса, обменялись номерами и стали созваниваться по вечерам. Мы могли всю ночь переписываться, а потом встретиться где-нибудь во дворе и возобновить беседу.

Оказалось, что Александра обожает рассуждать. Она говорила размеренно и спокойно, иногда казалось, что она забывала о моём присутствии. Даже так было интересно слушать, хоть я и не всегда понимала, о чём идёт речь. Просто с ней мне было спокойно: не было напряжения от общения с Грачёвой, я не испытывала дискомфорта, когда она звонила или писала. Наоборот, я этого ждала.

Она жила в своём мире, куда не допускала никого. Однако передо мной ворота в этот мир приоткрывались. И это располагало к тому, чтобы приоткрыть ворота своего собственного мира.

И до определённого момента мы ходили вместе, вдвоём. Изменилось всё очень быстро и неожиданно.

Я точно помню, что тогда была среда. Мы, как обычно, шли по коридору второго этажа к кабинету химии. Здесь почему-то всегда было пустынно, что привлекало школьных «королей».

— Стой, — я резко схватила подругу за руку.

— Что такое?

Саша вопросительно смотрела на меня.

— Там, кажется, — я отвела взгляд, — Воробушек с... ними.

За углом послышалась возня и сдавленные всхлипы. Александра нахмурилась, а потом убрала мою руку. Она, как обычно, ничего не говорила, просто резко вышла туда, откуда слышались звуки.

— Эй, оставьте его! — её ровный голос и затишье после заставили меня содрогнуться.

Естественно, я боялась, но, вдохнув поглубже, вышла к Александре.

— Чё вякаешь там? — один из парней отошёл от Воробушка, который тут же вытер кровь, ручьём тёкшую из разбитого носа, и съёжился около стены.

— Валите отсюда, — Грачёва сохраняла то спокойствие, которого мне явно не хватало в ту минуту.

— Саш, идём, — я потянула её за рукав, но она даже внимания на меня не обратила, как, впрочем, и всегда.

Она смотрела прямо на него. Выражение лица оставалось неизменным, а в глазах я уловила вспыхнувшую искорку. Что это могло значить? Определённо, ничего хорошего.

Я отшатнулась и вскрикнула, когда парень замахнулся. Но Сашка? Она даже бровью не повела. И когда она ловко заламывала ему руку, ее лицо оставалось невозмутимым, как будто ничего особенного не происходило.

— Совсем рехнулась, что ли? — крикнул один из товарищей. — Ты ему сейчас вывернешь сустав!

— Это будет невосполнимая потеря для общества, — фыркнула Грачёва. — А ведь я могу сейчас оставить его без руки... Здесь и камеры не работают. Вас это место так привлекает?

Парень дёрнулся, но хватка моей подруги была волчья.

Мы так и стояли минуты две. Саша о чём-то задумалась, я была в шоке, ребята, видимо, беспокоились за своё здоровье и здоровье своего товарища.

— Мелкая рыба, — наконец разрушила тишину Грачёва. — Иди. В следующий раз выломаю не раздумывая.

Он с грохотом упал на пол.

— Идёмте отсюда, парни. Совсем грохнутая на всю башку.

Когда компания удалилась, мой взгляд остановился на Воробушке, который так и сидел, вжавшись в стену. Он был нашего возраста, но казался таким хрупким, словно не успел вырасти. Тонкие руки и ноги, почти девичья талия под рубашкой оверсайз, изящная шея – всё в нём говорило о какой-то особой уязвимости. Его бледная кожа была испещрена мелкими синяками и царапинами. Лицо с острыми чертами украшали большие зеленоватые глаза и маленький аккуратный носик. Щеки были тронуты лёгким румянцем. Отросшая белокурая чёлка падала на глаза, придавая ему в тот момент особенно печальный вид.

— Эй, парень, — Александра протянула ему руку. — Вставай, давай. Нос разбитый обрабатывать будем.

Он поднял глаза, блестевшие от слёз.

— Они ушли?

— Только не плачь здесь, — Грачёва схватила его за запястье и резко подняла на ноги. — Домой придёшь и рыдай.

Она достала из сумки маленькую бутылку перекиси и ватный диск, а потом протянула всё Воробушку.

— Сам, — коротко пояснила девушка.

— Хорошо, — в голосе слышалась такая отчаянная покорность, что моё сердце невольно сжалось.

— Голова не кружится? — спросила я, подойдя ближе. — Может, воды принести. Думаю, тебе лучше присесть.

— Всё в порядке, — он отвёл взгляд и отошёл чуть в сторону.

— Не суетись, Аня, — заметила Грачёва, а потом вновь обратилась к парню. — Как тебя зовут?

— Матвей, — он осторожно обрабатывал ранку на щеке.

— Саша, — девушка прислонилась плечом к стене. — Мою подругу зовут Аня. Вот и познакомились. Скажи, ты спортом вообще не занимаешься?

— По мне заметно, что нет?

— Заметно. Пора бы заняться. Надо воспитывать этих слабаков силой физической.

— Слабак тут только я, — он грустно усмехнулся. — Живём в мире сильных. Выживаем, как можем.

— Это сильные живут в мире слабых, — Сашка смотрит на Воробушка. — Физическая мощь — это лишь временный козырь, который может обернуться против тебя в любой момент. Сегодня ты можешь быть непобедимым, а завтра — уже ничего не значить. Истинная же сила, та, что идет изнутри, духовная — вот что действительно имеет вес. И, увы, таких людей, обладающих этой подлинной силой, в мире ничтожно мало. Поэтому слабак здесь вовсе не ты.

— Откуда ты можешь знать?

— Чувствую, — коротко отвечает девушка. — Идём, Аня. А ты приходи на следующей перемене сюда.

Воробушек кивает и впервые искренне улыбается.

...

Воробушек оказался творческой личностью. Он играл на гитаре, рисовал, сочинял стихи, пел и любил читать книги.

С ним, признаюсь, у нас вкусы совпадали больше, чем с Александрой. Матвей любил любовные романы, и мне наконец-то удалось обсудить мою любимую книгу «Гордость и предубеждение». Саша в это время как-то странно улыбалась, сидя на подоконнике.

Он обожал песни о любви и пару раз сыграл нам кое-что на гитаре. Я была в восторге, а Саша вновь усмехалась и качала головой.

Стихи он тоже, в основном, писал о любви. Причём было слышно, что всё посвящалось определённому человеку, но Воробушек никогда не говорил кому именно. Я не настаивала, а Саша... Кто бы знал, что творилось в голове у Грачёвой.

— Сашка, ну что ты опять улыбаешься? — Матвей слегка поджал губы. — Стихотворение о несчастной любви, а она сидит и улыбается, как будто ей анекдоты рассказывают.

— Забавно просто, — она свесила ногу с подоконника.

— Что забавного? — спросила я.

— Вы так много значения придаёте любви. Даже не так, в принципе, вы оба придаёте слишком много значения чувствам в целом.

Мы с Воробушком переглянулись.

— А чему же ещё уделять внимание, как не чувствам? Любовь — это прекрасно, ведь именно она делает нас людьми.

— Забейте, — отмахивается Александра.

— Почему? — не унималась я.

— Здесь нет настроения рассуждать о чём-то.

— А где появится настроение?

Она посмотрела на меня и улыбнулась. В глазах зажглись искорки.

— Идёмте.

Мы с Воробушком знали, что если в этих тёмных глазах начинали плясать такие огоньки, то она что-то задумала. И это «что-то» не всегда безопасное занятие.

Саша привела нас к серой железной двери.

— Пожарный выход? — с сомнением уточнила я.

— Ага, — девушка открыла дверь. — Я часто здесь бывала.

Так вот куда она девалась на переменах!

— Ты уверена, что можно? — Матвей чуть наклонил голову.

— Естественно, нельзя, — Грачёва усмехнулась. — В этом весь кайф.

Она пожала плечами и двинулась вперёд. Нам ничего не оставалось делать, как последовать следом за ней.

Уже через две минуты мы сидели на лестнице и смотрели вдаль, на город. Прохладный ветерок дул прямо в лицо, но после трёх уроков в душных кабинетах это было самое то. На горизонте виднелись тёмные тучи, предвещавшие бурю ночью. Где-то там уже громыхало. Когда видишь такую картину, становится жутко, но в то же время появляется ощущение приятного волнения.

Саша вытащила из сумки пачку сигарет.

— Вам не предлагаю, вы явно не курите, — она чиркнула зажигалкой.

Едкий дым заставил меня поморщиться.

— Как я говорила ранее, я часто сюда приходила. Здесь тихо и хорошо. Никто не помешает и не вырвет меня из потока собственных мыслей.

— Поэтично, — заметил Матвей, вытянув ноги.

— Пожалуй, — Александра выпустила дым, — моя поэзия отличается от вашей. Вы говорите о чувствах, которые, по сути, лишь мимолётные импульсы, пробегающие по нервной системе.

— Но ведь и мысли не появляются из ниоткуда, — возразила я. — Они тоже в какой-то степени часть, так скажем, биологии.

— В любом случае, чувства уязвимее мыслей. Чувства чаще толкают людей на необдуманные и часто глупые поступки. Мысль — более надёжный советчик, она подкреплена чем-то извне, чем-то кроме наших внутренних ощущений и симпатий. Понимаете?

— На человеческую мысль тоже можно повлиять, — Воробушек, так же как и Саша, смотрел вдаль.

— Если что-то прочно осело в сознании, на это уже нельзя повлиять, Матвей. Укоренившаяся мысль гораздо сильнее любого чувства.

Мы замолчали. Вдалеке можно было разглядеть сверкнувшую молнию. Следом дал о себе знать гром.

Глава 3

Вокруг громыхало и сверкало. Кажется, это был сон, а может быть, и нет. Это была её маленькая комната, но что-то изменилось: не в интерьере, а в ощущениях. Дело было даже не в этой комнате, а в том, что её ждало за пределами дома, за стенами. Она не знала, что это было, догадывалась, но не знала.

Она подходит к окну и пытается хоть что-то разглядеть в кромешной мгле, вжимаясь лицом в холодное стекло. Отчего оно такое холодное? Ведь на улице не зима, а ощущение будто окно заледенело. Там, за пределами стен, дождь, но на стекле ни единой капельки.

Она не может оторваться от стекла. Дыхание учащается, а сердце, наоборот, пропускает удары. Бархатная темнота вместе с её шумом проникает, наверное, через роговицу глаза в мозг, сплетаясь с мыслями. Она видит очертания фигуры и знает, что однажды к ней это придёт...

...

Я резко подскакиваю. Может быть, я даже вскрикнула, но этого никто, вероятно, не услышал. Я не помню, что мне снилось, но сон явно был не самый приятный.

За окном, как я и полагала, стеной лил дождь и громыхал гром. Мне становится некомфортно оставаться в темноте, и я включаю маленький ночник в виде медвежонка. Электронные часы показывают два часа ночи.

Не то чтобы я больно впечатлительная, но я поняла, что больше не усну. Мне раньше никогда не снились кошмары, от которых я бы вот так вскакивала, мне вообще сны редко снятся. Сегодня, наверное, на меня подействовала погода за окном.

На кухне что-то упало. От резкого звука я вздрогнула, но потом, собрав волю в кулак, откинула одеяло и встала на холодный пол.

Обшарпанная дверь со скрипом отворяется, пропуская меня в тускло освещённое помещение. Горят только лампы на кухонном гарнитуре, и я уже знаю, кто в такое время может греметь на кухне.

— Мам, — тихо зову я.

Она стоит у плиты и помешивает что-то в маленькой кастрюльке. И этим меня тоже не удивить.

Моя мама, сколько я её помню, всегда была немного... в себе, как говорила бабушка. Она частенько вела себя странно, но сама того не замечала, живя в собственной вселенной. Например, могла неделями не приезжать домой из своей художественной мастерской. И если такое случалось, то уже никто не мог её вернуть в реальный мир из её тёплого уголка.

Она видела всё по-своему, не так, как мы. И эту её вселенную я могла видеть через её картины, которые иногда она приносила домой. Мне там нравилось. Кажется, даже слишком.

Меня в основном растили и воспитывали бабушка и папа, но многие черты у меня от мамы: чрезмерная замкнутость, частые «зависания», нежелание сближаться со сверстниками и участвовать в жизни общества. Наверное, именно из-за нашего с ней сходства мама допускает меня чуть ближе к себе и своей реальности, чем других людей.

Если бы существовал мастер спорта по уходу от разговоров, то мама бы уже его получила. Она ни с кем не обсуждала проблем — ни своих, ни чужих. Она вообще не обсуждала, она слушала, воспринимая всё через свою призму. Пару раз я слышала, как она решала что-то сама с собой, но никогда — с другими. Когда папа пытался всё же с ней поговорить, она тут же находила уйму дел, которые ей надо было сделать.

А после она исчезала либо в своей мастерской, если было вдохновение, либо варила макароны. Я не знаю, почему именно макароны, но у мамы был на них какой-то свой отдельный пункт. После чьей-либо попытки завязать с ней серьёзный разговор и после её «неотложных дел» она обязательно варила макароны, обсуждая сама с собой насущную проблему. В такие моменты, если ты заставал её за этим делом, нужно было как можно скорее обозначить своё присутствие, пока она сама его не обнаружила.

— Ах, Анюта, — мама улыбнулась. — А я… готовлю… Ты в школу собираешься?

— Сейчас два часа ночи. Я просто воды попить вышла.

— Два? А я и не заметила. Хороший монолог так захватывает, — она вновь вернулась к кастрюле и больше уже не отворачивалась от неё. — Люблю это время. Никого нет, вокруг тихо и спокойно. Хорошо было бы изобразить нашу кухню. Только стул надо передвинуть и чуть сдвинуть вазу. Как думаешь? Чего-то не хватает явно, да? Надо будет подумать над этим завтра. Спокойной ночи.

Она наложила себе макароны и ушла из кухни, улыбнувшись мне напоследок. Улыбнулась скорее не мне, а своим мыслям.

— Спокойной ночи, — сказала я, оставшись одна.

...

Честно говоря, я чувствовала себя разбитой. У меня так и не получилось уснуть, хоть и очень хотелось. Именно в таком состоянии я отправилась в школу.

— Доброе утро, — поприветствовала я Сашу.

Она не отрывалась от своего блокнота.

— Что рисуешь? — Мне почему-то хотелось сейчас привлечь её внимание, хотя обычно я оставляла её в покое с её загадочными рисунками.

— Доброе, — девушка прикрыла блокнот, чтобы я не увидела, что там. — Ничего.

Я кивнула. Голова жутко болела, и мне не хотелось допытываться. Было достаточно лишь того, что она обратила на меня внимание.

— Ты к контрольной готова? — спросила я.

— По какому предмету?

— По физике, Саш.

Грачёва никогда не помнила о контрольных и проверочных. Она даже расписание-то не знала.

— Понятно, — ответила мне девушка и вновь принялась за рисунок. Видимо, её эта новость вообще никак не взволновала.

Иногда я даже завидовала тому, как Александра реагирует на внешние раздражители. Она пребывала в своей реальности, где мои «земные» проблемы не имели власти. О том, что считалось проблемой в её мире, она не говорила.

— В третьем задании ответ: четыре целых пять десятых, — послышалось рядом.

Саша смотрела в мой листок, чуть склонив голову.

— Ты уже решила свой вариант? — удивилась я.

— Я уже и твой решила.

— Ты ж не готовилась.

— Это легко, — у неё был такой взгляд, будто это являлось самой очевидной истиной из всех.

А контрольная работа, меж тем, была вовсе не из лёгких. Наша физичка вообще никого и никогда не щадила, поэтому для многих физика была провальным предметом, который портил весь аттестат.

— Александра, вы уже закончили, раз так мило щебечете со своей соседкой?

— Да. Я могу сдать работу, — видимо, девушка даже не заметила стальных ноток в голосе преподавательницы.

Физичка открыла тетрадь Саши, пробежала глазами по решению задач и по ответам.

— Что ж, хорошо. Дополнительные задачи будете брать? — поинтересовалась она.

Сперва Саша решила мне вариант, а потом принялась за те задания, которые ей распечатали. Кажется, олимпиадный уровень или что-то типа того.

После урока Грачёву задержали в классе. Когда она вышла, я, ждавшая её около кабинета вместе с Воробушком, тут же налетела на неё с расспросами.

— Спросила, не хочу ли я сдавать физику, — ответила Александра.

— А ты?

— А что я? Я не сдаю физику.

— У тебя же явно мозги работают в этом предмете, Саш, — проговорил Матвей. — Почему не хочешь? Это же такая возможность! А что ты вообще сдаёшь?

Девушка пожала плечами.

— Скоро уже документы заполнять, — я нахмурилась. — Может быть, физика не такой уж и плохой выбор. Это ж серьёзный вопрос. Если она тебе так легко даётся, то...

— Мне все предметы нормально даются, — парировала Грачёва. — Идёмте на лестницу, курить хочется жутко.

Кстати о предметах. Я чуть позже заметила, что Саша быстро пишет все контрольные работы, получает только пятёрки и без затруднений может ответить на любой вопрос. На самом деле, практически все учителя были ею довольны. Возможно, кроме преподавателя по русскому языку и литературе. Дело было в последнем предмете, ведь на литературе надо было рассуждать на определённые темы, а суждения Александры не всегда укладывались в «нормы общества», как выражалась учительница русского. Однако пятёрки Сашке ставила.

Уже на нашем привычном месте Воробушек продолжил тему поступления.

— Ты даже не решила, куда идти дальше?

Саша молчала. Она погрузилась в свои размышления и выходить сейчас явно не собиралась. Я отвлекла парня на себя. Мы разговорились о новой песне известной исполнительницы и на время забыли про Сашу.

— Какой следующий урок? — спросил Воробушек, поднимаясь с места.

— За что тебя так травят? — Александра всё ещё смотрела вдаль.

Молодой человек замялся. Повисла неловкая тишина, но, естественно, она была таковой только для нас с Матвеем.

— Я не люблю об этом распространяться, — наконец произнёс он, отводя взгляд в сторону. — Может быть, потом, после выпуска из школы, я смогу говорить открыто, но не сейчас.

— Почему? — теперь она смотрела прямо ему в глаза. — Что в этом такого?

— Ты знаешь? — голос едва уловимо дрогнул.

Грачёва минуту молча смотрела прямо ему в глаза, а потом, поднявшись, ответила:

— Нет.

Воробушек шмыгнул носом, как делал всегда, когда волновался, и улыбнулся:

— Спасибо.

Она взяла сумку и пошла к выходу. Я заметила, что на одно мгновение их с Матвеем взгляды встретились. Мне показалось, что они за эти полсекунды узнали друг о друге что-то, чего не знала я. И это был их взаимный секрет.

— Аня, идём, — позвала Александра.

Я очнулась, тряхнула головой, снимая остатки наваждения, и последовала за друзьями.

...

Мы с Сашей шли домой вместе, так как жили в одной стороне. Обычно Матвей шёл с нами до остановки, но сегодня у него было занятие по гитаре, поэтому он ушёл в другую сторону.

А мне всё не давал покоя тот их разговор. Между Воробушком и Сашей что-то проскочило, но я не поняла что именно. И сейчас я подбирала слова, чтобы начать этот разговор, поминутно кидая на Сашку взгляды, дабы угадать её настроение.

— Ань, ты уже можешь спросить, — Александра резко остановилась и схватила меня за запястье. — Что там у тебя за вопрос?

— Я только… Присядем? — я указала на небольшую деревянную лавочку неподалёку.

Девушка присела рядом со мной и посмотрела мне прямо в глаза. Что за привычка? Прямо так иногда смотрит на меня мама, только её взгляд стеклянный, она в другом мире, а Сашка сверлит душу.

— Что у вас с Воробушком?

— В каком смысле?

— В прямом. Вы так смотрели друг на друга, и я подумала, что… — чёрт побери, я планировала сказать это менее «в лоб», но слова улетучились в один миг. — Короче, я подумала, что, может, он тебе нравится?

Александра склонила голову набок, не прерывая зрительного контакта. Её чёлка чуть прикрыла глаза, от чего стало как-то легче.

— Нет, — сказала она. — Он мне нравиться не может, как, впрочем, и я ему.

— Почему? — это вырвалось само собой и показалось неуместным, но деваться уже было некуда.

Грачёва рассмеялась.

— Мы же друзья с ним, — ответила она, разваливаясь на скамейке.

В тот момент я показалась себе ужасно глупой, ведь так ничего и не понимала.

— Но ведь бывает же, что дружба перерастает в любовь. Ты не подумай: нет, так нет. Я просто спросила.

Девушка снова наклонила голову и посмотрела на меня.

— Ты когда-нибудь поймёшь. Мне пора. До завтра.

Я шла домой в раздумьях. Она всё время оставляла какую-то недосказанность. Причём, было ощущение, что разгадка на поверхности, и все всё знают, и одна я ничего не понимаю.

В школе, как я уже говорила, никто особо не распространялся о травле Воробушка: она просто была. А причины никто особо не знал, да и, собственно, никто не желал знать.

Дома, как обычно, тихо: папа на работе, мама, наверное, на выставке или в мастерской.

— Бабуль, я дома, — крикнула я.

— Нюта, — она вышла из гостиной, — не топчи грязными ботинками здесь. Что за девочка с тобой была? Подружка? Я наблюдала из окна, как вы шли вместе.

— Да, так, — уклончиво ответила я, снимая куртку.

— Пригласила бы её в выходные на чай. Я с ней познакомлюсь. И ещё того мальчика.

— Откуда ты знаешь? — я нервно теребила ремешок сумки.

— Он звонил тебе вчера, пока ты мыла посуду, и я подняла трубку.

— Ты не говорила.

— Ну, забыла. Зови их в выходные, — она вновь вернулась в гостиную, оставив меня стоять в коридоре.

Так вот о каком звонке говорил мне Матвей утром! Впрочем, это было в стиле моей бабушки, так что я не удивлена.

Я знала, что теперь, рано или поздно, мне придётся их познакомить, ведь бабушка всё решила, а значит, пути назад нет. Но ещё я знала, что она не одобрит ни Воробушка, ни тем более Сашку.

Бабушка имела определённые взгляды на жизнь и считала, что они и только они являются истинными и правильными, и весь мир должен жить только по этим принципам и следуя только этим убеждениям. И если ей встречался человек с другими взглядами на что бы то ни было, то он попадал в чёрный список. И никто не был исключением: в нашей семье «правильным» считался только отец. Я была в списке «одобрения», но не «правильности».

Я уже с ужасом представляла эту встречу. С Воробушком было как-то проще: если сказать ему, что делать, то особого шума не будет. А вот Грачёва обязательно поступит так, как сама считает нужным. И грянет скандал. Потом мне целый вечер будут читать лекции на тему «правильных» друзей с «правильными» мыслями и так далее.

С тяжёлой головой я легла спать. Проворочавшись примерно час, я погрузилась в сон.

Глава 4

Это было неизбежно. Мы привлекли внимание «королей» школы, и, как бы странно это ни звучало, наша компания их заинтересовала. Больше всех, конечно, Сашка. Да, именно она.

Сейчас, оглядываясь на все события, начиная с её прихода в нашу школу, я понимаю, что незначительные детали вели нас к тому, к чему в итоге привели. И сейчас я говорю не только о нас троих, но и о других людях. Могла ли я подумать, что всего один человек способен изменить жизни многих? А ведь, если вдуматься, то это так. Вы можете даже этого не подозревать, а быть уже втянутыми в неукротимый поток чьих-то действий, даже будучи с этим человеком незнакомы. Так же и с вашими действиями: поступая так или иначе, вы, возможно, вершите не только свою судьбу, но и чью-то ещё. Это не обязательно должны быть какие-то грандиозные решения или поступки. Достаточно порой лишь будничного похода в магазин или согласия прийти к кому-то в гости.

Была уже середина ноября, когда мы с Сашей и Матвеем сидели в столовой и пили чай. Многие в это время уже предвкушали новогодние каникулы, и мы были не исключением.

— Я думаю, что мы будем праздновать дома, — сказал Воробушек. —Бабушка готовит потрясающие салаты. Если будет время, то и вы заходите. Бабуля всегда рада гостям. Кстати, какие у вас планы? Куда-то едете?

— Мы в городе, — ответила я. — Мы вообще никуда не выезжаем. Мама, наверное, будет встречать Новый год в мастерской. Саша?

Она пожала плечами.

Из всех моих друзей только я расту в полной семье. Матвея с самого детства воспитывает бабушка: он не говорил причину, а мы с Александрой и не давили.

Саша живёт с отцом. Тот особо не парится над воспитанием дочери: спрашивает за ужином, как у неё дела, и если всё хорошо (как всегда и бывает), то кивает, и остаток вечера в доме молчат и занимаются своими делами.

— Эй, ребятки, — мы с Воробушком замираем, а Грачёва продолжает методично жевать булку, не обращая внимания на Белочку и её молодого человека (одного из тех парней, от которых мы спасли Матвея). — Мы скоро устраиваем вечеринку в честь Нового года. Приходите. Можете все втроём.

Она протягивает нам три листа, на которых напечатаны время, место и дата проведения сего мероприятия. Варя устраивала вечеринку у себя дома. Видимо, родители куда-то уезжали, а дочь решила оторваться по полной.

Я знала, что такое вечеринки Белочки: куча алкоголя, неизвестно откуда взявшегося, кальян, куча народа, какая-нибудь подмешанная гадость. И всё это обычно на три дня.

— Приходите. Это ваш шанс вырваться, наконец, из того, чем вы являетесь, — она оставила листовки на столе и, махнув парню рукой, вышла из столовой.

Если бы я не знала Белочку, то подумала бы, что она подобрела или действительно хочет подружиться. Однако Варя была не из тех, кто так быстро осознаёт и вообще осознаёт своё скотское поведение и решает наладить отношения. Здесь был какой-то замысел, но я не могла понять какой.

— Выкидывай, — сказал Воробушек, грустно усмехнувшись.

— Стой, — остановила меня Саша. — Где живёт ваша Белка?

Она выхватила у меня листок и принялась читать. Лицо её приняло какое-то нечитаемое выражение.

— Саш? Что там? — осторожно поинтересовалась я.

— Я иду, — после непродолжительного молчания сказала Грачёва.

— Что?! — мы с Воробушком даже чуть привстали со стульев.

— Ты понимаешь, что это просто... просто посмеяться над нами, — Матвей крутит кольцо на пальце. — Она это несерьёзно, понимаешь?

Александра ничего не говорит. Она доедает булку и начинает собираться. По её выражению лица видно, что она всё решила, и обжалованию это решение не подлежит.

— Я знаю, зачем она зовёт нас на вечеринку, — произносит девушка, когда мы поднимаемся по лестнице. — У меня свой личный интерес.

И мы с Матвеем вновь переглядываемся.

— Какой? — спрашивает парень, но Александра качает головой.

— Придёт время — и узнаете.

...

Геометрия была для меня чем-то невероятно сложным. Сказать по правде, я считала этот предмет самым сложным из всех и терпеть его не могла, так как ничего не понимала.

Сегодня у нас был урок повторения, вернее, даже прохождения материала заново, поскольку оказалось, что никто ничего внятного про треугольники сказать не может.

Целый урок нас отчитывали, задали целый ворох домашнего задания и даже задержали на переменке. А ещё нам назначили устный зачёт. Короче, не задался урок.

— Она сегодня злая, — заметил Воробушек, подойдя к нашей с Грачёвой парте, когда нас всё же отпустили.

— Она всегда злая, Матвей, — буркнула я. — Не помню ни единого урока, чтобы наша математичка не была злой.

Он усмехнулся.

— Ещё эти треугольники проклятые, будь они неладны! — Я резко закрываю сумку и жду, пока Сашка соберёт свои вещи. Плохое настроение математички странным образом перекочевало ко мне.

Грачёва делала всё так, будто она в замедленной съёмке. Я вообще заметила, что весь урок она была словно в каком-то трансе.

— Треугольники – лучшая геометрическая фигура, — произносит она, откладывая свой блокнот. Девушка замолкает.

— Почему? — спрашивает Воробушек, доставая из сумки заколку, чтобы прибрать чёлку. — Что в них такого, что заставляет нашу флегматичную Александру так о них отзываться?

— Они на человека похожи.

Она взглянула на нас и поняла, что мы не догнали этой философской мысли.

В первый раз в жизни Грачёва при нас открыла свой блокнот. Там были какие-то записи, которые я не успела прочесть, а в самом конце нарисован треугольник на всю страницу. Тут тоже были надписи, но я на них не обратила внимания.

— Этот угол — как человек показывает себя большому миру, — она указывает на угол у основания. — Этот — как он показывает себя близким людям, — указывает на другой угол у основания. — А этот угол отвечает за то, что человек показывает только самому себе, — палец замирает на вершине фигуры.

Девушка на секунду замолкает, позволяя нам переварить полученную информацию, а потом продолжает:

— Есть ещё четвёртый угол.

— У треугольника? — Матвей улыбается. — Ты только математичке не говори о нём на зачёте. Ладно, что за угол?

— То, чего никто, даже сам человек, не ожидает от себя.

— А почему тогда не квадрат? — решаюсь спросить я.

Грачёва закрывает блокнот и убирает в сумку. Показывается пачка сигарет, которая тут же исчезает в кармане джинсов.

Она продолжает начатый разговор, когда мы идём по коридору, проталкиваясь сквозь толпу.

— В квадрате мы видим все углы, а этот четвёртый угол может даже не проявиться у человека.

— А как он может проявиться? — спрашивает Воробушек.

— Вот, например, возьмём Аню, — начинает она. — Если бы ты стала свидетельницей убийства, то ты бы доложила в полицию?

— Естественно! Что за вопросы? — нахмурилась я.

— А если это бы совершил твой родственник?

— В любом случае бы заявила, — уверенно отвечаю я. — Это же человеческая жизнь, как-никак!

— У тебя есть сестра или брат? — перескакивает с темы она.

— Есть двоюродная сестра, — такая резкая перемена темы сбивает с толку.

— Так вот, предположим, она совершает убийство. У неё свои причины и так далее, — продолжает Александра, расталкивая шумных учеников. — Ты идёшь в участок и замираешь....

— Ну, нет... — начинаю я и умолкаю под взглядом Саши. Я уверена, что доложила бы несмотря ни на что, но молчу.

— Итак, замираешь. И тут понимаешь, что не можешь идти дальше, не можешь, и всё тут, хотя раньше была на все сто процентов уверена, что не остановишься. Понимаешь?

Мы добрались до выхода на лестницу и, воспользовавшись суматохой, вышли.

— А ещё как может проявиться? — спросил Воробушек, когда мы уселись.

Александра задумалась.

— Через страхи, — отвечает она через некоторое время. — Чего ты боишься, Матвей?

— Школьных задир — «королей», — начинает парень, — оживлённых трасс и полного раскрытия моей тайны.

Саша кивает.

— Чего больше всего боишься?

— Трасс, — не раздумывая, говорит Воробушек.

— А ведь ты можешь в один день так просто подойти к самому краю и...

— Нет, — он даже дёрнул плечами. — Это страшно и шумно. Я боюсь оживлённого движения транспорта, и ещё ни разу не было, чтобы я подошёл слишком близко к краю.

— Я и говорю, что у многих людей четвёртый угол может и не проявиться. Искажённый треугольник...

— Это уже четырёхугольник, — замечаю я.

— Как вам угодно.

Мы молчим.

На улице довольно холодно, но мы не спешим уходить. Каждый думал о своём, но, думаю, мысли пересекались. На большом треугольнике.

...

Повсюду громыхает, стены дрожат и норовят вот-вот осыпаться. Она знает, что они однажды обрушатся под таким натиском, они уже начали рассыпаться. Давно ли? Она не знает. Возможно, с самого начала её нахождения здесь.

Она медленно поднимается с кровати и идёт к окну, за которым вновь только тьма. Но там, в этой тьме, она видит его очертания. Она знает, что однажды ей придётся выйти к нему. Она понимает, что скоро.

Холод со стекла просачивается в кожу. Глаза напряжены и уже начинают болеть. Сверкнула молния, и она может разглядеть то, что скрывала темнота. Она видит два угла.

Потом всё вновь погружается в темноту. За спиной она слышит звук, похожий на скрип. Она поворачивается и идёт обратно в комнату: здесь что-то есть. Он подсказывает ей. На рабочем столе, где лежит ворох бумаг с непонятными символами, аккуратно положена небольшая карточка с вполне понятным адресом. Приглашение на вечеринку.

Глава 5

Мы пытались отговорить Александру от похода на тусовку целую неделю. Однако Сашка стояла на своём и не желала идти ни на какие уступки. Было совершенно ясно, что у неё есть некая идея или план, но нас в эти тонкости предпочли не посвящать.

Кстати, о Воробушке. Он и вправду был сам не в себе: постоянно что-то терял, ронял или забывал, какой сегодня день недели. Короче, его я старалась лишний раз не трогать. Лишь один раз я попыталась узнать причину такого поведения: он пробубнил о ком-то, кто будет на вечеринке. Дальше этого он не распространялся, но я поняла, что дело вовсе не в его обидчиках, а в другом человеке.

Я проснулась от звука сообщения, пришедшего на мой телефон. Мне снова что-то снилось, но я никак не могла вспомнить, что именно. В последнее время это со мной происходит всё чаще.

Я посмотрела на экран телефона: время — семь утра. Кому понадобилось писать мне в это время в субботу? Саше. Она просила меня выйти во двор. Первой мыслью было написать ей, что я вообще-то сплю, и выключить телефон, но почему-то я встала с кровати и направилась к шкафу.

Одевшись и кое-как причесавшись, я вышла из комнаты, стараясь ступать как можно тише. В утренней тишине квартиры даже шуршание куртки казалось мне оглушающим, а уж про открывание замка и защёлкивание двери я вообще молчу.

Я знала, что по выходным бабушка встаёт часов в десять, а папа — чуть позже. Мамы снова не было дома. У меня было в запасе время.

— Что случилось? — спросила я, надеясь, что это быстро.

— Идём.

— Куда? Саша, сейчас семь часов утра, суббота. Я хочу спать.

— Я знаю, — отвечает она. — Потом поспишь. Сейчас самое лучшее время для прогулки.

По моему взгляду должно было быть понятно, что особого энтузиазма от такой вылазки я не испытываю, но Грачёва упорно гнула свою линию.

— Я тебе крутое место покажу.

— Это далеко?

— У гаражей.

Я нахмурилась ещё больше. Идти к гаражам в такое время — не самая светлая мысль, но Александра, не дожидаясь меня, отправилась именно туда.

Я уже хотела отправиться домой и лечь спать, но в итоге обнаружила себя идущей рядом с подругой.

Мы шли по пустым тротуарам, в полной тишине. Кое-где в окнах соседних домов уже горел свет. Это было странно и одновременно завораживающе: быть свидетелем перехода города от сна к бодрствованию, когда ещё не слышно шума утренней суеты. Казалось, что район немного приоткрылся, показывая нам своё закулисье, скрытое от глаз в часы пик. В такие моменты привычное перестаёт быть просто фоном и становится частью волшебства. Тишина дарит свободу восприятия, выпускает фантазию. Именно в таких, довольно коротких, но в то же время медленных моментах и скрыты магия и чудо, которые не доступны тем, кто спит или уже мчится по своим делам.

Мы пришли к гаражам. В обычное время здесь по субботам бывает шумно: кто-то собирается ехать по делам, кто-то приходит сюда, чтобы забрать какие-то вещи, здесь же чинят (лучше сказать, заново собирают) старые автомобили.

Однако сейчас тут пусто. Все гаражи закрыты на замки, и не слышно привычного скрежета металла, нет голосов, доносящихся со всех сторон. Только мы с Сашей идём вперёд.

— Куда мы? Что здесь такого?

— Идём.

Мы дошли до тупика. Саша полезла куда-то в кусты, оставив меня в полнейшем непонимании.

Вскоре она показалась, волоча с собой ржавую старую лестницу.

— Где ты это взяла? — я поморщилась.

— Я вчера наткнулась на неё. Она крепкая, я проверила, — ответила подруга и приставила лестницу к гаражу.

— Лезь за мной. Не бойся.

Она бодро полезла наверх и следом ловко забралась на крышу. Я же стояла в нерешительности. Не сказать, что я боялась упасть, ведь лестница действительно была крепкая, но брезгливость, привитая бабушкой, давала о себе знать. Мне всегда запрещали играть на детских площадках, потому что на поверхности «куча гадости», поэтому меня водили гулять в парк, где «на скамейки нельзя», «к турникам нельзя», «ничего не трогай». У бабушки в сумке всегда лежала бутылочка антисептика и влажные салфетки: всё, к чему надо было прикоснуться вне дома, тщательно вытиралось. И я к этому привыкла. Только к концу восьмого класса я смогла избавиться от этой почти маниакальной привычки, и то не до конца.

В школе я уже не вытирала всё подряд, облегчая уборщицам жизнь, но сейчас, глядя на эту старую лестницу, которую только что достали из кустов, мне становилось некомфортно. И салфеток у меня с собой не было.

— Ань, ты где? Боишься, что ли? — девушка смотрела на меня сверху. — Я же залезла, и ничего.

— Я не люблю касаться... грязных поверхностей, — нерешительно начинаю я. — Бабушка ругаться будет. А если я поцарапаюсь и подхвачу заразу? Или упаду с этой лестницы и расшибусь?

Грачёва усмехнулась, а потом слезла вниз. Я уже решила, что она отказалась от этой идеи, но мне протягивают перчатки.

— Надевай и полезай, — говорит Александра.

— Вторая проблема так и осталась нерешённой, — замечаю я, натягивая первую перчатку.

— Я подержу лестницу и заодно проконтролирую, чтобы ты не расшиблась, — её явно веселит сложившаяся ситуация, но она старается не улыбаться. Кстати, старается плохо.

Я лезу наверх и вновь погружаюсь в свои мысли и воспоминания. Сразу вспоминаю, как мама принесла домой ветки и шишки из леса. Она специально за ними ездила в лес на окраину города. Всё это нужно было для некой инсталляции, которая, впрочем, так и не появилась на свет: бабушка, завидев принесённый «мусор», немедленно вынесла его на помойку, пока мама отлучилась куда-то. Именно после этой ситуации мама стала арендовать помещение под студию.

Мама любила старые вещи, купленные на барахолке или отданные кем-то из знакомых. Ни одна из вещей в доме не задерживалась, но она молча продолжала их носить домой. И чем больше бабушка выкидывала, тем больше мама приносила. Она никогда не протестовала, она молча продолжала делать то, что делала. И эта тихая «битва» продолжалась до появления студии. Кстати, в том маленьком помещении хранились и мои некоторые вещи.

Я сама не заметила, как очутилась наверху, и даже не обратила внимания на присутствие Сашки до тех пор, пока та не сказала:

— Вот видишь, ничего с тобой не случилось.

Отсюда открывался вид на наши многоэтажки, и это действительно было необычно и завораживающе. Чуть подальше от высоких домов стояли несколько небольших деревенских домиков, в которых, по-моему, ещё кто-то жил.

— У нас раньше с отцом там дом был, — сказала Саша, закуривая. — Потом продали и купили поменьше. Нам много не надо: он — всё время на работе, а потом сразу после ужина уходит к себе.

— Они так не вписываются в окружающий мир. Всё вокруг такое большое и современное, а они стоят, словно отдельно от этого мира, в другой эпохе.

— Представь, что их нет, и на их месте стоят такие же многоэтажные громады, — её голос необыкновенно успокаивает.

И я представляю вместо этих деревенских домиков такие же дома, как тот, в котором живу я.

— Нет, не то, — спустя некоторое время произношу я. — Пейзаж становится не таким притягательным. Не спорю, в том, что я представила, есть определённая красота, но с этими домами она ярче.

— В нём больше души, — дополняет Александра. — Контраст запускает жизнь и создаёт красоту. Когда исчезает контраст, пропадает та искорка, от которой разжигается огонь.

Больше она ничего не говорит. Я тоже не говорю. Мы обе думаем.

Я размышляла о разном, но, в конце концов, вспомнила про Воробушка. Хочется и ему это место показать. Он наверняка оценит.

— Контраст тоже влияет на четвёртый угол, — слышу я.

...

Друзья должны были прийти в воскресенье вечером.

Вся суббота для меня прошла в беготне. Во-первых, бабушка заставила меня вымыть всю квартиру, десять раз сбегать в магазин и сделать ещё какие-то мелкие бытовые дела. Это ладно, я привыкла. А потом мне предстояло позвонить Воробушку и Сашке, чтобы дать «рекомендации по общению с бабулей».

Матвей, по-моему, уже трясся от страха и запоминал каждое слово, которое я говорила (может быть, даже записывал), а Саша заставила меня нервничать. Нет, я знала, что с ней будет тяжело, но не думала, что настолько.

И вот, наступило воскресенье. Открывая входную дверь, я молилась, чтобы всё прошло более-менее тихо и спокойно. Матвей пришёл с букетиком цветов, перевязанных нежно-розовой ленточкой, а Саша... Она меня приятно удивила: сегодня она была без привычных цепей, кожаных браслетов, кучи колец и другой атрибутики. Она оде́лась примерно так, как я вчера говорила, что не могло не заставить меня улыбнуться.

За столом была вполне себе комфортная атмосфера. Комком нервов была только я, даже Воробушек чуть осмелел. Я наблюдала то за бабушкой, то за Грачёвой. Понятное дело, что без недовольных взглядов не обошлось: заметно было, что внешне Матвей бабуле не слишком понравился, зато характером удался.

Её отношение к Саше выяснить было трудно. По-моему, она и сама не понимала, как относится к ней. Бабуля любит «читать» людей, но с Александрой это не так просто, даже невозможно.

Грачёва сегодня явно старалась показать себя с лучшей стороны. Я отметила, что подруга постоянно кидает на нас с Воробушком взгляды, спрашивая, всё ли правильно делает.

Честно признаться, я под конец даже расслабилась, и, увидев, что я ослабила внимание, Сашка своё тоже ослабила.

— Я дома! — папа пришёл из магазина. — Пакеты поставил. Выйду, покурю, а потом дойду до булочной.

Кстати, курение – это единственная папина привычка, которую не приветствует бабушка. Однако его статуса в персональном «списке одобрения» это странным образом не понижает.

Вроде бы обычное событие, обычная фраза. Верно?

— Курить вредно, — говорит бабушка больше самой себе.

— Жить, как говорится, вообще вредно, — произносит Александра, смотря на неё. — Ирония судьбы! Человек кажется самому себе несокрушимой конструкцией: мы тренируем тело, закаляем дух, свято верим в свою неуязвимость. Мы строим планы на десятилетия вперёд, глупо игнорируя хрупкость биологического механизма. Но достаточно одной случайной инфекции, одного неверного шага, чтобы тело дало сбой. Смерть, знаете, не требует грандиозных причин; ей часто хватает мелочи, которую мы привыкли просто игнорировать. И в этой парадоксально нелепой привычке кроется главная иллюзия нашей силы: мы думаем, что управляем своей жизнью, пока не приходит момент, когда оказывается, что контроля у нас никогда и не было.

Она делает паузу, а затем продолжает:

— А порой смерть таится в четвёртом углу треугольника. Человек не подозревает, что может решиться на отчаянный шаг, до тех пор пока не встанет у самого края пропасти, пока не отпустит топор, который был над его собственной шеей.

Она погрузилась в себя, в свою мысль.

— Какой ужас, — произнесла бабушка.

Я была уверена, что бабушка не запомнила, с чего начался этот разговор, и что она не вслушивалась в первую часть монолога.

— Четвёртый угол? Что это вообще значит? И какой ещё отчаянный шаг? А этот "топор над шеей"... — она поджала губы. — Александра, ты случайно не попала в какую-нибудь секту? Я слышала, что сейчас подростков очень легко затягивают в такие организации. Просто знай, что в нашей семье мы такое не приветствуем, и...

— Почему в секте? Это обычная философия жизни, — Грачёва чуть склонила голову. — Разве вы можете знать, когда и от чего умрёте? Разве вы можете знать все тайны вашего сознания, что вы сделаете в той или иной ситуации? Вы и есть тот человек, который думает, что держит жизнь под контролем, но это ошибка, заблуждение.

— Я знаю, как поступлю в той или иной ситуации. А кто сам не знает, чего от себя ждать, тому лучше обратиться в психоневрологический диспансер. Там всех с четвёртыми углами принимают.

Я думаю, что всё закончилось бы ещё хуже, если бы не открылась входная дверь и на кухню не пришла мама. Как обычно, она была в своих мыслях и поначалу не заметила нас.

— Анюта, ты привела… товарищей? — мама улыбнулась. — О чём беседуете?

— О жизни, — не преминула ответить Сашка, хоть я и пихнула её локтем.

Мама задержала внимание на Александре, и, кажется, на мгновение её взгляд приобрёл осознанность.

— И что же вы о ней говорите?

— Я могу и вам рассказать, — без всякого стеснения сказала Сашка.

Бабушка нервно вздохнула, как делала всегда, чтобы показать, что она недовольна.

— Идём, — мама прекрасно знает, что означает этот вздох, — я покажу тебе картины, которые остались здесь.

Они ушли, можно сказать, уплыли, а мы с бабулей и Воробушком остались сидеть в давящей тишине.

Глава 6

За окном тишина, но это не значит, что она проснулась. Сердце бешено колотится, а в голове шум.

Она считает до трёх, а потом резко поднимается с кровати и встаёт ногами на холодный пол. Она осторожно приоткрывает дверь из своей комнаты и выходит в тёмный коридор. Здесь тихо, кажется, что никого нет, как и во сне. Она осторожно идёт к двери в ванную и закрывается там, не включая свет. Главное, чтобы не было лишнего шума, чтобы на утро не возникло вопросов.

Она открывает кран. Шум воды заполняет тишину и расслабляет напряжённый мозг. Она сидит в наполненной ванне прямо в пижаме и думает. Теперь, когда вода обволакивает тело, она до конца понимает, что не во сне.

Сегодня она видела в свете молнии половину фигуры. Стены начали трескаться, и скоро должны будут рухнуть.

...

Я не выспалась. Понедельник стал для меня действительно тяжёлым днём.

Я пришла в школу как обычно рано, а Александра уже ждала меня на нашем месте.

— Доброе утро, — сказала я. — Что вчера за выступление было? Я же говорила, что бабушка не поймёт.

Саша пожимает плечами. Её мысли явно заняты другим.

— Ты уставшая, — сообщает она.

— Сама видела. Плохо спала ночью.

— С чего бы вдруг? — она пристально смотрит прямо в глаза. Впервые в жизни Саша так внимательна.

— Не знаю, — под таким взглядом я тушуюсь. — Мне что-то снится, но я не помню что. Я сны вообще не запоминаю.

Грачёва кивает и достаёт блокнот.

— Ты ведь помнишь, что мы идём на вечеринку на следующей неделе? К Белке, — уточняет девушка, что-то записывая в блокнот.

— Как тут забудешь? Саш, может, действительно бросить эту идею? Что мы там забыли? У меня предчувствие нехорошее, — говорю я. — И Воробушек идти не хотел.

— Он может не ходить, — сказала Сашка. — Я это ему, собственно, объяснила.

— А он?

— Он, оказывается, хочет пойти и с кем-то прояснить отношения, — Грачёва смотрит в окно. — На самом деле, я думаю, что ему-то как раз лучше и не ходить, но он вдруг упёрся как баран и желает появиться на этом мероприятии.

Значит, не у меня одной плохое предчувствие.

Мы всю следующую перемену ждали Матвея, но тот так и не пришёл. Мы предположили, что он попался «королям», но те преспокойно курили на третьем этаже.

На звонки и сообщения Воробушек тоже не отвечал.

— Что с ним могло случиться? — спросила я, когда мы с Сашкой сидели на излюбленной лестнице.

Она склонила голову.

— Какие у нас уроки остались? — спросила она меня.

— Физкультура и химия, — ответила я. — Сашка, при чём здесь это? Я за Воробушка переживаю, а ты...

— И я о нём думаю, — бросила она и посмотрела что-то в телефоне. — Идём, Аня.

— Куда?

— Ты мне доверяешь? — Александра встала и протянула мне руку.

Она совершенно непонятный для меня человек. Я никогда не могла угадать хоть примерно, что в голове у этой девушки. Мы опасаемся того, чего не знаем и не можем понять, но парадокс: я доверяла Саше больше, чем кому бы то ни было. Опять же, я не могла объяснить самой себе, почему так ей доверяю, если учесть, что мы знакомы всего ничего. Возможно, это что-то интуитивное.

— Идём, — я протягиваю ей руку.

Звенит звонок, но мы идём не в кабинет, а на первый этаж, к раздевалке. Здесь толпится народ.

— Мы — 10 «Г», — кидает на ходу Грачёва, пока я натягиваю куртку.

— Ты застёгиваться будешь?

— Потом, Ань.

Мы поднимаемся в толпе и идём к турникетам, где охранник с небольшим планшетом проверяет, какие классы выходят.

Александра хватает меня за руку, протискивается среди людей, чтобы оказаться в числе первых на выход.

— Класс? — сухо спрашивает охранник.

— 10 «Г», — чуть ли не хором отвечаем мы.

Он смотрит в планшет, а потом кивает, что означает: «можете выходить».

Только когда мы оказались за воротами школы, Сашка отпускает мою руку.

— Ты чего так спешила?

— Чтобы мы были первыми. Он бы заподозрил неладное, если бы все были из 10 «Г».

Я кивнула.

— Ты знаешь, где Воробушек живёт? — спрашиваю я, поправляя ремешок сумки.

Александра кивает.

Мы дошли до остановки, и я села на скамейку.

— Надеюсь, классная не позвонит родителям. Или, не дай Бог, бабушке.

— Да ладно тебе, — машет рукой Грачёва. — В нашем классе есть люди, которые неделями прогуливают, и всем всё равно. А ты прогуляешь — сразу всем позвонят. Скромнее надо быть.

— Сравнила, — пробормотала я. — К этим прогульщикам все привыкли, а я в первый раз в жизни прогуливаю уроки. И сразу два.

Она поворачивается ко мне.

— Поздравляю.

— С чем?

— Анька, не тупи, — девушка смеётся. — С первым прогулом. Хоть в выпускном классе прогуляешь, а то бы и школьные годы зря прошли.

— Ты так говоришь, как будто это само собой разумеющееся и вообще хорошо.

— Сейчас уже выбор сделан. Ты сидишь на остановке, прогуливаешь химию и физкультуру. В данный момент это уже не хорошо и не плохо, это просто есть, — отвечает она.

— Возможно, — я поджимаю губы, так же, как это делает бабушка, когда она недовольна. — И вообще, ты до сих пор не застегнула куртку. И где твой шарф? На улице не май. А если ты заболеешь?

Грачёва хмыкает, но застёгивается и достаёт из сумки пушистый чёрный шарф.

— Маршрутка идёт, — предупреждает Саша. — Доставай карту.

— У меня нет денег, — я стою как вкопанная. Только сейчас приходит осознание, что платить за проезд мне нечем.

Я уже готова идти обратно в школу или ждать Сашку с новостями ещё где-то, но меня затаскивают в транспорт. Александра покупает два билета, и мы идём в самый конец маршрутки, где оставались ещё два свободных места.

— Я тебе завтра отдам.

Мне жутко неловко и неудобно, ведь я не до конца понимаю, где возьму деньги. Бабушка и папа устроят целый допрос, и тогда пришлось бы сознаться во всём. Только если просить у мамы... А если она сегодня не придёт?

Я судорожно перебираю все возможные варианты развития событий.

— Не нужно, — Саша улыбается.

— Как не нужно? Я ведь...

— Слушай, ты ведь не знаешь, как будешь своим родственникам это объяснять. Вот и всё. Я не обеднею от потери этих сорока рублей.

— Спасибо.

— Угу.

...

По дороге меня укачало. Пришлось выходить на две остановки раньше, так как я почувствовала, что больше не выдержу. Благо, Саша хорошо ориентировалась в городе.

Изначально, когда мы шли по каким-то пустырям и автостоянкам, я испугалась, что мы заблудились, но она шла уверенно.

Воробушек жил в небольшом спальном районе, в большом панельном доме. Мы с Сашей подошли к домофону, и девушка набрала нужные цифры. Ответили почти сразу. Я с радостью отметила, что это был Матвей.

— Вы что здесь делаете? — удивлённо спрашивает он, пропуская нас в квартиру. А потом смущённо добавляет: — Я очень рад, но удивлён.

— Это ты почему здесь? — Саша разувается, и Воробушек указывает на тапочки с помпонами, которые он достал.

Вопрос застал его врасплох. Парень замялся.

— Да, я сегодня на хозяйстве случайным образом остался.

Только сейчас я обратила внимание на завязанные в неаккуратный хвостик волосы Матвея, на его шорты и футболку с Микки-Маусом. А ещё я заметила, что на нём его «школьные» носки, значит, в форму он сегодня переодевался. А ещё я заметила огромный синяк на ноге и длинные царапины на руках.

— Что случилось-то? — не выдерживаю я.

— Я котёнком занимался.

— У тебя разве есть котёнок?

— Теперь есть, — Воробушек улыбается и вновь переминается с ноги на ногу. — Я шёл в школу и заметил в овраге пакет. Шевеление я бы мог списать на ветер, но вот мяуканье меня насторожило. Я полез в овраг, поскользнулся, упал, порвал брюки, но до пакета добрался. Представляете, этот малыш запутался в пакете.

Он ведёт нас в ванную комнату, где в большом жёлтом тазике сидит белый с серыми пятнами котёнок. Уже отмытый и отчищенный, так как на стиральной машине стоят какие-то баночки с нарисованными на них котятами.

— Я быстро сходил в магазин, купил всё, что надо, — вновь говорит Матвей. — На новые брюки, уже, правда, не остаётся, но я и в заштопанных похожу.

Котёнок сидит на удивление спокойно. Он смотрит на нас большими разноцветными глазами и словно чего-то ждёт.

— Может, он есть хочет, — говорю я.

Воробушек срывается с места и мчится куда-то на кухню. Уже через две минуты он приносит в ванную три тарелочки: в одной — кусочек мяса, в другой — влажный корм, а в третьей — молоко.

— Я не знаю, что он будет есть, но…

— Матвей, найденные котята, и в принципе бездомные животные, едят всё, — говорит Саша, забирая у него блюдце с молоком. — Вы с Аней создаёте много шума. Тише.

Она ставит в тазик мисочку. Котёнок подходит ближе, нюхает и начинает лакать.

— Вот и всё, — Сашка пожимает плечами. — Оставим пока. Наестся и ляжет спать.

— Я тут футболку старую приготовил, — парень осторожно кладёт в таз футболку, и мы выходим.

У него маленькая комнатка, но уютная. Вещей не так уж и много, но они все бережно разложены и расставлены. На незаправленной кровати лежит плюшевый заяц, а на полках расставлены другие игрушки.

— Извините за бардак, — говорит Воробушек. — Я не ждал гостей. Сейчас всё сделаю, и пойдём. Бабушка уже скоро должна прийти. Только вы не говорите, что я школу пропустил, она расстроится.

...

Мы шли к нашему излюбленному месту.

— Так вот, — сказал Воробушек, — Васька вчера так мило спал в своей корзинке. Я фотки потом покажу.

Теперь каждый наш с Сашей день начинался с просмотра галереи Матвея, в которой уже скопилась целая куча фотографий котёнка. Воробушек уделял питомцу столько времени, сколько, кажется, не уделял себе.

— Эй, ребятки, — послышалось позади, — что вы решили насчёт вечеринки?

Белочка улыбнулась своей фирменной улыбкой, которая не предвещала ничего хорошего.

— Идём, — смело ответил Воробушек, выступая вперёд.

Улыбка Белочки превратилась в оскал.

— Мы вас очень будем ждать.

Я уже тогда смутно понимала, что приближается кульминация всей этой истории, но ещё не знала, какой ужас мне предстоит пережить в будущем...

Глава 7

Наступил декабрь. Завал контрольными работами никак не мешал нам готовиться к празднику.

В тот день мы снова были у Воробушка дома. Он выбирал, что ему надеть на вечеринку Белочки.

— Не слишком повседневно? — спросил он, доставая из шкафа клетчатую рубашку. — В любом случае, это самое праздничное, что у меня есть. Или лучше однотонную надеть?

— Как будто нас там ждут, — буркнула я.

— Какая ты пессимистичная, — усмехнулась Сашка, играя с Васькой.

— У меня предчувствие нехорошее. Между прочим, у вас тоже это предчувствие было. Матвей даже идти не хотел, — заметила я.

— Я иду туда с определённой целью, — Воробушек копался в небольшом шкафу. — Как только Варя мне сказала, что там будет мой старый знакомый, я решил, что следует пойти и прояснить некоторые детали.

— Варя сказала? — переспрашиваю я, и Матвей кивает. — Тогда это какая-то ловушка.

— Почему? Варя была очень милой, когда говорила со мной.

— Это точно ловушка.

Воробушек обладал поразительной наивностью и доверчивостью. Всё, что говорилось с мягкой улыбкой на лице, принималось им за чистую монету, и он безоговорочно верил всем, кому ни попадя.

— Если бы я не знала Белочку, то могла бы предположить, что она желает тебе только добра, но я её знаю, поэтому о добре там и речи быть не может.

— Они в последнее время к нам не пристают, — сказал Матвей. — Белочка даже пару раз поздоровалась со мной. Может быть, она пересмотрела своё отношение к нам.

— Какой ты наивный!

— Я верю в людей, верю, что они могут меняться в лучшую сторону. Откуда ты можешь знать, что у той же Вари происходит в жизни? Мне кажется, «короли» такие, какие мы их видим, потому что они сами несчастны. Может быть, у них был травмирующий опыт в детстве, и сейчас это их защитная реакция. Они хотят показать, что представляют опасность, чтобы им самим не сделали больно, — Воробушек снова крутит кольцо на пальце. — Возможно, Белочке показали другую жизнь, и она пересмотрела своё поведение...

— Ты их до сих пор боишься? — внезапно задаёт вопрос Саша.

— Не спорю – боюсь. Но ведь страх перед ними не повод для того, чтобы исключать то, что они такие же люди, как и мы с вами.

Я молчу. Не потому, что согласна, а потому, что вижу, что Воробушка не переубедить.

Матвей продолжает собираться.

...

Громыхает сильнее, чем в прошлые разы. Она видит, как огромная трещина расползается по стеклу окна. Она отходит от него к противоположной стене.

Стекло распадается на тысячи мелких осколков и впускает в комнату порыв сильного ветра. Она медленно приближается к нему. Темнота, такая пустая, но в то же время заполненная, манит к себе, уговаривая выйти.

Она знает, что снаружи безопасно, и понимает, что её там ждёт. И вот под ногами уже только подоконник. Она стоит и всматривается в темноту, но даже несмотря на молнии, то и дело озаряющие небо, она не видит его.

И тогда она делает шаг — тот самый, которого он ждал. Она летит вниз, в самое сердце бархатной темноты. Эта тьма мягкая, она обволакивает, не давая ей упасть слишком глубоко, откуда, наверное, уже не возвращаются. Ощущение, будто она в воде, но это не так. Падение замедляется постепенно, прежде чем она чувствует, что уже полностью остановилась.

Она медленно открывает глаза. Вокруг — тишина, нарушаемая лишь эхом собственного дыхания. Узкая дорожка под ногами уходит в бездну, где внизу царит непроглядная тьма. Она поднимает взгляд и замирает. Там, вдалеке, среди тысяч холодных голубых звезд, парит огромный треугольник. Она знает: ей туда. Вперед.

В самом центре фигуры пульсирует нечто похожее на меч. Клинок светится тусклым, но уверенным огнем, разрезая звездную пыль. Треугольник не просто указывает путь — он шепчет подсказку.

...

Я боялась, что бабушка меня не отпустит на эту вечеринку, но та согласилась как-то очень легко. Именно поэтому я выбирала, что мне надеть. Вернее, не выбирала: что схватила, то и сойдёт. В отличие от Воробушка, у меня не было целей или каких-то планов, поэтому я не парилась на этот счёт. Готова поспорить, что Сашка тоже особо не заморачивалась.

Раздаётся звонок.

— Да? — отвечаю я.

— Идём.

— Саша, — я вздыхаю, — меня не пустят так поздно.

— Незаметно проскочи и спускайся.

— Заметят, что меня нет, потом проблем не оберёшься, — ворчу я.

— Я поднимаюсь к тебе.

— Что? Как ты прошла в подъезд? Саша? Не думай звонить в дверь! Сашка!

— Тут сосед зашёл, и я с ним. Уверена, что смогу уговорить твоих родственников отпустить тебя на короткую прогулку.

Честно говоря, я надеялась, что она всё же шутит, но Александра была не из тех, кто шутит подобными вещами, и уже через две минуты на всю квартиру трезвонит звонок. Я, в одном тапке, бегу открывать, но меня опережает мама.

— Добрый вечер, — здоровается Саша.

— Ах, Сашенька, — мама открывает дверь чуть шире. — Ты к Анюте?

— Я хотела позвать её гулять, но она боится, что её не отпустят, — девушка вынимает руки из карманов куртки.

— Почему? — теперь мама смотрит на меня. — Я могу поговорить с бабушкой, Анюта. Иди.

Теперь душу сверлят две пары глаз, и я сдаюсь. Натягиваю куртку, ботинки и выхожу в подъезд. Мама протягивает мне ключи и закрывает дверь, улыбнувшись мне. Уж не знаю, что она придумала, но по возвращении мне даже не прилетело.

— Что, Саш? — спрашиваю я. — Это настолько срочно?

Она идёт вперёд и курит. Мне показалось, что Грачёва обеспокоена, ведь она никогда раньше вот так на ходу не курила. Меня раздражает эта манера вытаскивать меня из дома, а потом молчать, поэтому я дёргаю её за рукав.

— Что такое произошло?

— Я тебе пытаюсь показать, — отвечает девушка.

Мы идём к гаражам. Она снова приставляет лестницу, и на этот раз я без страха лезу наверх. Ночью здесь, оказывается, ещё красивее. Деревенские домики так уютно светятся, на душе становится тепло, когда видишь такие островки спокойствия среди огромных многоэтажек.

Александра становится рядом со мной. Дождавшись, пока она докурит, я решаюсь спросить:

— Так для чего мы здесь? Ты хотела показать вид?

— Да, отчасти, — девушка кивает головой. — Наслаждайся им. Скоро его не будет.

— Почему? — сердце пропускает пару ударов.

— Старые дома сносят, — отвечает Саша после короткой паузы.

— А что будет на их месте?

— Говорят, торговый центр. Расселят — и сразу же под снос.

Я перевожу взгляд обратно на маленькие светлячки окон. Хоть я и не жила там никогда, да и не была в тех местах, но всё равно в горле стоит ком. Неужели их действительно уничтожат? Все до единого?

— Не будет контраста — не будет воздуха, — говорит Сашка. — Надо Воробушку показать, а то потом он уже этого не увидит. Так и не увидит настоящей жизни, только существование.

Мы стояли долго, словно пытались впитать в себя больше этого самого воздуха.

...

Вечеринка в огромном трёхэтажном доме. Звучит заманчиво?

Когда мы подошли к воротам, то переглянулись. Из открытых окон доносилась музыка.

— Им там не холодно? — Воробушек поёжился.

— Смотря сколько там напитков, — заметила я.

Открывает Варя. На ней шубка, накинутая поверх блестящего мини-платья. В руках стакан с какой-то бурдой.

— Ребятки, вы всё-таки пришли. Воробуше-е-е-к, тебя ждут-у-у-у, — она ухмыляется и пропускает нас внутрь.

В доме гремит музыка, толпится народ. Я узнаю кое-кого из нашей школы, но большее количество людей либо из других школ, либо просто какие-то друзья Белочки.

Мы проходим в гостиную. Здесь вовсю гуляют, стоит сшибающий запах алкоголя, причём не самого лучшего. По углам уже кого-то тошнит, кто-то без сознания. Вот они – знаменитые тусовки Белки.

Воробушек впервые в жизни идёт впереди, прокладывая нам дорогу. Он высматривает кого-то в толпе.

— Красотка, выпьем? — на мне виснет незнакомый парень.

— Я... извините... просто...

— Пошёл отсюда, она не пьёт, — Александра отталкивает от меня парня. Тот немедленно находит другую «красотку».

Сашка хватает меня за локоть, и мы идём за Воробушком. Он уже прилично от нас оторвался, но Грачёва догоняет.

— Нашёл, кого искал? — спрашивает она, всё ещё придерживая меня.

— Не вижу его, — отвечает парень и вновь осматривается.

— Это не он? — спрашивает Грачёва, указывая на парня, который стоял рядом с Белочкой и её молодым человеком у большого окна. Я его знала: он, кажется, был в школьном совете и часто появлялся вместе с Жасмин на различных мероприятиях. Не знала, что он тусуется с такими ребятами, как Варя.

— Иди, Матвей. Выясни, что хотел, и домой, — говорю я. — Меня воротит от этого места. Надо валить, пока не начался полный хаос.

Запах и вправду стоял тошнотворный, так ещё и музыка, которая била по мозгам.

Воробушек направился туда, пока мы наблюдали за ним.

— Это же наши фрики, — послышалось позади.

Знаете, я ошиблась, когда сказала, что меня не замечали. Меня замечали, но не трогали. Думаю, отчасти надо было сказать спасибо Белочке, которая изредка мелькала рядом со мной.

Ещё одно событие, кажущееся совершенно обычным и даже не стоящим внимания, но повлекшее определённые последствия. Если бы мы не отвлеклись на них, то всё было бы гораздо лучше, чем оказалось в конце концов.

Саша отвечает что-то довольно резкое, и завязывается словесная перепалка. К тому времени меня изрядно так подкосило, поэтому я уже не различала, что они говорили. Очнулась я только тогда, когда Саша с разбитым носом пинала парня, корчившегося на полу. Вокруг столпилось приличное количество человек, которые дружно кричали: «Бей сильней!». Остальные не обратили на эту драку внимания и продолжили «веселиться».

Я оттащила Сашку, которая разошлась не на шутку, и обернулась, чтобы посмотреть, как дела у Матвея, но того не оказалось на месте.

— Саш, Воробушек пропал, — сказала я.

— Куда он мог деться? — она тоже обернулась, чтобы удостовериться.

Белочки и её компании тоже нигде не было. Мы переглянулись: дело принимало серьёзный оборот. Саша попыталась позвонить ему, но трубку никто не взял.

Мы искали его по всему дому, но так нигде и не нашли. Зато объявилась Варя, к которой немедленно подскочила Александра и потрясла её за плечи:

— Где Матвей?

— Чё? А, — девушка пьяно улыбнулась. — Он убежал. Заплакал и убежал. Мои парни пытались его догнать, но он, похоже, слегка испугался.

Её забавляла эта ситуация. Видимо, напугать до полусмерти Воробушка и нас заодно с ним входило в «программу» вечеринки.

— Он ведь их боится, — сказала я Саше, когда мы оказались на улице. — Где его искать?

Александра закурила. Пальцы слегка подрагивали.

— Саш? — мой голос показался мне чужим.

Я никогда не видела её такой напуганной и растерянной. Она что-то знала, но не хотела меня пугать? В любом случае, я поняла, что её лучше не трогать.

— Это они, — Грачёва бросилась вперёд.

Два парня из свиты Белочки возвращались в дом. Едва ли кто-то из них понял, что произошло, но через минуту они валялись на земле. Конечно, свою роль сыграл влитый алкоголь.

— Убежал ваш уродец, — крикнул один из них, когда Саша надавила ногой ему на грудь. — Через парк.

— К проезжей части, — повернувшись ко мне, сказала подруга. — За мной.

Пока мы бежали через парк, последнее, что увидел в своей жизни Воробушек — яркий свет фар.

Глава 8

Она шла и шла. Треугольник то и дело исчезал, но потом, спустя некоторое время, появлялся вновь. Она заметила, что он менялся: теперь в нём уже не было того меча. Там, вдалеке, было что-то другое.

Он остановился. Теперь он ждёт, пока она подойдёт к нему. И она ускоряет шаг. Эхо раздаётся повсюду, но она не обращает на него внимания. Она не видит, что дорожка позади неё исчезает, отрезая путь назад. Теперь она может идти только вперёд, ведь назад дороги уже нет и никогда не будет.

Тьмы под ногами больше тоже нет. Её заменила белая пустота, а дорога превращается в огромную скалу, по которой она карабкается. Это не трудно, ведь ей, кажется, помогают.

Добравшись до вершины, она видит небольшую каменную башенку, которая являлась продолжением скалы. Из башенки в разные стороны отходят чёрные ветки, а позади, меж звёзд и розоватых облаков, он – треугольник. Она знает, что нужно зайти внутрь, и делает это.

Внутри темно, но она видит очертания небольшого столика, на котором лежит белый лист. Она берёт его, а на нём появляется рисунок искажённого треугольника и какие-то символы. Единственное, что она понимает – слово «смерть».

Резко исчезает всякий свет. В руках уже отсутствует лист, она падает вниз, где уже ничего нет. Только страх.

Она вновь сидит в воде и курит. В голове шум, а тело трясёт. Она даже, кажется, слышит своё сердцебиение.

— Саша, ты в порядке? – раздаётся голос отца. Видимо, она его разбудила.

— Всё хорошо, – она знает, что этого будет достаточно.

А ещё она знает, что скоро всё закончится.

...

Всё, что происходило дальше, осталось в моей памяти лишь фрагментами: тревожный красно-синий свет, пронзительный вой сирен, который, казалось, проникал в самую душу, а потом — тишина похорон. В те дни я была словно отрезанной от мира, почти ни с кем не разговаривала. Даже тело моё не выдержало, и я заболела.

И вот, в последнюю неделю перед долгожданными каникулами, я снова появилась в школе. Смысла в этом уже не было никакого, но что-то внутри меня, какая-то необъяснимая тяга, просто не давала оставаться в стороне.

Александру я нашла сидящей на прежнем месте. Она была глубоко погружена в свои мысли. Я присела рядом и вздохнула. Мы молчали минут десять, пока она не сказала:

— Странно быть здесь. Как будто изменилось абсолютно всё. Мне кажется, что это уже не наша школа... Словно во сне.

Я киваю.

— Хочешь пройтись завтра? — спрашивает Александра.

Я поворачиваюсь и уже хочу отказаться, так как все желания в тот момент ушли, но... Я смотрю на Грачёву и понимаю, что только она не изменилась. Только она осталась прежней в том блёклом мирке, в котором я тогда пребывала.

— Хочу, — отвечаю я.

— Встречаемся у гаражей, — говорит девушка. — Вечером.

Мы смотрим друг на друга и будто мысленно переговариваемся, понимая всё без слов. Именно в тот момент, кажется, на мгновение я поняла Александру: она позволила себя понять. Я не могу описать, что я почувствовала в ту минуту, но это было отдалённо похоже на спокойствие.

...

На следующий день, за час до выхода, ко мне зашла мама. Это был первый раз за длительное время, когда она заходила ко мне. Она прошлась по комнате, ничего не говоря, и остановилась у большой картины в серебристой рамке, которая висела здесь с самого моего детства.

Это была её картина: длинный коридор с множеством открытых дверей. Из каждой исходил свет. Я не до конца понимала смысл этой картины, а мама никогда не объясняла.

— Это жизнь после смерти в моём понимании, — говорит она. — Думаю, что во Вселенной есть другие миры. Их несчитанное количество, и каждый из нас ищет свой. Смерть – это переход из одного мира в другой, более подходящий для тебя.

— И что же, наша Вселенная никому не подходит?

— Наверное, — мама вздыхает. — А может быть, здесь просто некая переходная стадия.

— Что-то вроде зала ожидания?

— Точно, — подтверждает она. — Именно поэтому многие люди так плохо уживаются здесь, потому что мы все из разных Вселенных, которые не могут ужиться друг с другом. Но однажды наша душа найдёт тот мир, где её примут.

Мама проводит рукой по рамке картины, а потом смотрит на меня и слегка улыбается.

— Думаю, он найдёт Вселенную, где его примут. Мы все найдём, когда придёт наш черёд.

С этими словами мама выходит из комнаты, прикрыв за собой дверь.

Остаток времени я смотрю на картину. В голове постепенно усваивается то, что рассказала мама, и вновь появляется странное чувство, похожее на умиротворение. Оно постепенно разрастается в груди и заполняет всё, даже голову.

Я иду в прихожую, одеваюсь и беру ключи.

— Куда ты? — слышу голос бабушки.

— Гулять, — и выхожу в подъезд. Раньше я бы волновалась из-за того, что скажет бабуля, но сейчас… сейчас что-то неуловимо поменялось. В одну секунду.

На улице уже ждёт Сашка.

Мы медленно бредём по улицам города, в полном молчании, но оно не ощущается неловким: так и надо. Сейчас надо молчать.

На этот раз я даже не спрашиваю, куда мы идём. Я даже не замечаю, как вокруг меня меняются пейзажи, не замечаю, как мы приходим на пустырь.

Я начинаю чувствовать некую тревогу и оборачиваюсь. Чувствую, что что-то идёт не так. Но Александра уверенно шагает вперёд, и я следую за ней. В тот момент мне хотелось повернуть назад, но я не могла оставить её.

— Слышишь? — говорит Александра.

Я останавливаюсь.

— Разве они не...?

— Видимо, нет.

Я различаю смех Белочки и её парня.

— Саш, пойдём отсюда, — у меня плывёт перед глазами. — Я не хочу с ними пересекаться.

Я хватаю её за локоть, но она резко вырывается и идёт вперёд, прямо на голоса. В голове в тот момент был только шум, и я поняла, почему перед глазами плыло: по щеке покатилась слеза.

Обрывки фраз. Я собираю остатки своей храбрости и выхожу туда, откуда доносились звуки.

— Урод сам выскочил на дорогу. Чё мы его туда толкали, что ли? Ублюдок так и так откинулся бы, судя по его виду. Ну, или бы его замочили где-нибудь. Ты же знаешь, что птаха ваш...

Он хотел сказать что-то ещё, но Александра резко толкает его.

Если бы это был не поздний вечер, и мы не были так далеко от жилых домов, то на отчаянный крик Вари сбежался бы уже народ. Парень упал, стукнувшись головой о кусок арматуры, торчавший из земли. Тонкий слой снега окрасился в ярко-алый цвет.

Белочка кинулась в сторону.

— Стой здесь, — бросила Александра и бросилась следом.

Как я могла остаться? Я видела, что Грачёва ещё сама не до конца осознавала, что она делает, поэтому нужно было хоть что-то предпринять.

— Саша, стой, пожалуйста! — захлёбываясь в слезах, я бежала в темноту.

Белочка не видела, куда бежала. У Саши была единственная на тот момент цель – остановить её.

— Там овраг! Саша! Варя! Кто-нибудь! — крикнула я, но она уже толкнула Варю.

Он был неглубокий, как мне всегда казалось, но сейчас это была просто бездна. Тишина стояла не просто оглушающая, а душащая.

Я хотела достать телефон трясущимися руками, но Грачёва меня остановила.

— Не надо, — она садится на землю.

Девушка закуривает, протягивает пачку сигарет и зажигалку мне. На этот раз я не отказываюсь. Страшно хотелось просто лечь и никогда больше не вставать. Однако я просто сажусь напротив Саши.

Молчание длится пять минут, а потом она что-то достаёт из кармана и протягивает мне. Это был смятый лист из её блокнота, на котором изображён треугольник.

— Вот я и встретилась с ним, — говорит она.

— Я иду в участок.

— Иди, — Грачёва смотрит мне прямо в глаза.

Я медленно поднимаюсь на ноги. Слабость всё ещё была, но я понимала, что если не встану сейчас, то дальше воли и сил может не хватить.

Девушка не двигается. Она смотрит куда-то вдаль, не обращая на меня ни малейшего внимания.

...

Не помню, как шла. Тёмные фигуры, которые я видела, точно были людьми, но я смотрела на них, будто через стекло или из другого мира. В какой-то момент мне подумалось, что я теперь и вправду из иного мира.

И вот я стою напротив полицейского участка. По моему телу проходит крупная дрожь, когда я осознаю, что не могу ступить дальше. Я понимаю, что надо, но перед глазами проносятся воспоминания, в голове говорят голоса, и я не шевелюсь. Я просто смотрю.

Почему я не позвонила на месте? Я ведь могла... Могла, но не сделала этого. Я пошла сюда и... не могу идти дальше. Почему? Я не могу дать ответа ни на один из тех вопросов, которые задаю сама себе. Я не знаю, что будет дальше, не знаю, что буду делать. Не знаю ничего. Но зато я точно знаю, что если сейчас обернусь, то увижу свой искажённый треугольник.

КОНЕЦ.