Четверо. Трое. Двое. Один

Оранжевые кеды

1

Лиза с Сашей проснулись рано – то ли от голода, то ли от солнечных лучей, которые бессовестно ворвались в комнату через старый узорчатый тюль. Тюль когда-то был белый, но сейчас цвет его изменился, застирался, посерел. Местами виднелись дырочки, но другой занавески просто не было. В животе у Лизы урчало, есть хотелось точно, потому она растолкала долговязого подростка, который спал наверху двухъярусной кровати. Для этого девочке потребовалось забраться наверх, несколько ловких движений, и она уже сидела на коленях, поджав ноги под себя, и глядела на худого парнишку. Лизе не хотелось будить брата, она бережно провела исхудавшей рукой по черным локонам.

Есть все-таки хотелось.

– Сашка, вставай, – голос у девочки был тонкий, еще детский. – Саш, я есть хочу, – тягуче произнесла она.

– Дай поспать еще, – не открывая глаз, протянул мальчишка.

– Пойдем, надо чайник согреть.

– Ладно, ставь, – нехотя отвечал Саша.

В соседней комнате стоял затхлый запах, несвежим выглядело и белье, оставленное с ночи на раскрытом диване. Девочка заткнула нос ладошкой и постаралась миновать комнату как можно быстрее. Интересно, дома ли мама? Лиза окинула взглядом маленькую кухоньку, обставленную старой мебелью, прошла по скрипучему полу, приоткрыла дверь на веранду. Небольшую захламленную веранду солнечные лучи пронизывали насквозь, пробегали по грязному полу, освещали обшарпанные стены. Здесь пол тоже скрипел, пусть Лиза и казалась очень легкой и невесомой. Она перепорхнула через веранду, толкнула тяжелую дверь, ведущую на улицу. Дверь поддалась не сразу – разбухала от дождя, сырости, поэтому с утра поддавалась плохо. Девочка высунула голову на улицу, вытянув длинную шею, но мамы не было и во дворе, тогда она вернулась в дом.

На кухне, умело чиркнув спичкой, Лиза зажгла газ и взгромоздила на горелку тяжелый металлический чайник. Больше готовить завтрак было некому. Когда чайник принялся попыхивать, в дверях наконец появился Саша – высокий, худой, он немного сутулился, будто стесняясь своей нескладной фигуры. Он был старше Лизы на два года, но они выглядели ровесниками. Лицо острое, волосы взъерошены со сна. Лиза бросилась к брату, чтобы пригладить непослушные черные пряди:

– Ой, да отстань! – небрежно, но беззлобно отмахнулся Саша.

– Не отстану, вот еще, будешь непричесанный ходить.

Саша с надеждой заглянул в маленький холодильник, но там было пусто, в шкафчике тоже, только черствый кусок булки. Саша положил его на стол. Лиза плюхнулась на стул несколько неуклюже, подобрала под себя ноги. Вдохнула жаркий дух крепкого чая, который она уже успела заварить. Чашка в форме цветочного бутона, напротив ручки – трещина, но пока чашкой еще можно пользоваться. Для Лизы чашка была особенно дорога, ведь ее подарила бабушка. Это был единственный подарок от нее за последние несколько лет.

тут

Брат постарался как можно аккуратнее разломать засохшую булку, а она не слушалась и крошилась. Кое-как это наконец получилось. Лиза взяла свой кусок и обмакнула в несладкий чай. Ела с удовольствием, будто это была не булка, а настоящий деликатес.

– Мамка с утра пошла в деревню? – осторожно спросил Саша.

– Угу.

– А чем обедать будем?

– Как-нибудь не помрем, – отмахнулась Лиза.

– Давай на рыбалку, что ли? – предложил Саша. – Хотя бы ухи сварим.

Девочка кивнула. Предложение пришлось ей по душе.

– Тогда одевайся, бери удочки, а я червей накопаю, хорошо? – Саша вопросительно посмотрел на сестру.

Ребята выскочили на улицу, солнце уже припекало. На грядках, разбитых под самыми окнами, росли морковь, свекла и лук, а чуть подальше – укроп. Влажные с ночи удочки стояли за белым шкафом. Сашина удочка немного длиннее Лизиной. Вдобавок на леске у Лизы завязалось два узелка. Однажды на рыбалке Лиза ее порвала, из-за этого Саше пришлось привязывать другую леску. Девочка проверила крючки, поплавки, грузила. Всё было на месте, и она отнесла удочки к невысокому деревянному крыльцу.

Дело оставалось за малым: одеться, чтобы и жарко не было, и комары бы не покусали. Лиза приоткрыла шкаф, на минуту задумалась, а потом вспомнила про топ, который ей привезла тетка Марина из города. О, это была ее драгоценность, такой топ был не у всех. Белый, короткий, а на нем нарисованы герои из популярного фильма «Титаник». Но, увы, не на рыбалку же его надевать. Еще порвет ненароком. У тети Марины дочка была постарше Лизы на год, потому девочка и донашивала за ней одежду, хотя далеко не все нравилось, к тому же Лиза была слишком худенькой, и платья двоюродной сестры болтались на ее хрупком тельце вот именно как на вешалке.

И все равно, когда приезжала тетка Марина, у детей случался настоящий праздник, ведь та привозила им одежду, какие-нибудь игрушки и сладости. В последний раз тетя Марина привезла Лизе яркие оранжевые кеды. Наверное, дочка тети Марины фыркнула, когда увидела их, вот они и достались Лизе. Удобные, конечно, кеды, но уж слишком яркие для деревни. Девчонки дразнили Лизу, мол, где такие взяла, в них только в цирке выступать. А что поделать? Другой обуви у Лизы попросту нет, не босиком же ходить. Поэтому Лиза, вздохнув, натянула свои оранжевые кеды и туго затянула длинные белые шнурки.

2

Доро́гой было даже немного весело. Нет, в самом деле, девочка не думала ни о маме, ни о том, что у нее до сих пор урчит в животе, ни о том, что нечего надеть, ни о девчонках, которые ее постоянно задирали, потому что она, по их мнению, слишком плохо одевалась. Солнце слепило глаза, не спасала даже кепка. Легкую тень на дорогу бросали деревья, провожающие подростков до заветного рыбацкого места. Назойливое солнце пробивалось сквозь пыльные листья, лучи приятно грели Лизу. Девочке же солнце казалось невыносимым. Посмотрев на Сашу, она поняла, что брат тоже хочет пить.

– Скоро придем, Лизочка, – он ласково приобнял сестру.

Подростки свернули с основной дороги направо и стали спускаться с горки. Лиза внимательно оглядела ветхий, заброшенный дом, который стоял по правую сторону, и тяжело вздохнула, набрав в грудь побольше теплого воздуха. Они с Сашей переглянулись и вдруг захохотали. Смех разносился по всей округе, звонкий, тонкий девичий смех наполнял пространство. Он расходился по окружавшим их полям, по пыльной траве, терялся в кустарнике за полем и замолкал где-то между деревьев. Главное, что Лиза с Сашей были вместе…

За пару часов им удалось выловить только двух окушков. Рыбачили они с берега, который находился в тенечке из-за густо растущих ив, поэтому солнце не так допекало. Лиза, опустившись на колени, наклонилась к воде, набрала ее двумя ладонями, сложенными лодочкой.

– Айда купаться! – Саша стянул одежду и плюхнулся в озеро. С утра вода была довольно прохладной, поэтому он моментально вынырнул. По его долговязому, еще не сформировавшемуся телу побежали крупные мурашки.

– Ну, а ты идешь?

– Я лучше вечером… – неуверенно произнесла Лиза, поежившись.

– Не-не-не, давай сейчас, – Саша прищурил глаза и хитро улыбнулся.

– Саша, не надо, – закричала девочка, но брызги уже окатили ее. Визг и смех наполнили этот небольшой уютный залив. – Да отстань! – визжала Лиза.

Ей пришлось стянуть сырую одежду, развесить ее на ветках и тоже окунуться в освежающую воду…

Потом они еще некоторое время сидели на берегу, сохли и вслух размышляли, что все равно же очень хорошо жить на свете.

И ни о чем другом разговаривать больше не хотелось, поэтому по дороге домой Сашка с Лизой молчали, лишь изредка мальчик тыкал в сестру веткой, которую подобрал около залива, а она только ойкала и лениво отмахивалась. Волосы уже успели высохнуть, одежда обвеялась на ветру. Лиза щурилась при каждом дуновении, морща веснушчатый нос. Дорога пылила, поэтому влажные после купания ноги сразу запачкались, пыль даже пробралась в модные оранжевые кеды. Ощущение было не из приятных, и Лизе хотелось сбросить ненавистные кеды.

В пакете, который Сашка волочил почти по земле, томились два окушка, один из них средних размеров, а другой совсем маленький. Нужно было зайти к бабке Ане, чтобы та дала хотя бы несколько картофелин на уху.

Вдалеке Сашка завидел Лизиных одноклассниц, которые шли им навстречу.

– Вон, смотри, твои подружки, – подмигнул он.

– Какие они мне подружки? – обиженно произнесла Лиза.

Три девчонки ворковали и над чем-то смеялись. Шли они, растянувшись по всей дороге, то и дело меняясь местами. Лизе хотелось провалиться сквозь землю, только бы не видеть так называемых «подруг». Приблизившись, самая наглая из девочек закричала что есть мочи, так, чтоб было слышно на всю деревню: «Танцы-обниманцы, вокруг танцуют испанцы, а мы танцуем лезгинку в оранжевых ботинках». Девчонки тут же подхватили дразнилку.

Лиза вспыхнула, загорелась алым румянцем, ей вдруг стало недоставать воздуха, глаза наполнились слезами. А девчонкам было весело, задиристая Светка откровенно пялилась Лизе прямо в глаза. Она явно хотела, чтобы девочка расплакалась и убежала, но Лиза твердо решила не поддаваться. «Танцы-обниманцы…» – все ближе подходили девчонки. Достигнув своей цели, они сцепились за руки, будто случайно оттолкнули оторопевшего Сашку с пакетом и веткой в руках и закружились в бешеном хороводе вокруг раскрасневшейся Лизы.

– Танцы-обниманцы, вокруг танцуют испанцы, а мы танцуем лезгинку, в оранжевых ботинках, – веселились девчонки, а Саша стоял и не понимал, что происходит.

Лиза склонила голову, ее длинные волосы свисали безжизненными прядями.

– Ха-ха-ха, ха-ха-ха, лахудра в оранжевых ботинках, — девчонки все кружились и заливались смехом. Они запрокидывали головы и хохотали над Лизой.

Но это было последней каплей, девочка набрала в грудь побольше воздуху и, растолкав оцепивших ее девчонок, вырвалась вон из круга.

– Проклятые, проклятые ведьмы! – закричала Лиза, и тут слезы брызнули из ее глаз, потекли ручьями по пылающим щекам.

Она кинулась прочь от этих несносных девчонок. Бежала что есть мочи, не смея поднять голову от стыда и душевной боли. В ушах шумело, и все же расслышала, как девчонки-задиры хотели было броситься за ней, но вступился Саша. Лиза не думала останавливаться – бежала, бежала до самого дома…

Ворвавшись в квартиру, она упала без сил на колени и разрыдалась. Всё, что скопилось внутри, вырывалось наружу – и обида на мать, которая пропадала в деревне с алкашами, и злоба на девчонок, которые постоянно задирали ее, считая гадким утенком, и яркое ощущение беспомощности. Лиза плакала громко, в голос, пока не иссякли слезы. Всхлипнув в последний раз, она глубоко, с надрывом, вздохнула. Затем закрыла лицо ладонями и сидела так, пока не услышала шорох на веранде.

– Где ты шлялся? Я вас ищу по всей дерёвне, – орала мать. – Можно подумать, у меня других дел нет!

В квартиру ввалилась женщина средних лет, а за ней и Сашка. Черноволосая, высокая, в грязной мятой одежде, она ежилась и кривила лицо, Лиза поняла, что мать еще не успела похмелиться.

– Мы были на озере, есть хотелось, вот и поймали рыбешек, – весело сказал Саша, которому и дела не было до состояния матери. Он потряс перед ее лицом пакетом с двумя пойманными рыбинами, обеспокоенно поглядывая на Лизу.

– Какая гадость, да от них воняет! – поморщилась мать еще сильнее.

– Мама, мама, мамочка, – запричитала Лиза, вцепившись в спортивки матери, – купи мне новую обувь, пожалуйста!

– Что? Совсем сдурела? Вы где-то шатаетесь, а я вам обувь еще покупай?

– Мама, я больше не могу так, надо мной девочки смеются, издеваются, – Лиза умоляюще смотрела на мать. Но та и в голову не брала.

– Я тебе что говорила, нет у меня денег, нет!

– Мама, ну с зарплаты, пожалуйста, – красные заплаканные глаза Лизы вновь наполнились слезами.

– Нет, я сказала, жрать ты что будешь? Ходи в чем есть, – отрезала мать.

Лиза посмотрела на стол: есть же все равно нечего.

– Я… я.… Порву их, разрежу ножницами, – воскликнула девочка, вскочила на ноги и в одно движение стянула ненавистные оранжевые кеды. Она моментально выдвинула ящик кухонного стола и достала заржавевшие ножницы.

– Посмей только! Будешь босиком ходить, тварь! – бросила женщина злобно и, что-то прихватив из серванта, преспокойно вышла.

Лиза замерла. Руки опустились сами собой. Сашка подошел сзади к сестре и обнял ее своими длинными худыми руками:

– Сейчас я сварю уху. Там ее мужики на улице ждут, она уйдет сейчас, – Саша аккуратно забрал у сестры ножницы.

– За что она так с нами? – посмотрела на брата Лиза.

– Иди полежи, я тебе чай заварю, – Саша набирал воду в чайник. – Бабка хлеба дала, полбуханки, правда, старая скряга.

– Неужели наконец поедим? – слегка улыбнулась Лиза.

– Только матери про хлеб не говори, вдруг не ушла, – кивнул Сашка в сторону дверей, – а то унесет еще к собутыльникам…

3

На горушке стояла женщина в хлопковом платье до земли. Темно-зеленое в мелкий цветочек платье казалось невзрачным и старым. Голова обмотана платком, который не позволял жестким темным волосам спускаться на лицо. Женщина стояла, опустив голову, переминалась с ноги на ногу и теребила в руках пакет, свернутый вчетверо. Руки ее были худыми, под кожей проступали синие жилы, хотя сама женщина была болезненно опухшей и смотрела себе под ноги, будто боясь поднять глаза. Ветер гонял клубы пыли по дороге, иногда подбирался к женщине и развевал подол ее платья-халата.

Наконец со стороны школы показались девочки. Женщина всплеснула руками, попыталась что-то сказать, но слова словно застряли, она так и осталась стоять, смиренно ожидая, когда девочки поднимутся в гору. Среди девочек была Лиза.

В выпускном классе Лиза наконец поняла, к чему стремится, чего хочет от жизни. Она скоро поступит на медицинский! Еще немного – и она уедет, оставит все, что здесь у нее есть, сбежит от этой нищеты и убожества. Исчезнет все, от чего ей приходилось страдать: не будет ни голода, ни издевательств, ни этого жуткого запаха перегара, часто царящего в доме. Скоро новая жизнь!

Когда компания почти поравнялась с женщиной, она воскликнула:

– Лиза, Лизочка, ну как? Сдала?

– Мам, да. Я сдала на четверку, — спокойно и равнодушно проговорила девушка, сомкнув пухлые губы, словно больше не хотела ничего рассказывать.

– Я… я так рада, моя девочка, – на глаза женщины навернулись слезы, одна слезинка не удержалась и спустилась по морщинистой щеке. – Поздравляю, милая!

– Спасибо, – сдержанно и несколько холодно ответила Лиза.

– Прости меня, – мать виновато обняла Лизу, притянув ее за стройную талию к себе и неуклюже положила голову на грудь к девушке. Лиза была смущена, на щеках появился легкий румянец. Но Лиза отстранилась.

– Мам, я пойду.

– Это тебе, – женщина неловко протянула сверток. – Там шоколад.

– Спасибо, мама, – с трудом сдерживая наворачивающиеся слезы, вымолвила девушка. Она не ожидала подарков от матери.

Лиза еще хотела добавить, что прощает маму, что хочет все исправить, что будет рядом, но не смогла. Слишком много обиды, горечи и детских слез скопилось внутри.

Лиза вспомнила, как приходилось оставаться у бабушки, только чтобы не видеть маму с заплывшими от алкоголя глазами. А как часто приходилось отправляться по деревне на поиски мамы! Не подаренные куклы, не рассказанные сказки, не заплетенные косы и эти оранжевые ботинки… Лиза молча отправилась дальше. Мать только успела провести сухой ладонью по ее руке. И осталась стоять на горушке смотреть, как удаляются девочки.

Четверо. Трое. Двое. Один

1

Наталья Аркадьевна неустанно думала о Левушке, даже по прошествии стольких лет не могла оставить привычку разговаривать с ним про себя, мысленно, он словно стал ее внутренним голосом. Она облегченно вздыхала, когда разговаривала с внучкой, на это время внутренний Левушка замолкал, ведь внучка в детстве была точной копией ее мальчика, да и сейчас она больше походит на Левушку, чем на своего отца.

– Ты спрашиваешь, как я могла его отпустить? А я так думаю, что корректнее бы спросить – как я могла не отпустить своего ребенка туда? Он всю жизнь мечтал стать морским пехотинцем. Мечта! Дело такое. Мы с отцом его заставили учиться. И все без толку!

– Бабушка, может, отложим подготовку к экзамену? Расскажи про дядю Леву!

– Ну, – помедлила Наталья Аркадьевна, но начала свой рассказ. – Хорошо. Нужно делать перерывы…

Он окончил университетский лицей, мы заставили его пойти в университет. Так и знала, что добром это не кончится. Смотрю, значит, как он учится, открываю его лекции – стихи, море, чайки, морские пехотинцы по всем тетрадям. На всех страницах. Я и говорю отцу его, Федору Ивановичу, как, что делать-то с ним? А сам Левушка позицию какую занимает? Отвечает нам: мол, вообще, здесь не хочу учиться, буду поступать в морское училище.

– А вдруг тебя туда не примут? – на то время конкурс довольно большой был. – А ты здесь бросишь учебу, год потеряешь. Как так?

В конечном итоге мы уговорили его доучиться год, чтобы было к чему вернуться. Скривив губы, он продолжал рисовать море в тетрадях, но на лекции ходил, а летом взял и поступил.

2

Физкультура у Левушки проходила на улице. Представляешь, бегали в Петергофе вокруг известных всем фонтанов все пять лет. Где учились, там и бегали, выбирать не приходилось. А всего их на учебе было четверо друзей. И такие все красавцы. Нет, ты не думай, все мамы своих детишек красивыми считают. Но тут как на подбор, это же генофонд! Богатыри русские, не иначе.

Четверо друзей – мальчик один из Мордовии, как же его звали, кажется, Сережа; сын петрозаводских врачей Леша Гуляй, да еще Вася. Вот и бегали бы они вокруг фонтанов, но пришло время определить, что дальше-то делать. Сережа одновременно с окончанием училища женился, знаешь, на очень красивой девочке из Москвы, потому-то его и направили в общие войска. Руководство тоже люди, взяв в учет свадьбу, сказало, что морская пехота – слишком рисковое дело для молодоженов, что тут скажешь? Да и мальчишкам решать не позволили, выбора не дали.

Ты знаешь, Левушка, как и мечтал, попал в морскую пехоту в Чечню. В своих письмах он ничего и не писал, только что-то банальное, что все у него хорошо. О страхе тоже не заикался, это он потом уже рассказывал, как боялся, например, когда стоишь в дозоре, страшная темнота вокруг, и все кругом ползет, а ты смотришь и не знаешь, то ли это чеченцы ползут, то ли живность какая, то ли вообще тебе все это чудится.

Дело было под Новый год, он прилетел на вертолете из месторасположения своего отряда в Каспийск за оружием и звонит нам из какого-то переговорного пункта – поздравляет.

Чтоб ты понимала, в чем дело, поясню: Левушка относился к северным войскам в Североморске, а его в южные направили, вместо другого командира в Каспийск.

Судьбу эту не знаешь, как понять. Судьба не любит, когда с ней играют, а сама подшутить не прочь, только шутка ли – человеческие жизни? Северян под Новый год бросают в самые горы, чтобы перекрыть путь чеченцам, у тех же тропы везде по горам. Северяне, так случилось, не успевают укрепиться в темноте, их бросают, а они ко времени не успевают. Чеченцы все видят. И всю роту, в которой Левушка должен быть, его родную роту принимают, словно та на блюдечке подана. Всех парней. Вся морская пехота легла. Вся.

Погиб этот первый друг, с которым Лёвушка вокруг фонтанов бегал. Ему дали Героя России, он во главе роты стоял вместо Левушки. Героя России, значит, дали. Но как это, я до сих пор не понимаю, а если бы это был мой сын, мой Левушка? Чем бы ему звание помогло, разве оно могло бы утешить мое сердце, эта надпись на клочке бумаги, никчемная отписка? Для меня они все – мальчики, до одного...

3

После этого случая письма перестали приходить. Писем нет и нет. Мы тогда могли звонить на горячую линию и узнавать информацию о пропавших без вести, о раненых, ведь все это регистрируется.

А я боюсь звонить. Представь. Когда не знаешь, есть надежда, надежда – такая субстанция, которую уничтожить практически невозможно. И мне страшно утратить эту надежду.

Я так и не решаюсь позвонить сама, на помощь приходит директор. Я подле нее сижу, а она звонит. Мы слушаем гудки, громкие такие, на всю комнату, бьют по ушам, а у меня такое чувство, что сердце вот-вот выскочит из груди. Директор сообщает кому-то в трубку, что нас интересует лейтенант, командир такого-то взвода. Они на горячей линии начинают искать. Потери смотрят. Чувствую, пот струйкой стекает на лицо, приходится достать платок. Среди убитых – нет. Смотрят раненых. Мое сердце замирает, на какую-то секунду я думаю, как бы хорошо, чтобы он оказался ранен, это же прямой билет домой. Среди раненых – нет. Смотрят среди пропавших. Надежда внутри меня поскуливает и скребет лапкой. Тоже нет! Где-то же он есть? А где – непонятно.

Потом, уже в феврале, я решила позвонить, нашла телефон, в Нижний Новгород, маме этого друга Сережи, который женился. У Сережи и жена красавица, и сам статный, я уже говорила, все парни высокие, накачанные, красивые. Подбирали в пехоту не хилых, а именно таких, чтобы можно было все эти упражнения делать, бегать и прыгать. И мне отвечает женский голос.

– Вы знаете, это мама Сережи Смирнова, Мария Степановна, – спокойно так говорит, я вначале не поняла, почему такое мертвецкое спокойствие. – Вы звоните в день похорон Сережи.

– Как в день похорон? – не поверила я телефонной трубке.

Сережу с войсками отправили в Чечню, в противоположную часть страны (республики?) по отношению к Левушкиной, а там снайперы отстреливали командиров. Знаки различия же у них были. Вот Сереже и попали в голову. У противника стояла четко поставленная задача – обезглавить, что он и сделал. Так погиб второй друг Левушки.

4

И столько таких друзей, столько погибших, если первых двоих я знала и помнила, так как во время учебы они близко общались, то потом они смешались в одну кровавую массу и только так являлись ко мне во снах.

А еще средства массовой информации добавляли жару – война однозначно не комментировалась. Кто-то говорил: надо, кто-то: нет, это свои, как же так можно!

Как-то в марте раздается вечером в половине десятого звонок, трубку снимает Федор Иванович.

– Это звонит НТВ, корреспондент Андрей Грачевский и оператор Антон Ганев. Мы вам передаем привет от вашего сына Льва. Смотрите передачу через полчаса про ваших мальчиков.

Я теряюсь, руки трясутся. Думаю, что же делать, может, родителям их позвонить. Вдруг кто-то разыгрывает нас? И смотреть боюсь, вдруг что-то не так? Всяких мнений было на тот момент, походило на злую шутку. И потому я не решаюсь кому-то позвонить. Мы включаем телевизор и смотрим НТВ.

Показывают горы, где-то далеко от селений. Показывают Левушку, он – командир роты. Я сразу испугалась, подумала, что после этого репортажа его посадят, потому что поняла, что на камеру он говорит правду.

– Роту выбросили на задание, – говорит Левушка с голубого экрана. – Выбросили ящики с оружием, которые мы тащили на себе. А продукты забыли. Мы остались без провизии, на подножном корме, что видели, то и ели.

10 дней рота была без пропитания. 10 дней мои мальчики шли куда-то, ели яблоки, что висели на деревьях, что находили, то и ели. Левушка говорил об этом без сожаления, без жалости к себе, будто пересказывал какой-то рассказ о ком-то. Передо мной в телевизоре стоял не коренастый взрослый человек в форме, а пятиклашка, который перемахнул порог, прибежал обедать, потому что знает, что я его отчитаю, если ко времени не поспеет. Внутри все сжалось, голову наполнила копна(?) мыслей, вопросов, которые безответно рассыпались во мне.

Больше ничего такого не показывали в передаче, показывали, как стреляют, показывали флаг морской пехоты, показывали его друга Васю. Но корреспонденты – они же такие, все задают вопросы.

– Почему вы никак не можете их взять? – спрашивает Андрей Грачевский. – Разбить?

– Вы понимаете, мы только окружим их, только готовы станем, а приказ идет из Москвы – отходите. И так неоднократно.

Думаю, все, его посадят! Как можно так на всю страну заявлять?

Потом, когда шла программа Николая Сванидзе по НТВ, корреспонденты «Зеркала», видимо, постарались, в течение двух месяцев все показывали лицо моего Левушки на заставке.

5

Все успокоилось. Первое апреля. Где-то они делают свои дела, и в это время группа Левушкиного друга Васи, 15 человек, отправляется на задание. Группу окружают. Полностью. Окружили с трех сторон, а с четвертой – откос. Отхода нет.

Левушка потом рассказывал, что Вася вызывал помощь, чтобы кто-то пришел и помог, а оказалось, некому прийти на выручку. Левушка на тот момент находился за шесть километров со своими ребятами, слишком далеко от того места. Он услышал позывные. Но шесть километров по горам, извини меня, не через дорогу прейти, а там их убивают. Вася сообщает, что есть раненые. Шесть километров – мертвая дорога, по окончании которой ни на одного живого можно не надеяться.

Вася прощается со всеми. Он вызывает на помощь и в то же время прощается. Все закончилось. Жизнь закончилась. И они это понимают, осознают, и дороги больше нет, по которой можно обойти гибель. Шквальный огонь. Больше нет света. Вася прощается, все прощаются. Вася сообщает, что с четвертой стороны подходят со стороны моря.

И слава Богу.

– Васька! Держись! Это Лева!

– Где ты?

– Со стороны моря!

Оказывается, Лев лез по скалам, их же обучали скалолазанию, когда мальчишки проходили курсы в Североморске. Ребята Левушки выносили тех, кто пострадал под огнём. Левушка остался один на скале, к тому времени отправили воздушную подмогу, а кто-то же должен был встретить вертолет.

Льва наградили орденом Мужества за спасение людей.

6

Далее много страшных событий крутилось, вертелось, снежным комом они катились на нас, а Левушка был в их гуще. Мне все еще страшно вспоминать. Как сейчас помню день 9 Мая.

Федор Иванович обидно спокойный сидит за рабочим столом в своих очках. У меня уже какое-то предчувствие. В апреле группу Левушки выгнали на парад в Каспийске. У Левушки как раз прихватило спину, он не мог участвовать в параде, но и замену ему не нашли, поэтому на парад его вынесли на носилках.

Он должен был пойти после группы «черных беретов», которые шли впереди. Все парни, «черные береты», демобилизовались перед праздником, их попросили остаться на парад, чтобы празднество прошло красиво. После молодежи шла коробка офицеров – восемь человек морских офицеров, среди которых и Левушка должен идти. А потом уже матросы.

И он звонит 9 Мая и говорит:

– Мама, смотрите парад!

Наконец мы и сели смотреть парад. Я, Федор Иванович и Гена, твой папа. И что ты думаешь? Мы смотрим втроем на экран. И вдруг раздаются взрывы. Везде. Все это происходит на наших глазах. Взрывы! 9 Мая. На параде. И. Там. Мой. Левушка. Все внутри обрывается. Точнее описать, только если сказать, что взрыв прогремел не там, на экране, а внутри меня.

Кто мог так поступить? Кто мог заминировать? На параде. В день Великой Победы. Ты понимаешь?

Я вижу на экране, что валяются убитые, тут уже дым идет. Я не могу уже ничего понять. Крики. Трансляция парада прерывается. Что нам, родителям, делать?

Я стала звонить по тем телефонам, которые нашла.

– У нас сейчас нет информации. Звоните позже, после пяти вечера, тогда будет виднее. Будет ясно, кто жив, кто не жив.

Ты представляешь? Так сказать матери? От моего возмущения, наверное, трясся воздух.

Левушка был должен идти вместе с офицерским составом. Мы не знали, где он именно шел. Все офицеры. Молодые мальчики, которые должны вчера отправиться домой. Все «черные береты». Погибли. Или пострадали от взрыва. Кому-то оторвало ноги.

Я не знала, куда себя деть. Эти часы разрывали меня изнутри снова и снова. Он позвонил только после пяти вечера.

– Мама, это я, не беспокойся, все хорошо.

– Ты жив?

Глупый вопрос, неразумный, но это все, что я могла выдавить из себя.

– Я в порядке, – пытался он казаться бодрым.

– Ты ранен? В какой ты больнице?

– Со мной все хорошо, правда.

Потом оказалось, он мне соврал, представляешь? Рана на лбу, рука перевязана. Какие-то осколки прилетели. Но он живой. И это – самое важное. В тот день погибло много хороших людей, военных. Вот его замполит отвез жену рожать в девять утра. А в 14:00 замполит как раз шел с мальчиками, оставил свою жену вдовой.

Оторванные руки, ноги снились мне долго. Во сне я искала своего мальчика между окровавленных тел. И все спрашивала: «А вы не видели Левушку?» И ответа мне не было…

Потом, когда Левушка вернулся домой, он показывал фотографии сослуживцев. Уже с костылями, уже в нормальном состоянии, ну как в нормальном? Без рук и без ног. Был у них, к примеру, знаменосец, ему повезло меньше. Здоровый такой парень. Остался без рук, без ног. И он лежал в госпитале, когда пришел в себя. Осознал, в каком состоянии находится. Зубами вырвал трубку, кислородную, не смог принять себя такого. Умер знаменосец.

Сразу после произошедшего Вася ушел. Хотя они должны были по контракту еще пять лет служить.

– Я испытал такой стресс, понял, это предел, – говорит Вася, на этом его служба закончилась.

7

Потом Левушка, конечно, встретил девушку, девушка оказалась учительницей английского. Работал потом уже в разных военных структурах, пока не сказал «хватит». Давно Вася, друг его, звал в Газпром, вот Левушка и согласился, решил уйти все-таки от войны, от армии, от воспоминаний, жить дальше, полковником ушел. И все хорошо было бы, но судьба – дело такое. Вот вроде Левушка решил, и в это время Вася 22 июня едет куда-то в командировку по питерской трассе ночью и насмерть разбивается на машине. Никак не угадаешь, где ворона клюнет. Так вот из четырех друзей остался один Левушка.

Ты спрашиваешь, что делал Левушка после Чечни? Из Чечни он вернулся совершенно другим. Строгий. Возражать нельзя. Девушке этой, которую встретил, которая теперь жена, нелегко, да и мне нелегко. Когда Левушка вернулся, долго не мог спать ночами.

– Мама, – смотрит он в воображаемую точку сквозь меня. – Я не имею права жить. Мама, они мне снятся. Лучше я не буду спать. Стоит мне закрыть глаза, как кто-нибудь из них приходит. Мальчишки. Один зеленее другого. Мама. Скажи, мам, разве не я, их командир, ведь я же за них отвечал, должен там остаться?

– Прекрати, прекрати, Лева! Не могу слышать этого! – закрываю я голову руками.

– Я не должен быть здесь, я должен лежать там, в горах, должен пропасть без вести. С ними, мам!

А я думаю, понимаешь, такие мысли, что же теперь будет? Мне бы молить Бога, благодарить за жизнь, которую он дарил Левушке столько раз, что уже и со счета мы сбились, а думаю о том, как же нам с ним теперь жить? Это стал такой депрессивный, нервный и резкий человек, ни капли того беззаботного романтического мальчишки, которого мы знали, не осталось.

– Жизнь продолжается! Жизнь – вот она! Только живи! Самое главное, что ты жив, пойми же наконец! Ты теперь просто обязан прожить за них!

– Мама. Это ты меня видишь здесь. Но на самом деле меня убили тоже. Я мертв, мама. Мертв.

Колбасных дел мастер

1

Когда Михаил Андреевич собирался на работу, он ещё ни о чем не подозревал. В контейнер положил побольше тушёных овощей, мяса не пожалел, майонеза добавил… На работу спешил. Работа – это его всё. Не будь работы, не было бы и Михаила Андреевича, он прямо ощущал, что создавать колбасу – это его. Главное – в хорошем месте устроился, санатории, тут все при деньгах, колбаса эта им нужнее всего.

Михаил Андреевич даже изобрёл собственный метод – метод так называемой кисломолочной закваски, вывел бактерию, с этой бактерией мясо и обрабатывал на протяжении двух недель до полной готовности. То есть вначале мясо готовилось, а потом ещё две недели настаивалось.

Выйдя из дома, Михаил Андреевич посмотрел на солнце, прорезающееся сквозь листву, однако некогда ему солнцем любоваться. И тут земля поплыла, словно бы он хватанул пару рюмок водки. Левая нога отказалась идти, он её стал было подволакивать, но она не слушалась. Михаил Андреевич попытался закричать, но его скулы свело, не мог он рта открыть, словно зубная боль свела лицо, только тут боли не было, была одна БЕСПОМОЩНОСТЬ. Михаил Андреевич взмахнул рукой, той, которая ему не отказала в послушании, это заметила какая-то бабка, уже ринулась к нему, но тут будто кто-то вышиб землю у него из-под ног. Он опрокинулся на портфель, в котором лежал контейнер с едой, и это было последнее, что он почувствовал, – толчок контейнера в спину, это и спасло голову от более сильного удара.

2

– Я с-с-с-мо, – Михаил Андреевич никак не мог свыкнуться, что его же рот его не слушается, наконец, договорил, – Гу говорить ко-о-огда?

В мыслях Михаил Андреевич давно пришёл в себя, оттого недели в палате казались невыносимыми, но физически тело его никуда не годилось. Говорить он мог еле-еле, рот и губы как будто не его, языка будто и не было вовсе. Михаил Андреевич пытался жестикулировать, но выходило не очень.

Врач старался выглядеть невозмутимо, но беспомощность сквозила через щелки глаз. Он давно не знал выходных, работа в отделении интенсивной терапии дает о себе знать.

– Давайте все-таки надеяться на лучшее. Что касается вас, то прогнозы у меня хорошие, однако не стоит забегать вперед. Вам нужно поберечь себя, понимаете, о чем я?

– Работа, – не без труда, но четко выговорил Михаил Андреевич.

– С работой придется повременить, – врач был непреклонен. – Повременить, голубчик, если не хотите словить второй инсульт.

3

После выписки Михаил Андреевич направился прямиком на работу. Дома его никто не ждал. Лишь холодные голубые стены разве что ответят глухим гулом поздним вечером. Одно спасение – работа, вот там-то ждут, вот там-то в нем нуждаются.

– Да-а-а-аа-, как же так, ме-е-еня не было всего ме-е-есяц!

Он смотрел на лист и понимал, что даты не в его пользу. Уволенным Михаил Андреевич оказался на третий день своего медицинского заключения. Директор пояснил, что санаторию пришлось взять нового человека, а Михаила Андреевича сочли отсутствующим по неуважительной причине, а о больничном узнали куда позже.

– Михаил Андреевич, вы ценный сотрудник, – ответил директор. – Но вы не сможете выполнять прежний объем работы, а мы не сможем вам платить в прежнем размере. Вы сами должны понимать, в какую ситуацию нас поставили своим инсультом.

Слов не находилось, только думалось, а как же колбаса, а как же клиенты, которые с удовольствием уплетали его продукцию. Что им будут предлагать? И разве можно просто взять и заменить его кем-то?

4

Стены давят невыносимо, само понимание того, что мысленно ты можешь все, а в реальности ты связан по рукам и ногам, уничтожает. Каждый день тянется муторно, словно и не было прежней жизни. С работы домой – и спать, и мысли все о колбасе. Теперь только дом, унылые стены, тусклый свет ламп, пустой холодильник и некогда безотказная рука, теперь безвольно висящая. Врач говорит, что нужно тренироваться, разрабатывать мышцы, но как?

Оформил инвалидность, самое постыдное – сорокалетний здоровый... нет, уже не здоровый мужик. Лежать-лежать, потом поесть, опять лежать. Надо ходить, надо жить… А зачем?

Жить без работы – это не жизнь. Все, решено, возвращаюсь к работе!

У Михаила Андреевича созрел план. Вся его проблема в том, что руки не заняты, однако эта проблема решаема, нечего раскисать. Раскисать должно мясо, превращаясь в колбасу.

Все оказалось довольно просто:

1. Найти место для торговой точки.

2. Решить, где производить колбасу. Подготовить необходимое оборудование.

3. Определить ассортимент и цены.

Все. План готов. Реализовался он вполне оперативно, сложностей никаких. Первые дни торговал сам, потом понял, что тяжеловато весь день на ногах, нанял женщину, вежливую, с покупателями приветливую. Радовало, что колбасу покупали. Новый товар, так сказать, ноу-хау рынка.

5

Михаил Андреевич как ни в чем не бывало отправился на рынок пешком, водить автомобиль он перестал после инсульта. Мимо двухэтажных домов, мимо аллеи, не к месту проложенной – ведь в их районе даже тротуара не было! – дальше по мосту он шел с конкретной целью: доказать, что он – это все еще он, несмотря ни на какие инсульты.

Откуда-то вылез черный кот, молодой еще, не откормленный, громко мяукнул.

– Откуда ты-то взялся? – Михаил Андреевич пожал плечами. – Ну, чего еще ждать?

Открыл рюкзак и запросто достал килограммовый тюк колбасы, которую завсегда теперь носил с собой, отрезал толстый кусок коту.

– Да не торопись ты! – упрекнул он черного. – Не подавись хоть!

Стал подниматься по мосту, уловил горьковатый запах. Что за дела, когда это город так пах? Не припомнить…

Уже с моста Михаил Андреевич увидел дым, серовато-молочные клубы поднимались над главной площадью, шапочками церквей, но самое главное – над рынком, его рынком. Книзу ближе к земле дым рассеивался, больше был похож на туман, там, в этом тумане, мельтешили люди, сновали, как муравьи, спасали кто что может, а он, Михаил Андреевич, просто стоял и смотрел, как клубит его будущее.

6

Восстановление точки заняло намного больше времени, чем планировал Михаил Андреевич. Вначале пришлось разгребать пепелище, но еще больше времени заняло решение прикоснуться к полноценной жизни, заявить о себе городу, людям, небу. Другие торгаши тоже разгребали, тоже горевали, кричали и даже плакали по своим товарам, деньгам и мечтам, но Михаил Андреевич понимал, что плакать ему нельзя, он горевал по-другому – про себя. «Спасибо, Господи, за жизнь!» – говорил Михаил Андреевич, как его медсестра научила. Она еще и сказала: «Второй инсульт схватишь – все равно что билет в один конец». Вот и не смел горевать Михаил Андреевич.

– Что, горемыка-колбасовед, когда открываемся? – спросил Михаила Андреевича сосед-татарин, торговавший ивановским текстилем.

– А что коли завтра?

– Аки и правда?

– Бог даст, завтра!

Точка открылась, а новости все гудели и гудели про заморскую китайскую заразу. Неужели до нас доберется? Уже и Италия в агонии, того и гляди, мы рядом, размышлял Михаил Андреевич. Точка, приносившая только долги, стала расцветать и пополнять кошелек, все бы хорошо, если бы не известие.

– Михаил Андреевич, закрыты, рынок в режиме изоляции, – татарин вдохнул морозный воздух.

– Как же так-то? Продовольствие ж!

– Распоряжение местных властей.

7

– Кто там? – в шарф кашлянул Михаил Андреевич.

– Квитанция!

– А что в ящик не кинете? – открыл дверь помятый небритый мужчина.

– Михаил Андреевич, я знаю вашу ситуацию, но вынуждена настаивать на том, чтобы вы оплатили свет, – девушка сунула ему в руку желтый листок. – Только из уважения к вам я поднялась на четвертый этаж. Помните, следующий цвет – красный.

– Спасибо, милочка, только чем платить-то? Пенсия девятого, ты же знаешь, карантин не снимают.

– А что делать? Вы же мастер! Колбаса у вас отменная! Ну, хотите, я у вас куплю? Да кто угодно купит, несмотря на карантины.

– А и правда, милая моя, а и правда!

Уже две недели спустя была готова первая послекарантинная партия колбасы. Михаил Андреевич договорился с несколькими знакомыми о покупке, отправился по их домам. Чувство такое, будто контрабанду переносит, по улице идет, оглядывается, того и гляди полисмены из-за угла вынырнут да штраф дадут за нарушение режима самоизоляции. Вот уж нет! Колбасу я им не отдам. Колбаса произведет фурор, в режиме всеобщего карантина колбаса стала радостью, в которой можно отказать себе в обычное время, но никак не в самоизоляцию.

Решил Михаил Андреевич, что нужно пользоваться моментом, и решил предлагать колбасу прохожим. Конечно, отдал Михаил Андреевич колбасы немало даром, но заимел с десяток постоянных покупателей. Михаил Андреевич приметил удивительную черту: как только человек пробовал его колбасу, он уже не мог покупать ту сою, которую за копейки продают в супермаркетах, да и нормальную колбасу более низкого качества тоже ел не с такой охотой, как прежде. Гордость – вот что вызывала колбаса.

– Скоро ли откроешься, вроде и ограничения сняли, – татарин регулярно звонил Михаилу Андреевичу во время карантина.

– А есть ли необходимость? Подумаю еще чуток…

– Поток на рынке больше будет, а по знакомым можешь и сам ходить, конечно, думай.

– Давай отнесу Зосе колбасу и перезвоню.

– Ну, смотри, а то, гляди, твой ларь займут.

– Хорошо, хорошо, – он пытался не обидеть татарина и в то же время передвигал бегунок календаря на 13 июля.

Рюкзак тянул назад, а солнце слепило глаза – как назло, забыл взять очки. Михаил Андреевич все еще не отказался от ходьбы пешком и укрепления сосудов.

– Доброе утро, Михаил Андреевич! – соседка Лена улыбалась беззубым ртом.

– До-о-обро-о-ое, – не понял сам себя Михаил Андреевич.

– Все хорошо?

Михаил Андреевич попытался зажмуриться, подвигать челюстью, вроде у него вышло, но вот беда, свет пропал, а челюсти и одного глаза он не чувствовал. Голова пошла кругом, словно опрокинул тройку рюмок водки раз за разом, а за ноги тебя черти поволокли, так и Михаила Андреевича за ногу что-то ухватило, дернуло вперед, он навзничь растянулся, головой обо что-то ударился, скорее всего, это было дерево, одно из тех, что высажено вдоль тротуара по их улице.

– Ле, – имя соседки застряло в горле.

– Что с вами, миленький, вставайте! Пили сегодня, что ли?

Темнота, пустота, голос соседки потихоньку отдаляется, краски сгущаются, колбасные ошметки, черные коты сплетаются со змеями. «13 июля, не пятница вроде», – думает Михаил Андреевич.

– Я жив, я жив, – говорит он свету.

Ведьмина гора

Ветер играл в прядях, задувал в лицо что есть мочи, теплый, жгучий и в то же время спасающий от летнего зноя. Во рту у Кати пересохло, она то и дело пыталась глотнуть воздуха – идти за ягодами далеко, а воды взяли мало. Деревья с пожухлыми пыльными листьями бросали тень на дорогу, но необычная для августа жара побеждала несвежую листву. Вдруг по правую сторону что-то хрустнуло немного впереди от места, где шли Катя и ее отец, крепкий невысокий мужчина, по лицу которого беспощадно ползли морщины. Катя сжалась и ухватилась за его рукав, шаг замедлила, начала вглядываться, но увидела только зелень деревьев и проступавшие сквозь нее скалы.

– Что там, па? – Катя задрожала.

– Дуреха! Кабанчик, наверно, бегает. Не бойся. Говорят, что на этом месте живет местная ведьма. Поэтому и название скале дали – Ведьмина гора. А дело было так…

Когда-то давным-давно, когда наши деревенские еще молились духам камня и воды, жил в Кузаранде Ратибор. Славный малый, такой сильный, что мог сдвинуть с места гору. Ратибор – надежда всей деревни, и от врага защитит, и землю вспашет, и кабана завалит, голыми руками его словит да шею переломит; деревенские славили его за это. Однажды отправился Ратибор на охоту, лесное зверье и птицу губить. Встал посреди лесной тропы, расправил молодецкие плечи, посмеялся глазами, поправил прядь, что на лоб вылезла, и прислушался. При рождении Ратибор получил дар от Руевита, к которому взывали родные, – слух. Руевит покровительствовал воинам, и выбрал он Ратибора для защиты земли, рода, и подарил ему слух такой, что слышал он на десятки километров.

Прислушался Ратибор: медведица играет со своими медвежатами, лисица роет нору, кабан жуков поедает. В три прыжка достиг мо́лодец кабана, завалил его да закинул на плечо, та же участь постигла и лису, а медведицу Ратибор не тронул. Прислушался еще раз и слышит голос – тонкий, девичий, манящий. Пошел Ратибор на голос сладкий; чем ближе голос, тем звонче он в ушах раздается, тем слабее образы матери с отцом да деревни черты. Звук близко-близко, остановился Ратибор у кустарника и видит: за ним дева с кожей белой как снег, с волосами черными как ночь, длинными, до земли, глаза у девы грустные, слезами наполнены, будто вот-вот зальет лесную поляну. Поет дева, смотрит на белку, что сидит напротив, а белка прям на глазах растет, растет, и вот она уже размером с собаку, а песня грустная, пронзительная, Ратибора до кости пробирает. И страх забрался Ратибору в голову, и вскрикнул Ратибор, дева замолчала, повернула голову медленно, глазами, полными слез, взглянула на молодца.

– Ратибор…

– Кто ты, дева? – не помня себя от страха, вымолвил Ратибор.

– Как кто? Ты меня не узнаешь? – удивилась дева и огорчилась одновременно. – Я Агидель, рожденная в огненной стихии. Я Агидель – творение Купалы и Мары! И каждый должен меня бояться! – разгневанно почти кричала дева и не была уже похожа на милую девушку, что только что пела белке. Волосы Агидель поднялись, разбросались в разные стороны, на Ратибора подул такой ветер, что простой человек не устоял бы. Белые просторные одежды Агидель раздувались на ветру, казалось Ратибору, что взлетит сейчас ведьма.

– Ты – в…ведьма, – еле выдавил молодец и сам своих слов испугался.

– Как хочешь, так и называй меня, – успокоилась Агидель, сделала знак белке, та ускакала огромными прыжками и спряталась в скале.

– Агидель, – осмелел юноша, – Ты одна здесь живешь? Почему ты одна?

– Одна, с самого рождения мне суждено быть одной, это мое проклятие, уже триста лет я живу на этой скале и защищаю лес. А вы прихо́дите, моих зверюшек бьете, траву мнете, кусты ломаете, деревья валите, – опять слезы подступили к горлу девы.

– Что ты со мной сделаешь? – как завороженный, глядел на Агидель молодец, глядел и глаз не мог оторвать. Никого краше не встречал Ратибор, Агидель вошла в его сердце голосом, образом.

– Что сделаю, – засмеялась Агидель, как ребенок, – Силой не удержу, но лаской заманю.

Агидель в мгновение оказалась рядом с Ратибором, взяла его за руки и закружила, она смотрела на Ратибора, а тот на Агидель, и вот их губы слились воедино. И не помнит Ратибор ни отца, ни матери, ни молодцев из деревни, ни суженую свою, ни про дар свой волшебный. Ходит за Агидель как завороженный, камни с места на место перетаскивает, ручью дорогу прокладывает, ветки деревьев поломанные подвязывает, лисе больной воды в чаше подносит – все делает, что бы Агидель ни приказала. А Агидель смотрит на молодца, смеется, улыбается ему, подмигивает, мол, делай, делай; руки к нему тянет, за собой манит. Днем делами занимает, а ночью на лесную перину укладывает и песни поет, пока Ратибор не сомкнет глаза.

– Ратибор, миленький мой, сломай вон то сухое дерево, оно силы из земли забирает, а себя уже не питает, закончилась его жизнь, всякая жизнь на земле заканчивается.

Ратибор, ни слова не проронив, побрел к тому дереву, на которое указала Агидель. Шел к дереву, а набрел на свою суженую – Настасью, та ягоды собирала и роняла горькие слезы на лесной мох. Настасья глаза подняла и обомлела. Слезы утерла да бросилась к Ратибору, а тот как неродной, как заговоренный, лицо каменное не дрогнет.

– Ратиборушка, что с тобой? Думали, разорвал тебя медведь, оплакали тебя всей деревней, а ты – вот, живой, – лепетала Настасья.

– У меня дела, – равнодушно ответил Ратибор, взялся за сухое дерево и вырвал его с корнями.

– Ратиборушка, нешто ты меня не узнаешь, – сказала Настасья и так и села возле корзинки.

И взглянул на Настасью Ратибор, и узнал суженую свою, и схватил ее в объятия.

– Беги, Настасьюшка, а то не выбраться нам живыми отсюда, беги со всех ног, а я за тобой.

Побежала Настасья, а Ратибор поваленное дерево к ногам Агидель бросил.

– Прощай, Агидель, ждут меня дома, а ты оставайся тут, прости, коли обидел.

– Что? Да как смеешь ты? Навеки ты мой! – волосы Агидель опять разлетелись в разные стороны, но не удержать ей молодца, силы в нем уж больно много.

Побежал Ратибор, а Агидель то справа, то слева появляется и смеется. И вдруг возникла Агидель прямо перед ним, встал Ратибор как вкопанный.

– Беги, Ратибор, но нашлю я на деревню ветер, да такой, что не станет ни деревни, ни твоей Настасьюшки, нашлю я проклятие, что будет действовать, пока моим ты не станешь.

Не поверил Ратибор, прибежал в деревню, а избы все поломаны, двери выдернуты, бабы вопят, мужики сидят молчат, дети же лежат как мертвые, ни теплы, ни холодны, а в жару все, а Настасья вместе с ними. Схватился Ратибор за голову, да поздно уже.

– Не уберег я тебя, Настасьюшка! Ведьма злая околдовала, чарами затуманила разум мой.

Походил Ратибор, хаты починил, день прошел, два прошло, а дети все не поправляются, а Настасья лежит бледнее смерти самой. Наказал Ратибор мужикам дома́ наладить, а сам собрал пожитки в узелок и говорит матери:

– Прости меня, родная! Но должен я ведьме покориться, иначе не будет жизни Кузаранде.

Со слезами на глазах, с воплем в голосе мать сыночка проводила, да наказала:

– Ты сильнее ведьминых чар, дар у тебя, Ратибор. Возьми этот нож да вонзи в сердце ведьмино, как та на скале станет тебя спать укладывать, песню петь.

Ратибор вернулся к скале Ведьминой, а та с белкой что с собакой играет, палочку ей кидает, а белка палку приносит.

– Пришел я, Агидель, навеки твой. Отпусти хворобу с деревни.

– Будь по-твоему, – засмеялась Агидель.

Смотрит Агидель ласково, песню свою затянула, глаза у Ратибора закрываются, в сон клонит, но материн наказ молодец помнит. Закрыл глаза, а сам не спит, притворяется, Агидель замолкла и сидит подле молодца. А Ратибор все силы свои собрал и вонзил нож в самое сердце Агидель, привязал ее к камню, что на скале стоял.

– Спасибо, Ратибор, за любовь твою, ты и спас меня от векового одиночества, ты и убил меня, – вымолвила Агидель, одежды ее стали черными, и сгорела Агидель ярким пламенем…

– С той самой поры зовется скала Ведьминой горой. Говорят, ведьма за скалу заходить не может, Ратибор не только от нападений деревню защищал, но и от темных сил.

– А что, ведьма до сих пор там? – спросила Катька и округлила глаза.

– Там. Ее душа навечно привязана к скале, так говорят старики, но ты голову не забивай, сказки это все.

Сказ про Карину Прекрасную

В тридесятом царстве, в тридевятом государстве, в светлом городе Петрозграде жила-была девушка Карина неземной красоты. Очи – звезды, улыбка бриллиантами усыпана, а локоны рекою по платью струятся, до земли ниспадают. И прислуживала девушка на царском дворе, к царевне Марье была приставлена. Красотою своею так ослепляла девушка всех гостей, что те в ноги падали да спрашивали у девы, чего ей надобно, все желания готовы были исполнять. Царевну это забавляло, она только и тешилась.

Пришло время царевну замуж выдавать, она хоть и красива была, белолица, с черными как ночь волосами, но жениха найти не могли. Царь с царицей головой лишь качали. Все, кто бы свататься ни прибывал из других царств, при виде прислужницы царевны безнадежно влюблялись да ни о какой царевне уже думать не могли. И взяла царевну злость великая, и решила она свою прислужницу погубить. Да только больно любила она Карину, плохого слова не могла девице сказать. Обратилась Марья к бабке, та и посоветовала:

– Прикажи Карине достать русалкино ожерелье, русалки, все это знают, только на лесном озере у нас и водятся, вот и изведешь ее.

– Карина, – обращается царевна, – сослужи мне службу ради нашей дружбы да добудь мне русалкино ожерелье.

– На что тебе, милая сестрица, Петрозграда будущая царица, такое ожерелье? Али волшебное оно?

– Не ума девки дело! Ну да ладно. Да, волшебное, как ожерелье надену, тут же суженого своего обрету.

– Хорошо, будет сделано, сестрица!

Погрустнела Карина. Да делать нечего, пришлось по лесным тропкам ноги топтать да ожерелье искать.

Шла три дня и три ночи Карина, все ноги истоптала, всю воду, что с собой взяла, испила. И уж думает, что смертный час ее настал, что извести Марья ее решила, но вдруг вышла она к озеру лесному – берега, травой поросшие, воды голубые да глубокие. Распустила Карина локоны блестящие, улыбнулась озеру лесному, воде пагубной, да запела песнь зеркальную, эхом леса песнь та отзывалася. Подхватили песнь птицы лесные, лишь бы помочь красной девице. Голос ласковый да заманчивый, с птичьей трелью переплетенный, выманил русалку из глубин лесных.

Подплыла русалка к берегу, дивным голосом любуется, красотою Карины ослепленная, к самой земле рыба-дева и прибилася. Плавником в воде подергивает, волосы зеленые приглаживает.

– Что ты тут позабыла, дева милая? Али жизнь тебе не дорога? Али не знаешь, кто такая я и что с людьми делаю. Все мои гости – на дне морском кости, лишь случайностью забредают в такую глушь.

– Что ты, рыба-дева, – Карина отвечала, в глаза русалке смотреть не смела, – не по своей воле я сюда добрела, а по воле сестрицы моей названной, царевны прекрасной. Ожерелье твое просит, меня за ним и послала. Будь любезною, я не требую, а прошу у тебя.

Рассмеялась русалка так, что задрожало лесное озеро, разлетелись птицы, попрятались звери, а Карине такое слово молвила:

– Я тебя теперь не спущу, Карина Прекрасная, будешь мне на дне лесном песни петь, тешить голосом мое одиночество. Коль царевна твоя сюда явится, так и быть, одарю ее ожерелием, а пока твое оно.

И утянула на дно Карину Прекрасную да оставила в покоях своих подводных. Ожерелие Карине на шею надела. Карина так и зажила на дне озера лесного. Днем песни распевает, чтоб рыба-дева улыбалася, а ночью плачет, слезы соленые в воду пресную пускает да призывает к силам небесным, чтоб спасли ее, деву красную, чтоб вернули жизнь ее прежнюю.

День проходит, второй и третий. Русалка не надивится, жемчугами голос Карины усыпала. А Карине все не весело, все взывает к небесам она, просит помощи, ждет спасения. Голос девы да был услышанным, небеса над Петрозградом разверзлися, озарился Петрозград светом звезд ночных. И посланник ни с неба, ни с земли вдруг сошел с небес прям на Петрозград. И повел рукою посланник тот, и застыл Петрозград, как стоял, замерло все вокруг. Слышит голос Карины, не поймет, откуда он, вот уж солнце восходит над городом, понимает посланник, что время дорого.

И явился Посланник к царевне, спрашивает Марью, будит ото сна. Марья было перепугалась, а потом уж поняла, о ком речь идет. Отвечает Посланнику:

– Не губи царскую дочь Марьюшку, дай слово молвить. Да и пригожусь я тебе, жемчугами одарю, камнями драгоценными осыплю, золота – бери, сколько хочешь.

– Не нужны мне ни камни, ни золото. Третью ночь я глаз не сомкну, слышу все голос девичий, все зовет меня для спасения. Искал деву я по всей галактике и лишь на Земле понял, что голос здесь, слышал я его в Петрозграде, только вот не вижу девы той оком всевидящим. И тебя губить смысла нет, разве что в наказание, ты же деву певучую в заточении спрятала. Что ты скажешь мне, Марья-царевнушка?

И залилась слезами Марья-царевнушка, и во всем Посланнику призналася, и поведала, что у русалки на дне Карина Прекрасная, и что вряд ли дождется спасения. И Посланник тут же отправился к лесному озеру, Марью предупредил, что лишь Карина решит наказание. Вмиг очутился Посланник у озера, лишь рукой повел, разошлося лесное озеро, воды расступилися, осушилось дно подводного царства. И увидел Посланник Карину Прекрасную, и отбросил деву-рыбу от девушки, и повел на свой неземной корабль, что над Петрозградом в небесах повис.

– Лишь тебе решать судьбу царевны Марьи. Она тебе хозяйкой была столько времени, теперь ты вершишь судьбу ее, – так Посланник молвил Карине. – Тебя, дева, я доставлю, куда скажешь ты, али со мной лети, раз так хочется, я тебе покажу дали дальние, земли, звезды, людьми неизведанные. Я влюблен уже в голос твой, который ночи мне спать не давал.

– Я с тобой полечу, хоть не знаю тебя. Спас меня, вот теперь и верши судьбу. А царевну, сестрицу мою названную, не наказывай. Ей хочу только счастья да жениха достойного. Ожерелье я ей обещала доставить.

– Не достойна она ожерелия, как и любви твоей, Карина Прекрасная.

Со словами такими Посланник повел снова рукой, и отмер Петрозград, лошади в конюшнях заржали, люди задышали. А корабль неземной с места двинулся так, что в небе звезда зажглась, как медуза над городом плавал он. Световыми лучами корабль разразился, и пролился свет на славный Петрозград, тонкими струями света город заполнился. Разорвал Посланник ожерелие, сбросил сверху на Петрозград, разлетелось ожерелье русалочье мелкими осколками. Те осколки, как жители града заметили, пробивали стекла оконные.

Долго в Петрозграде не утихала молва о Посланнике, хоть не видел никто его, только в небе свет. Говорил народ, будто двинулась звезда-медуза к Онего-озеру, доплыла до пены облаков, в ней образовала алую промоину, да и скрылась в ней. А осколки ожерелия с семьдесят седьмого года и до сих пор собирают да в Онеге находят.

Жил-был художник

1

Бояров сжимался полулежа на кровати, лихорадило то ли от холода, то ли от вчерашнего вина. Но что вино? Бояров просто сосуд, а сосуд надо наполнять иногда, иначе земля уйдет из-под ног.

Обветшалая комната – целый мир, его мир. Кружевная некогда занавесь, дырявая там, где не должно быть дыр, провисает местами. Бояров поленился занавесить вчера окно, потому бледные лучи морозного солнца ни к месту озаряют наваленные на стол книги, краски, опустевшую бутыль, банку из-под консервов, палитру и оброненную кисть, истертый плед, укрывающий ноги, лучи упираются в советский шкаф, но им недостает силы, чтобы осветить его полностью.

Бояров не алкоголик. Нет. Не стоит ставить клеймо на человеке, если он изредка ищет вдохновение. Вчера он всего лишь пытался подобрать нужный оттенок, который выделил бы храм на картине, но храм все еще стоит ни жив ни мертв. Возможно, он так выглядит, потому что его забросили? Но как Боярову хочется, чтобы храм ожил, дышал, открыл свои двери для прихожан, отдал теплоту и подарил самое неосязаемое, но в то же время самое ценное, что может быть у человека, – надежду.

Захламленная комната не кажется Боярову маленькой, он словно и не видит того, что вокруг него. Уже несколько недель у него перед глазами только одно – храм, стоящий на холме. А в долине подле холма течет река, и река эта дарит жителям ближайшего селения блага жизни. Но все же храм, именно храм – главный герой этого произведения. Бояров закрывает глаза и видит перед собой храм. Он вставал, выходил в ближайший магазин и на дальних стеллажах видел изображение храма, тряс головой и крестился так, что другие покупатели не могли отвести от него глаз. Во сне он взбирался на холм и все никак не мог подняться, словно это бесконечная лестница в небо. Храм преследовал его, будто хотел что-то сказать, а Бояров не мог разобрать. Такое вот наваждение, ни дать ни взять, а пока Бояров не воссоздаст храм на холме, не видать ему покоя.

Бояров покосился на этюд и зарылся глубже в одеяло. Вот если бы решение пришло само собой. Эх, стар он стал для того, чтобы по взмаху руки все делалось. Бояров почесал подбородок, погладил бороду, на ощупь она оказалась длиннее, чем он думал. Коснулся висков, клоки волос вились предательски быстрее, чем писалась картина. Ну и черт с ними, волосами! Надо встать и творить! Но мысли Боярова не подтверждались действиями. А что сделать, если он не знает, что?

Затекла спина, потому Бояров повернулся на бок, высунув голову из-под одеяла. Но тут он уткнулся взглядом в картины. Закатил глаза. И нигде не спрятаться от себя. Одна возвышалась почти до потолка. Масштабно. Не самая удачная его работа. Однако музей сделал из нее центральную экспозицию, с чем Бояров был категорически не согласен. Директор пояснил ему, что если тот хочет, чтобы его картины увидели свет, то нужно идти на компромисс. Бояров ему тогда махнул какой-то дерзкой фразой, директор поежился, но решения не изменил, выставка в тот раз состоялась.

Вдоль стены стояли и другие картины, наложенные друг на друга. Из музея Боярова попросили, постоянной галереи у него нет, потому приходится держать картины в промерзающем общежитии. Сам Бояров привык промерзать, но он беспокоился о картинах, здесь они могут не пережить очередных морозов. Вот бы организовать выставку. А лучше найти покровителя в Москве, как в былую молодость после художки, в те времена, когда его хватка стать великим мешала ему писать, но не мешала добиваться побед. Он выставлялся в Москве, но время тогда было не то, да и он слишком молод, чтобы его признали. Теперь-то его картины другие – живые, настоящие.

2

До написания храма он работал над портретом женщины. Он влюбился в нее. Нет-нет, не в прямом смысле слова, а так, чтобы внешность победила и завладела его разумом. Он влюбился в ее красоту, черты лица, благородство. А знаете, кто она, эта женщина? Продавщица мороженого. Каждый день Бояров приходил к ней, как околдованный.

– Что сегодня будете брать? Фисташки или банановое?

Она выспрашивала, он отвечал не сразу, все смотрел на нее, даже пялился, хотел, чтобы ее губы шевелились, возрастные морщинки расправились.

– Долго любоваться будете? Или уже возьмете?

– Фисташковое, пожалуйста.

Доставал из кармана бумажник и протягивал женщине мятую купюру. И все смотрел.

– Приходите завтра!

Говорила она, зная, что он завтра придет снова и снова будет пялиться.

А Бояров выбрасывал мороженое и бежал к портрету, чтобы черты ее лица не выскользнули из его протрезвевшей головы. Он жадно проводил по холсту и снова ругал себя, что не может сделать лицо менее красивым. Его влюбленность в это лицо мешала ему изобразить натурально, без прикрас, Бояров боялся обезобразить женщину. И когда он закончил портрет, все равно остался недоволен его красотой. Плохой из Боярова портретист. Мороженое покупать он перестал.

3

Бояров потянулся и неожиданно для себя решил, что лежать вот так вечно нельзя. Он потянулся. Вытащил ноги в потертых портках из-под одеяла и сунул в слипшиеся холодные тапки.

– Привет, Иваныч! – бесцеремонно оглушил комнату сосед.

– Заходи, коль не шутишь, – сказал Бояров, хотя никто не спрашивал разрешения.

– Ты мастак спать. Сон – штука важная, она определяет твой день, если весь не занимает.

– Что сон, если он не дает тебе подсказок?

Бояров покосился на набросок.

– Видал по новостям Тоярова, говорит, город изменится.

– Где ж изменится, коль на улицу и посмотреть нельзя. Куда ни плюнь, там дыра. Куда ни пойди, там не люди, а свинота. Куда ни поднимись, там настоящая свинота. Изменится, да только б хуже не было!

– Обещает горы.

– Обещает горы, а свернет шею. Знаем таких, плавали.

– Иваныч, а что ж ты его хаешь?

– Да то и хаю, что больно мне худо. Тояров – почти однофамилец. Знаю я его. Отец мой вхож к нему был.

– Да ты что?

– А как же!

– Ну, дак и что ты еще в дыре этой делаешь? Поднял бы связи.

– Связи связями, да негоже это – связи по ниточкам дергать, когда сладко, коли когда гадко, ты молчком сидел.

– Стыдно? Иваныч, тебе надо деру давать отседова.

– Ты как жена моя!

– У тебя и жены-то никогда не было!

Оба рассмеялись. Полный мужичок помладше Боярова уселся и стал пересматривать остатки на столе, пытаясь найти что-то съестное, что еще не испортилось.

– Хороший ты художник, Бояров! Только бедный.

– Что есть.

– Заканчивай, слышишь? Больше тебя забирать из ментовки не буду.

– А! И не надо, Федор! Пусть будет, как будет.

Бояров сморщился. В прошлый раз после портрета его и забирать-то было не за что. Так, отдыхал. И просто сидел на остановке. Он и еще несколько мужиков. Где встретил их, даже не помнил. Это и неважно. И вдруг подъезжают менты.

– Гражданин Бояров, и вы здесь? – присвистнул полисмен.

– Да. Как видите. Отдыхаю.

– А эти товарищи?

– Тоже.

– Ваши?

– А что в нашем мире ваше?

– Опять принимали?

– Что я принимал? Как стеклышко. Гражданин начальник, вот, домой собираюсь.

– Бояров, мы же тебя знаем лучше, чем таблицу умножения. Поехали-ка с нами в отделение.

– Гражданин начальник, ну какое отделение, пятница на дворе?

– Наше, то самое.

– Позвонить хоть можно?

– Из отделения и позвонишь.

Позвонил Бояров через трое суток соседу. Больше и звонить-то было некому.

– Вот я и говорю, – посмотрел сосед на Боярова, – опять до этого и дойдет.

Развел руками Бояров.

– Схожу принесу тебе поесть. А то картинами сыт не будешь.

4

Бояров допил остатки пойла в чашке, снова залез под одеяло. Укрылся с носом. Отогрелся. И так ему хорошо стало, что начал он проваливаться в свой кошмар.

Видит вдалеке храм на холме, а сам на той же остановке, с которой его господин полицейский забрал. «Опять», – думает Бояров, видя полицейскую машину. Но машина проезжает мимо, заворачивает за угол, скрывается в зелени. Бояров с секунду моргает. И понимает: сейчас или никогда. Он идет вслед за полицейской машиной по обочине. Это не его город. Совсем другой. Бояров не узнает места, а менты те же, он разглядел их в окно. Бояров дышит прерывисто, задерживает дыхание. Теряется в кустах, пытается разглядеть, что же происходит.

Менты вышли из машины. Четверо. «И чего это они вчетвером-то ездиют, – думает Бояров. – Вот, дескать, бригада. Фуражки сняли и стоят. Чевонь они стоят?» Выглядывает Бояров из-за кустов, голову высовывает, а сердце замирает, только бы не увидали его. Вытянул Бояров шею и увидел, что смотрят менты на гроб. Добротный такой. Из красного дуба. Бояров рот так и открыл. Еще одна машина подъезжает. Еще четверо ментов. Бояров тихарится в кустах. Как бы не заметили, а то все, капут, крышка, в том же гробу и лягу. Хотя меня такого не удостоят, голого в землю закопают… Трогает свой лоб, хочет убедиться, что не спит.

Не помнит себя Бояров, не хозяин он своим ногам-рукам. Несут они его куда-то, он только оглядываться успевает да ветки ощущать, которые его подхлестывают. И вот он уже у подножия храма, прямо у кладбища. Рука Боярова крестит его. А к храму приближается процессия.

Девушки. Бояров уставился на искрящиеся бедра, взгляд скользит на колени, щиколотки, обнаженные покачиваются, у всех шестерых ноги искусно переплетаются, словно в такт касаются земли. Гроб на плечах несут, казалось бы, такие бессильные девушки. Локоны спускаются на плечи. Все шестеро – блондинки. Высокие, словно сестры. Бояров бы не запомнил их лица сразу, хотя память на детали у него отменная. Молодые, из спортзала, наверное, забирали. Бедные девочки! Зачем им это? Звучит музыка. В голове. Или из храма. Там-там-татам, тадатадатам.

Бояров сглатывает. Ну, все, вот они сейчас увидят его. Поймут, все поймут и схватят. Кого же это девки несут? Кто в гробу-то лежит? И чего ментов столько? Интересно Боярову и страшно одновременно. И вот они грозной силой надвигаются на Боярова. И движутся прямо на него, на храм. Вот ничего святого нет, в форме в храм входить.

– Вижу ментов, не вижу проблем.

С этими словами присел Бояров на корточки. Понял, что не видят его менты, смотрят в упор и не понимают, что это он.

– Едрить твою вдоль и поперек! Попал дак попал.

Они все ближе, вот подходят, совсем приблизились и не идут к храму, пузами вперед проплывают мимо. А девушки вперед ноги выставляют, словно хотят, чтобы только ноги их и видели, а не лица. Мент один притормозил, на храм поглядел, занес было руку, чтобы покреститься, да так и махнул. И зазвучали колокола, такой звон по округе, что гудят деревья, небо, и то дрожит.

И тут Бояров увидел, кто все-таки в гробу лежит. Лицо холодное, пасмурное, как небо над храмом. Краски все сошли, будто и не дышал никогда. Вот оно как бывает, пока жизнь в человеке, он не живет, существует, а когда жизнь выходит, в глазах балаган. Тоярова девки тащили на своих мощных грудях, да не понимали, что вовсе не гроб несут, а всю святую Русь на плечи хрупкие возложили. Задумался Бояров, вон оно как бывает. В жизни-то Тояров не то чтобы симпатичным был, да и добра не видел от него Бояров, а похороны с торжествами устроены.

Менты так Боярова и не видели. Он поднялся на ноги и еще долго смотрел вслед утекающей процессии.

5

Проснулся Бояров за полночь. На столе стояли тарелка с оладьями и бутылка кефира. Бояров было принялся глотать, но бросил взгляд на холст и больше не смог тратить ни секунды. Он резко тюкнул бутылью о стол, не отрывая взгляда от храма на картине, нащупал рукою кисть, а второй подхватил палитру для смешивания красок и начал наносить четкие мазки. Он умело обмакивал кисть и уверенной поступью раз за разом продвигался по торцевой стене храма под звуки колоколов. Под рукой Боярова храм вдыхал воздух, наполнял легкие, казалось, здание вот-вот оживет, посмотрит на создателя созидательным прямым взглядом. Оно возвышалось на холме, сочетая в себе искусно белый и уважаемый седоватый тон. В то же время от храма повеяло теплом, казалось, что если бы у здания были окна, то оно бы распахнуло их и одарило зрителя весенним солнышком. А в голове все звучали колокола.

Бояров не утихал до утра, он все горел в своей картине, своем храме до последнего штриха. Как бы странно ни звучало, но Бояров совсем не ощущал усталости. Огонь нарисованного храма горел в самом Боярове. Он с облегчением вздохнул и на память набрал номер дочери.

– Привет! Давай встретимся.

Солнце, которое не светит

Наталья Ивановна судорожно перебирала в уме, что же нужно взять, она хотела взять что-то в руки и забыла. Это что-то затерялось в ее памяти, провалилось в сознание, словно ускользнуло в сливное отверстие раковины, и ей никак не удавалось зацепить его длинным кривым ногтем. Стремление к счастью, которое так характерно для молодости, в возрасте Натальи Ивановны кажется неосязаемым, далеким, практически недостижимым, таким, что тронуть его практически невозможно.

«Это снег выпал», – подумала Наталья Ивановна. Взгляд чиркнул по окну, укутанному в старую занавесь. И снова стала копаться в себе, чтобы выцепить нечто утерянное. Резкий звук, глухой, громкий. Наталья Ивановна вскинула голову влево вверх слишком резко, словно она была молодой, как раньше. Ничего не увидела, звук доносился откуда-то снаружи, здесь же перед глазами только засаленные стены, местами отходящие разводами пожелтевшие в крапинку обои.

«Встать и послушать, кого там принес неладный? – спросила у себя Наталья Ивановна мысленно. Не-е-ет, она не так глупа, чтобы сдаться им. Так ее не подкупить. – Это просто стук», – убеждала себя женщина. Стук, да и только. И сердце вторило раздававшимся ударам, оно все чаще и чаще колотилось в исхудавшей груди.

– Кто-то пришел… Неужели это он?

Лицо Натальи Ивановны исказилось, взгляд проскользил на красно-пыльный ковер и застыл, словно происходящее неизбежно, сама женщина в секунду скрючилась, словно из нее выжали воду после стирки. Он придет, она точно знает. Все не просто так, этого не избежать. Слух обострился. Она услышала голубя за окном, лай собаки в соседнем дворе, капли из крана. Сердце не унималось. Наталья Ивановна положила руку на грудь, но это едва ли помогло.

Снова раздались удары в дверь.

– Входи, коль пришел, – надрывисто вырвался звук из гортани. Что Бог начертил, того не сотрешь. Наталья Ивановна сжалась еще больше. Смотрела она уже не на ковер, а на свои руки, сжимающие фланелевый, местами залатанный халат. Крошечно распыляясь, старость оседала на запыленных поверхностях комнаты. Шаги. Они разрываются в ее голове. Разлетаются на сотни, тысячи маленьких игл. Это невозможно. Она невозможна.

– Вы дома?

Это не сын. Девушка?

– У вас дверь открыта. Ничего, что я зашла?

Наталья Ивановна уставилась на гостью, словно пыталась увидеть в ней знакомые черты. Но таких не находилось.

– Я принесла вам письмо.

– А. Заходи.

Возможно, это ее сын превратился в женщину?

– Садись сюда.

Наталья Ивановна больше закуталась в халат. Постаралась стиснуть края такой же старой, как она сама, хлопчатой ткани.

Девушка сделала пару робких шагов в сторону разложенного дивана и с сомнением посмотрела на истертое постельное белье. «Такое бы в гостинице не постелили», – ухмыльнулась про себя Наталья Ивановна. Однако девушка села на самый край.

– Какими судьбами вы зашли ко мне?

Наталья Ивановна задержала взгляд на девушке, пытаясь разглядеть в лице ее намеренья, уловить мысль еще до того, как та слетит с губ.

– Я же говорю, письмо. Заказное.

Выставляет руки вперед и слегка трясет ими.

– Хм… А я думала, это мой сын. Вы не от него?

Наталья Ивановна щурится слегка. Девушка молча мотает головой и двигается еще более на край.

– Это хорошо, это очень хорошо. Вы знаете, это было бы очень некстати, если бы он пришел. Я боюсь, что он убьет меня.

Тут Наталья Ивановна вскочила и подошла к окну, в щелку осмотрела двор двухэтажек. Заговорила оттуда.

– Это началось не так давно. Уже несколько месяцев я живу в страхе, будто что-то произойдет. Что-то случится. Я понимаю, вы думаете, сумасшедшая старуха. Но нет, не все так, как вы видите. Я тоже жила в нормальной квартире. Теплой, не то что здесь. Он продал мою квартиру, видите, что происходит?

Наталья Ивановна повернула голову в сторону гостьи.

– Как такое может быть?

Девушка нахмурила брови, пыталась осознать, насколько правдивы слова.

– Не верите мне?

Наталья Ивановна не оскорбилась, скорее, не поняла, как можно не поверить ее словам. Да и неважно, что от этого поменяется?

– Это произошло неожиданно после его смерти. Сын не спросил меня. Просто собрал мои вещи и привез сюда.

– Как такое могло произойти? Квартира была оформлена на вас?

– Квартира на Победы? Да, на меня была оформлена, – не дожидаясь ответа, пояснила Наталья Ивановна. Как сейчас хочется взять сигарету, втянуть в себя едкий дым, всю его горечь всосать, чтобы только выдохнуть все изнурительное, страждущее в душе, изъедающее изнутри.

– Да, вот теперь я здесь. Посмотрите, что вокруг меня. Грязь, старость. Я уже стара. Как печально, когда человек умирает, это скоро произойдет. Я знаю, смерть идет за мной. Она пришла за ним, придет и за мной.

– Кто у вас умер?

Этот вопрос разрезал воздух. Он, словно взмах кинжала, пронесся безжалостно и едко. Яд разошелся по комнате. Наталья Ивановна набрала легкие. Она не поднимала глаза на девушку.

– Он умер не быстро. Мне так сказал врач.

Она теребила пальцами кушак.

– Он страдал – я не знаю наверняка. Но врач сказал, врачу виднее…

Наталья Ивановна не могла проглотить комок, который как назло закрутился на языке и проскочил в горло. Комната наполнилась свинцовым молчанием. Девушка отвела ворот куртки, чтобы хоть как-то освободиться от оков, которые возлагала на нее хозяйка дома.

– Мой сын. Это был мой сын…

Голос почти неосязаем, он растворился в свинцовом тумане, который заполнил помещение.

– Сын, который продал квартиру?

Девушка явно не понимала, о ком идет речь. Наталья Ивановна секунду собиралась с силами, чтобы пояснить.

– Это…

Она прижала кушак к груди.

– Это тот мой сын убил Сеню, второго моего сына!

Стрела попала точно в цель, пронзив сердце гостьи. Она замотала головой.

– Как такое может быть?

– Как несправедливо. Какой молодой мой мальчик. Мой хороший.

Наталья Ивановна бросилась к советской стенке, на которой пылились книги и сервиз. И лишь одна вещь на полке не была покрыта слоем вчерашнего дня – фотография Сени в деревянной рамке.

– Посмотри, какой он, взгляни! Он же совсем мальчик!

– Сколько ему было?

– Двадцать восемь.

Наталья Ивановна проглотила свои слова. Одной рукой девушка держала рамку, рассматривала черноволосого худощавого парня на фотографии. Указательным пальцем второй руки она провела по деревянной фактуре, ощутила тепло, которое, по мнению Натальи Ивановны, исходило не только от рамки, но и от самой фотографии. На секунду задержав взгляд, девушка нахмурилась, и тут мысли женщин сошлись – несправедливость ранней утраты.

– Какой молодой.

Каждое слово словно кристаллизовалось в воздухе. После недолгого молчания Наталья Ивановна продолжила.

– Я буду подавать в суд. Я должна доказать, что он не просто так умер. Это невозможно. Прожить это было невозможно. Вы не представляете, что значит держаться за капли надежды, что все происходящее – это не со мной, а с кем-то другим. Вы не знаете, что такое вчера держать за руку своего сыночка, а сегодня бояться прикоснуться к нему, потому что его тело заледенело, остыло, а вся жизнь вышла из него, испарилась, словно ее и не было, а перед тобой уже не твой сын.

– Что же произошло?

– Страшное. Это случилось на выходных. Все рухнуло в один момент. Они сидели и отдыхали. Ну, выпивали, да. Но кто же не выпивает? И поспорили.

Наталья Ивановна уткнулась лицом в ладони. Ее плечи сгорбились, и руки выдали старость. Морщины искромсали некогда нежную тонкую кожу, безжалостно заполнили изгибы тонких пальцев. Беззащитные содрогания рук, которые словно боялись прикоснуться к приглаженным лоснящимся волосам, прекратились, и женщина подняла голову.

– Разве можно поверить в то, что брат убил брата?

– В нашем мире главное злодейство – мы сами.

Девушка замотала головой и накрыла ладонью левую руку Натальи Ивановны.

– Участковый. Он говорит, что все было не так. Они не завели дело. Мы похоронили нашего мальчика, вскрытия не было.

– Вы написали на сына заявление?

– Нет. Участковый сказал, что во всем разберутся.

– Но как такое может быть?

– Я не знаю.

– Вы должны были написать заявление, если хотели. Вы понимаете?

– Я не понимаю, почему он так поступил! Как он мог! Я не смогла пережить это. Я попала…

Наталья Ивановна покосилась на гостью.

– Куда попали?

– В…

– Вы можете не бояться сказать, я не буду осуждать вас.

Кажется, она уже знала ответ. Девушка сказала это и отшатнулась, прежде чем хозяйка квартиры ответила.

– Я была в Матросах. Такая психиатрическая лечебница. Я там отдохнула. Мой сын сказал, что мне нужен отдых. Но я там и вправду отдыхала. Мне давали таблетки. Я пила их, и все. А когда приехала домой, все поменялось. Теперь я опять постоянно думаю о моем сыночке. Там нельзя было курить, но медсестра нас отпускала по секрету от врачей. Вы курите?

– Нет.

Ошеломленно девушка покачала головой.

– Не против, если я закурю?

– Да, конечно, это же ваш дом.

Девушка говорила, не поднимая взгляда на Наталью Ивановну. Она словно подбирала слова, чтобы прокомментировать информацию о Матросах.

– Вы знаете, мне нужно работать дальше.

– Да, конечно. Я вас так задержала своими разговорами.

«Вот я дура старая! Напугала девочку! Зачем сказала ей про Матросы?» – Наталья Ивановна нервно втягивала дым. В голове билась мысль о том, что ее мальчик мог бы остаться живым. Это нечестно – так поступать с матерью.

– Это он во всем виноват. Он. Он убил его. Я ему не прощу. Боюсь, что он придет.

– Он приходит к вам?

– Да, когда пенсию получаю. Приходит и просит денег. Как будто не полностью меня обобрал со своей женушкой! В прошлый раз он разбил мои очки, совсем плохо вижу. Боюсь покупать новые.

– Почему боитесь?

– Потому что и новые он разобьёт.

– Вы должны обратиться в органы, если он вам сделает что-то. Пообещайте мне. Вы не должны беспокоиться за свою жизнь.

– Да, я обращусь, не волнуйтесь за меня.

– Простите, мне и правда нужно уходить.

– Идите.

Наталья Ивановна следила, как девушка неловко поднимается с дивана, как тот скрипит, как хлопает дверь. Теперь она снова одна. Она и ее скорбь.