Четверо

Глава 1

За заснеженным полупрозрачным окном я могу наблюдать, как вы бежите домой, спотыкаетесь. Я не слышу, но знаю, что вы смеетесь над тем, как Варя смешно скользит по не засыпанному льду. Снег падает крупными хлопьями, но сразу же тает на куртках. В ваших руках находятся почти разорвавшиеся пополам ручки тяжелых пакетов с продуктами. Я хотела пойти с вами, но вспомнила о том, что обещала позвонить маме. Вы выглядите очень счастливыми на фоне темной улицы, что освещается одним неярким фонарем. Вы выглядите очень счастливыми на фоне своих моральных проблем, триггеров и переживаний. Я не умею так хорошо притворяться и на миг забывать о существовании черных полос в жизни.

Тимоша долго копается в кармане пуховика, где обычно лежит мелочь, оставшаяся с проездов до университета, забирающая весь холод декабрьской вьюги; длинные и тонкие бумажки с разными ароматами, что дают в торговых центрах и отдельных магазинчиках; чистые зубочистки в прозрачных упаковках и грязь от разных вещей или событий. Я понимаю, что он ищет ключи, которые, наверняка, затерялись среди этого хлама. Саша наклоняется ближе к Варе и что-то говорит, после чего подруга закрывает рот рукой в приступе смеха. Я уже знаю, что будет дальше. Вы зайдете в квартиру с тяжелыми вздохами, громко поставите пакеты на скрипящий пол. Потом снимите обувь, высуните руки в коридор и начнете сталкивать друг об друга старые ботинки в надежде, что снег полностью останется на лестничной клетке. Я выгляну из комнаты, помашу рукой в знак приветствия и спрошу:

— Как там погодка?

Я знаю исход любых событий, действий, диалогов, что связаны с вами. Мы стали единым целым, не смотря на разницу в воспитании, мыслях, отношении к миру, к вредным привычкам, отдыху и даже дружбе. Наша маленькая старая квартирка с низкими потолками, скрипучими полами, балконом, где выбиты два окна, создающие сквозняк, и сломанной дверью в нашу комнату с Варей стала обительницей чего-то нового, ранее не знакомого. Мы вообще сдружились на фоне одиночества.

Тимоша всегда был странным, люди часто обходили его стороной. Но он оказался самым милым парнишкой, что я встречала в своей жизни. Друг всегда любил заходить в отдел орехов и сухофруктов, засовывать свои руки в миндаль, что лежал на развес в самом конце прилавка, и ощущать наполненность вокруг своей ладони. У него были свои шалости, что я довольно быстро приняла и не стала спрашивать о его странностях. Я сама была чудачкой. Возможно, поэтому между нами была особая связь, которая не могла бы возникнуть у других людей.

Варя была моей полной противоположностью, но мы хорошо сладили. Наши одинокие сердца заполнили друг друга сполна, словно апельсиновый сок, что переливает за края граненного стакана. Порой она была груба со мной, излишне истерила по поводу неубранного мусора в нашей комнате, спорила на счет выбранного фильма на вечерний просмотр в бессонные ночи, но всегда клала свою голову мне на плечо, двигалась ближе, прижимала свои тощие ручонки к моей талии, и после этого я всегда говорила еле слышное:

— Я так боюсь, что однажды ты покинешь эту квартирку. Я же останусь тут совсем одна.

Ты сжимала мои ладони в своих и отвечала:

— Ну что ты, глупая? Во-первых, я не уеду ближайший год точно. А во-вторых, тут останутся парни.

Я недовольно качала головой.

Мы проводили с Варей каждую свободную минуту, делились всеми событиями за день и мыслями, что посещали нашу затуманенную голову.

С Сашей я была знакома меньше всего. Чаще всего он делал вид, что меня в этой квартире не существует. Не от злости, не от ненависти, а только от осознания моего большего влияния на Варю. У них были странные взаимоотношения, в которые я старалась на лезть, чтобы не оказаться крайней. Но пару раз я разговаривала по душам с другом, он рассказывал про свое тяжелое детство, где приходилось делиться последней порцией макарон с двумя младшими сестрами и старшим братом. Его разодранная трагедиями душа не смогла найти отклик в моем открытом и сломанном сердце. Мы были похожи, поэтому стали отталкивать друг друга, словно одинаковые полюса старой батарейки. Но он все еще был нужен мне в этой квартирке.

Когда друзья уходили из дома: Тимофей— на работу, Варя— на танцы или очередное бессмысленное вне учебное мероприятие в вузе, Саша звал меня на улицу, если погода позволяла долго сидеть на качелях и говорить о ненастоящем будущем; играть в его старенькую приставку и кушать сырные чипсы, запивая это кислым дешевым вином из соседнего магазина; курить на балконе горькие сигареты, потом долго и болезненно кашлять, закрывая глаза на очевидные приступы наступающей болезни. Мы ладили наедине, в тишине, за закрытыми дверьми, но не могли совладать со своим гневом в компании.

Эта квартирка стала настоящим домом для четверых побитых жизнью и несправедливостью людей. Две комнаты— четыре несчастных судьбы. Одна кухня— десятки историй о своем прошлом. Один коридор— сотни ночных хождений к туалету и соседней двери с вопросом: «Спите?». У нас в этой квартире была общая история, от которой мы так отчаянно бежали.

По приходе домой вы повторяете придуманный мною сценарий, а точнее, выученный месяцами нахождения рядом с вами. Тимоша треплет мои пушистые волосы, создавая на голове отличное гнездо для новобрачной семейки птиц, а потом хватает тяжелые пакеты в руки и плетется на кухню. Саша повторяет за ним, только не трогает мои волосы, считая этот жест неприлично пошлым. Варя невидимой тенью залетает в нашу комнату, падает на мягкую кровать и протяжно стонет от удовольствия. Она вытягивает уставшие ноги вдоль одеяла и зовет меня к себе. Я послушно следую ее просьбе и закрываю дверь в нашу комнату на крючок, чтобы создать видимость секретного разговора.

— Люба, я хотела поговорить, — хитро и протяжно произносит подруга. Я сажусь на ее кровать, не включая даже прикроватный светильник, чтобы чувствовать Варю лучше.

— Я поняла, да, — смеюсь. В этот момент в дверь стучится Тимоша и зовет нас ужинать. Мы игнорируем его слова и пытаемся разглядеть друг друга в кромешной темноте вечера. На улице качаются березки, пока еще не покрытые белым покрывалом. Снег, выбрав прямую траекторию полета, оседает на шапки случайных прохожих, которые недовольно смахивают его с экрана телефонов.

— Сегодня после пар Кристина спросила меня: кто твой лучший друг?

Я замерла в ожидании ответа. В этот момент в моей голове пролетело множество разных мыслей, но я надеялась, что Варя произнесет мое имя.

— Так, — произношу задумчиво.

— Но я не смогла произнести твое имя, — она трогает меня за руку, — Но, не потому что ты не моя лучшая подруга, а потому, что мы настолько стали единым организмом, что я не отделяю тебя от себя. Мне так страшно стало.

Я киваю головой в знак согласия, потому что ответа не находится. Варя запускает свои пальцы в мои волосы и проводит вниз, немного цепляясь за несформировавшиеся кудри. Ее слова наполнены самым настоящим, не придуманным разочарованием. Мы так долго бежали от одиночества, боялись остаться наедине с собственными мыслями, что стали одним организмом, живущим разные судьбы. Тимоша снова стучится в дверь, я агрессивно встаю с кровати и открываю дверь:

— Чего тебе?

Парень в недоумении смеется и отвечает:

— Можно я съем твой йогурт?

— Тимош, да хоть все! Отстань от меня на пару минут, — фраза звучит слишком грубо. Я вижу, как друг медленно опускает уголки губ, что символизируют его разочарование. Мне сразу же захотелось прижать его к себе, запустить пальцы в короткие волосы и прошептать на ухо, что все будет хорошо. Но я не делаю этого, просто закрываю дверь и надеюсь, что Тимоша научился читать мои мысли, научился принимать мою излишнюю грубость, научился осознавать, что скоро нам придется разъехаться. Я сажусь на кровать к Варе и говорю:

— Порой я слишком невыносима для Тимоши. Мне кажется, он так нуждается во мне…

Я делаю паузу, хочу продолжить разговор, но подруга перебивает:

— Нет, он должен научиться быть в одиночестве.

Я пугаюсь. Пытаюсь в темноте нащупать ладонь Вари, но не нахожу ее тепла.

— Люб, ты слишком много берешь на себя,- грустно произносит девчонка, — Хватит думать о других.

Я пытаюсь понять, к чему она ведет.

Ее ярко зеленые глаза, что наполнились влагой, показались мне тем, за чем я бегу всю осознанную жизнь. Мне вдруг привиделось, что только о них я мечтала думать в последние месяцы в этой старой квартирке. В этом я неожиданно почувствовала весь смысл своих целей и переживаний. И даже то, как Варя берет меня за руку и говорит: «Я думаю, что мне пора уезжать отсюда», чудится мне самым романтичным предложением в моих сновидениях. Я встаю с кровати, подхожу к окну и снова наблюдаю за странными спутниками, что зорким взглядом провожает луна, выглядывающая из-под темных ночных туч. Погода тоже жалеет мою утрату, убаюкивает ее нежно-серым снежком на грязных улицах закрытых дворов. Я не кричу, не злюсь, не обижаюсь. В глубине души я знала, что Варя когда-то покинет меня, но старалась спрятать мысль об этом событие в самое темное, страшное и одинокое место в моем подсознании. Подруга подходит ближе, кладет свои ладони мне на плечи и разворачивает мое слабое тельце ближе к себе. Я вытираю остатки слез с глаз( даже не важно чьих: моих или ее), пытаюсь спросить, выяснить, обнять. Но ничего не выходит.

Мне кажется, я впадаю в транс, когда Варя все же кладет мое тело на кровать, выходит в коридор и зовет к себе парней. Они суетятся, включают свет в комнате, пытаются подойти ко мне. Я кричу, извиваюсь, подобно молодому ужу, не подпускаю к себе, начинаю махать руками. Но я все еще не понимаю происходящего. Варя падает на колени, начинает рыдать, истерить, тяжело дышать, хватается за сердце, пытается не завыть, выходит плохо.

Под вечер горячка сходит, я пытаюсь нащупать ладонь Вари на своей кровати. Надеюсь, что это сон. Самый настоящий кошмар ночных мыслей. Я выглядываю в коридор, замечаю за столом друзей. Прячусь в тенях, исходящих от сломанной двери в нашу с Варей комнату и полки с обувью около входа. Я пытаюсь разобрать их слова, но они специально говорят тихо.

— Ты же знаешь, какую боль ты причинишь ей, — произносит Тимоша и делает глоток уже остывшего чая. Я словно в самом дешевом и пошлом кино, что показывают лишь по вечерам, плетусь ближе к друзьям, а они, по законам кульминации, меня не замечают. Их тела напоминают мне о том, что время подходит к концу. То, как Саша отчаянно держится за край столешницы, чтобы не свалиться на пол от осознания поступка Вари, помогает мне понять всю суть его болезни. Он болен нынешним миром, где чувствуется запах лжи. Парень кивает головой, видимо, положительно отвечая на чей-то вопрос.

— Я буду рад, если однажды ты все же вернешься, — произносит Саша.

— Ты что такое говоришь! — Варя вскрикивает, махает руками, топчет ногами, — Мне так страшно здесь!

Тимоша хватает ее за руку. Мне становится больно быть свидетелем этого, ведь друг всегда так нежно и трепетно держал лишь мою ладонь. Он любил проводить кончиком подушечки пальца по моим цепляющимся заусеницам вокруг ногтевой пластины. Он говорил, что это напоминает ему о счастливом детстве. Я странно косилась в ответ, но все еще не считала его чудаком. Но то, как он держит ладонь Вари в своей руке, приводит меня в самое настоящее отчаяние.

— Почему тебе страшно, Варвара? — спрашивает Тимоша. Девчонка закрывает лицо руками и разворачивается в сторону коридора, где я прячусь в темноте. Я делаю шаг назад, задерживаю и без того едва живое дыхание. Подруга начинает бежать в мою сторону, я таюсь в тенях всего несуществующего, что мы придумывали в приступах огорчения реальности. И… Она замечает меня. Останавливается перед входом в нашу уже неуютную комнату, пытается привести дыхание в норму, глядит. Ей боязно и до ужаса страшно. Она будто знает, что я читаю ее мысли и выдает:

— Мне боязно и страшно.

Я киваю головой в знак согласия с ее эмоциями. Варя тянет свою ладонь к моей щеке, трогает ее едва чувственно, проводит указательным пальцем по коже, задевая тонкий белый пушок на лице. Ей до невозможности одиноко. Впервые за долгие месяцы пребывания здесь она чувствует свой страх непозволительно близким, но не бежит от него, как раньше. Не кричит и не истерит. Варя отпускает свою ладонь, в последний раз трогает мою руку и произносит:

— Я была счастлива быть с тобой единым сердцем и духом. Иметь с тобой одинаковые потребности, делить каждую секунду глубокого выдоха, читать перед сном ненавистные, но такие любимые тобой французские романы середины девятнадцатого века. Спасибо, тебе. Моя Любовь.

Я плачу, рыдаю навзрыд. Пытаюсь вцепиться в подол ее домашнего платья, но она толкает меня назад. Я валюсь с ног, теряю сознание. Снова впадаю в горячку. Последнее, что запоминаю, ее нежную улыбку полную сожаления о содеянном. Варваре тоже очень жаль, что она уезжает. Но я понимаю причину ее такого глупого и безрассудного поступка— страх делает с людьми ужасные вещи.

На следующий день ее вещи были аккуратно сложены в разных стопочках на полу, столе, диване, моей кровати, на пакетах и старых газетах. Ее лицо больше не выражало того детского чувства наивности и восторга, что было присуще ее натуре. Она даже не смотрела в мою сторону, словно нашкодивший бездомный котенок.

К вечеру ее вещи были выставлены парнями у подъезда. Они много суетились, бегали с четвертого этажа на первый и обратно, пока силы окончательно не покинули их тела. Тимоша тоже не смотрел на меня. Ему было страшно.

Только через пару месяцев я поистине смогла познать всю боль потери, что Варвара заставила меня пережить. Словно обрушившийся горный водопад моя любовь смыла иллюзии.

Ты осталась в моей памяти такой же красивой, как и в первые дни знакомства. Ты была застенчивой, немного напуганной, но с такими горящими от любопытства зоркими глазами. Ты осталась в памяти юной мечтой, до которой я не смогла протянуть руки из-за страха быть оставленной, раненной. Ты осталась в памяти самым преданным человеком, которого я могла бы встретить в старой квартирке, длиной и шириной в сорок шесть квадратных метров.

Я начала больше времени проводить с Тимошей, стараясь заменить Варю чувством облегчения и свободы. Парень был рад моей постоянной компании, что больше не скрашивалось повседневными глупыми разговорами о своей натуре. Мне кажется, я даже говорить стала меньше, хотя это было то единственное, что я по-настоящему умела делать искусно. Я вдалась в отчаяние и пыталась полностью осознать чувство под название: «скука». С Варварой время летело незаметно, как стая красивых, гордых и смелых лебедей, колонной движущихся на юг. Мы любили наблюдать за ними со старого балкона, где подруга закуривала очередную горькую сигарету, делала глубокий вдох, наполненный животным желанием никотина, и передавала дымящуюся палочку мне, будто говоря: «Я знаю, что это нас погубит. Так давай умрем вместе?». Конечно, это все детские сказки для таких глупых и нелепых нас. Ведь все прекрасно знают: убивают не сигареты, убивают желания. Звериные, хищные, эгоистичные.

Под конец зимы, в двадцатых числах февраля у нас с Тимошей и Сашей произошел первый серьезный разговор, который поставил под сомнения наше полное взаимопонимание друг друга. Я стала лишь свидетелем чего-то по-настоящему страшного, мерзкого и склизкого. Такого, что это стало моментом мимолетного и неуловимого кадра.

— Ты уже достал меня своими вымышленными фантазиями! Она даже в твою сторону не смотрит, — Саша кричит на кухне. Я стою в коридоре, ровно на том же месте, где в последний раз мы говорили с Варей. Я замечаю, как тень дрожит под натиском моих переживаний и гнета впервые появившейся агонии. Мои чувства можно сравнить с рождением ребенка, смертью или первой менструации у женщин. Это всегда больно, досадно и невыносимо разочаровывающе. Это всегда происходит неожиданно.

Варя ушла, оставив после себя шлейф одиночества с нотками осознания своей судьбы. Мы никогда не сможем стать теми, кем являлись долгие годы во снах и самых приятных касаниях к друг другу. Я хочу закричать, но меня перебивает громкий шум от удара кулаком по стене, что делает Тимофей. Следом его пронзительно печальный голос:

— Так вот значит, что ты думаешь про меня? Что я обманщик?

Я не могу больше сдерживать свои ярые чувства к ситуации, выбегаю в коридор, следом— на кухню и падаю на колени. Мне хочется, чтобы друзья перестали ругаться, даже если это произойдет из-за моей физической боли. Саша делает шаг назад, закатывает глаза от понимания моей тонкой натуры и произносит:

— Люба, прекрати.

Тимофей кивает головой и добавляет:

— Пожалуйста, встань с пола. Ты заболеешь.

Я поворачиваю голову в сторону места, где друг оставил свои силы в стене— ударил по гипсокартону. Замечаю дыру, порванные старые обои и жалкую улыбку у обоих парней.

— Про что вы говорили? — я поднимаюсь с колен, отряхиваю застрявшие в моей коже остатки мусора на линолеуме и сажусь на табурет. Мои мысли полны огорчения. Я мечтала, чтобы каждый из друзей нашел себя в единстве с другим, счастье— в чужой радости и повиновение мыслям своих сторонников, любовь— в любви друзей и близких. Я начала замечать, что идеальная картина моих мыслей и жизни больше не сходится с их пониманием существования и высоких значений.

— Тимофей всякую хрень мне сейчас говорит, — обиженно шепчет Саша и отворачивается к окну, пытаясь найти утешение в одиноких подростках, что сидят у нашего подъезда. Они выбрали именно эту лавочку, будто ощущая, что нам необходимо их внимание.

— Я хрень говорю? Да тебя там даже не было! — кричит Тимоша.

— Стоп! — я встаю со стула и перемещаюсь в пространство между парнями, — Можно с самого начала?

Это всегда очень страшно— остаться одному. Неважно: в трудности или едва заметном счастье. Человеческое нутро жаждет любви, также преданно и искренне, как и я нуждаюсь в этих трех людях. Двух… Уже двух.

Я замечаю, как Саша снова пытается навалиться всем телом на край столешницы ровно также, как и в ночь после которой Варвара покинула меня навсегда. Друг прикусывает свои губы в попытке скрыть нервозность и отчаяние. Мы все пропахли серостью и тоской, что спрятались в грустных улыбках напротив. Сломанные, прожженные собственными слезами, слабые и едва заметные для окружающих мы стали настоящим антиподом того, кем мечтали быть. Тимоша трогает дыру в стене, оставленную после своего удара, и тяжело выдыхает. Молчание, давящее на нас с потолка, продолжается больше двух минут. Я хочу знать ответ, а парни лишь переминаются с ноги на ногу и пытаются подобрать правильные слова.

— В общем, — Саша теряется, — Тиме девочка понравилась. А эта девочка— одна из самых красивых и умных в моем университете. Он часто встречал меня с вуза и наблюдал за ней. Но Тимоша никогда не сможет стать ей другом или парнем, а сейчас он мне заявляет, что Кристина смотрит на него якобы особенно, нежели на других.

— Но это правда! — кричит в ответ друг. Я снова падаю на пол.

Ненавидеть того, кого ты научил любить— это всегда так странно. Это болезненно неприятно ноет в середине твоих глупых осознаний за первые двадцать лет. Я знаю, что взросление быстро и неутолимо движется в нашу сторону, в нашу небольшую и старую квартирку. Я не могла допустить этого. Я не могла даже занять себя такой вещью, как размышление о нашем преждевременном расходе. Моя потеря стала утратой чего-то невинного, детского и связанного тонкой нитью не запястье в знак верности. Я долго и горько переживала уход Варвары, я не хотела снова погружаться в это состояние и терять Тимофея. Я не хотела представлять то, как он счастлив не с нами, с его верными друзьями. Я злобно смотрю на друга, мысленно говоря ему о том, какую боль мне принесла его несостоявшаяся измена.

— Почему ты не сказал? — промяукала я и встала с холодного пола.

— Ты бы не поняла, — ответил Тимофей. Саша закрыл рот ладонью и негромко хмыкнул. Его кудрявые волосы, длинной до ушей, напомнили мне первые шаги, чтобы построить что-то стоящее. Его взгляд был направлен на меня, карие глаза внимательно следили за тем, как я открываю рот в попытках произнести звуки, складывающиеся в слова, которые могли бы задеть душу Тимоши. Саша тоже обеспокоен тем, как я нелепо и устало пытаюсь доказать свою правду.

— Пожалуйста, прекращай, — говорю на выдохе и собираюсь уходить в комнату. Но Тимофей хватает меня за локоть, поворачивает к себе и отвечает:

— Разве я не имею право на счастье? Даже если оно мимолетное и неуловимое?

Я вырываю свою руку из его крепкой хватки и ухожу в коридор, затем— в свою обитель.

Через пару недель, в начале такого грустного и совсем не расцветающего марта я убежала в парк. Не знаю, от тебя и Саши или от себя. Наверное, от них. Или все-таки от себя. Я не определилась. Но это не играло роли. В парке я выбрала особую тропинку, ведущую к местной речке, наполненной разными отходами и мусором. Я хожу по этой дорожке только в некоторых случаях: когда я безумно счастлива или опустошена, когда не могу найти выход или определиться с выбором, когда я полна сил, энергии или не чувствую больше ничего. Сегодня я не смогла определиться, с чем именно я вступаю на эту тропинку, но хотелось верить, что с решимостью справиться со своими мыслями. Я сажусь на старую деревянную лавочку, больше сходившую на кусок бревна, и начинаю качать ногами. Вперед-назад. Назад-вперед. Повторяю это движение, пока мышцы на икрах не начинают болеть. А болеть они начинают быстро, потому что я хилая и слабая. Так сказал мой преподаватель по физкультуре в университете. Быстро устав от однообразного движения, я замечаю вдали колесо обозрения. Бегу. Спотыкаюсь. Ветки царапают мое лицо. Мне кажется, если я не успею сесть именно в этот сеанс поворота колеса, то в мире случится что-то ужасное. Я протягиваю триста рублей контролеру, и он открывает железную цепочку на одной из кабинок. Я сажусь на узкую и короткую дощечку внутри, оглядываюсь и замечаю приближающийся знакомый силуэт. Контролер не успевает надеть крючок на железной цепочке, потому что ко мне подсаживается еще один человек. Мужчина в синей жилетке и деньгами в руках тяжело выдыхает и произносит:

— Может мне с утра до вечера стоять и открывать всем опаздывающим эту чертову цепочку?

Я хихикаю и понимаю, что чертово здесь не только цепочка, но и само колесо. Иначе, как еще объяснить твое присутствие здесь?

— Я не помешаю? — ты выглядишь жалко и совсем не смешно.

— Тимош, ты не можешь мне мешать.

Ты радостно выдыхаешь и берешь мою ладонь в свои руки. В этот момент я съезжаю с левой стороны дощечки на правую, подскакиваю и замечаю, как железная цепочка трясется из-за начала движения кабинки. Ты не нарочно подпрыгиваешь и сжимаешь мою ладонь сильнее.

— Я знаю, зачем ты пришел, — произношу так, словно зазубрила ответы на все всемирные вопросы, в том числе, какой твой любимый цвет.

Ты знаешь, что пока чертово колесо, а точнее, кабинки на нем делают оборот вокруг своей оси, у нас есть время. У нашей дружбы, мыслей, единой связи. Все еще можно поменять, пока ты смотришь в окно, а под тобой пролетают пейзажи весеннего мартовского леса, в носу— яркий аромат свежей травы, листвы, тепла. В глазах— моя любовь, преданность и искренность. Ты открываешь рот, чтобы что-то произнести, но я даже не догадываюсь, насколько слова имеют возможность ранить:

— Мне так жаль, что ты не понимаешь меня.

Я теряюсь.

— Тимош, ты о чем? — я вырываю свою ладонь из твоей хватки( точно также, как в тот день на кухне) и отворачиваюсь к окошку. Точнее, к деревянной квадратной рамке, ведь стекло здесь напрочь отсутствует.

— О том, что ты не разрешаешь мне стать счастливым, — твой голос дрожит, руки потеют сильнее. Чертово колесо сделало уже половину оборота, сто восемьдесят градусов. У тебя есть еще две минуты пять секунд на обдумывание своих слов.

— Тимош? — я делаю вид, что не понимаю.

— Прекрати, — ты зол.

— Иначе что?

— Иначе я перестану разговаривать с тобой, — твой голос набирается смелости и четкости.

— Ты уже.

И в этот момент ты вдруг осознаешь, какую боль оставил во мне. Ты будто поранил меня, оставил кровоточить с мыслями: «Заживет», но оно не зажило. И только сейчас ты решаешься взять в руки красные толстые нитки фирмы «Мулине», которыми вышивала крестиком твоя старая бабушка, уже похороненная на кладбище, и небольшую иголку, в которую придется долго и муторно совать прядь, постоянно смачивая слюнями и языком кончик. Уже поздно. Ты неожиданно теряешься, путаешься, пытаешься понять, что из произошедшего недавно— правда. Я тоже пугаюсь.

— Почему ты вдруг заговорил о девушке? Неужели тебе не хватает нас с Сашей? — повторяю, как старая заевшая пластинка на проигрывателе.

— Вы другое, — отвечаешь неуверенно, сомневаешься. Мне кажется, еще одно мое слово в твою сторону, и ты упадешь от бессилия перед собственными чувствами.

— Мы недостаточно тебя любим?

Оборот колеса подходит к концу, наша кабинка начинает трястись сильнее, а железная цепочка и вовсе падает на деревянный пол. Меня не страшит возможность вылететь с такой высоты. Я боюсь совершенно других вещей.

Остается несколько последних секунд до момента окончательной остановки. Ты мнешься и наконец отвечаешь:

— Достаточно. Просто я устал.

Я поднимаю с пола цепочку, наблюдаю за тем, как контролер с недовольным лицом движется к нам. Я набираю воздух в грудь и говорю:

— Чёртово колесо не спасло тебя, — мне страшно, — оно никого никогда не спасало.

Мои слова звучат для тебя исповедью. Только сейчас ты понимаешь, что я тоже устала.

Я стала затворником своих собственных интересов, что не выходили за пределы этой квартиры. Вы, как самые настоящие друзья, старались почаще открывать дверь в мою комнату, звали ужинать на старой кухне, где мы едва помещались втроем и любили пересчитывать последние найденные монеты в карманах крутки. Но это перестало спасать. Саша пытался пару раз начать разговор о едва слышимом моем всхлипыванием по ночам, что я так отчаянно пыталась скрыть. Но я на корню пресекала такие диалоги. Тимоша же постоянно говорил о новой девчонке, что начала улыбаться ему в ответ и присылать смайлики сердечек в сообщениях. А я старалась делать вид, что мне все равно. Получалось плохо.

Потом вы и вовсе забросили идею спасать меня. А я ведь так горела мечтою о воскрешении моей души после полного распятия. Вы тоже устали.

Наши пустые разговоры однажды привели к твоему уходу.

— Тимош, я даже подумать не могла, что ты так болен своей любовью, — в порыве невыносимой грусти я поворачиваюсь в сторону яркого экрана монитора, где продолжает играть твоя любимая песня. Ты делаешь вид, что не слышишь мою фразу, поэтому продолжаешь открывать рот, шепча знакомые слова.

— Бейс…Сино…будедт…боально.. .— в твоих неразборчивых звуках я распознаю текст песни на экране. Я тоже открываю рот, чтобы начать подпевать, но ты кричишь:

— Не смей! Это моя песня!

Я пугаюсь, откидываюсь на спинку стула и смотрю на экран. Ты продолжаешь подпевать все также шепотом, едва различимо:

— Всо што строшна потирят…нада потирят.

Вдруг он тоже уйдет что значит вдруг вдруг вдруг такое слово смешное вдруг почему буква г на конце какой вообще конец о чем я почему я так скочу с мысли на лад какой еще лад от слова ладно не понимаю почему ты остался с ней с кем с ней с Варварой да ты остался с ней ушел тоже пока не ушел но уйдешь я тоже убегу Саша ненавижу Сашу и тебя а вдруг мы все кактусы на таких больших мониторах какие кактусы почему я скачу скачу на лошади нет же отстань с кем я с мыслями ты подпеваешь боже прекрати я не выношу этого все что страшно потерять надо песня точно мысли же были как их угомонить маме позвонить точно аж в рифму думаю надо потерять это конец песни.

— Люба, слышишь меня? — ты хватаешься за мои плечи и начинаешь трясти.

— Однажды в детстве, когда мне было около пяти или шести. Наверное, даже семи, ведь я уже ходила в школу. Но в школу я могла ходить и в восемь лет. Я помню, за окном было огромное дерево, покрытое уже пожелтевшими листьями. Я его видела только раз в жизни. Значит, это все-таки был детский сад или подготовительная школа, — хочу продолжить, но ты останавливаешь меня своим шепотом.

— Люб, ближе к делу.

И тут я понимаю, что ты выдохся.

— Да, прости. Так вот, — я замолкаю и пытаюсь соединить все мысли воедино, наблюдаю за твоим немного нервным от моей медлительности постукиванием по краю дивана, — Кхм, о чем? А, точно. Наверное, это был первый класс. Помню, мама готовила такие поджаренные маслянистые пышные оладушки, клала рядом ароматное вишневое варенье с целыми ягодами внутри и звала меня к себе. Это было каждую субботу, ровно до момента, пока не проснется отец. И я очень много кричала при нем. Примерно вот так: ААААААА.

Ты быстро закрываешь уши своими ладонями и сжимаешь зубы со злостью:

— Прекрати кричать! Или ты думаешь, что я не понимаю, какой на звук твой ор?

— Прости, я просто так переживаю.

Ты открываешь уши и ложишься на подушку.

— Продолжу, пожалуй. И в один из таких дней папа не проснулся. Не вышел из комнаты и не увидел наши счастливые лица. Мне кажется, именно тогда во мне что-то сломалось. Особенно, когда через пару дней мы стояли на его похоронах, мама сжимала мою ладонь с силой и приговаривала что-то по типу: «зато я смогу готовить твои любимые оладьи чаще», но потом она вообще перестала готовить, — я сжимаюсь в кокон на небольшом компьютерном кресле и смотрю в твои глаза.

— Люб, мне очень жаль, что так получилось. Но зачем ты мне говоришь это сейчас? Разве это важно?

Я утыкаю взгляд на экран, где играет незнакомая мне песня, и продолжаю говорить:

— Я знаю, что твои вещи вовсе не спрятаны в шкафу напротив, в стеллаже в коридоре. Твоя любимая синяя кружка с молнией Маквином вовсе не сушится в пространстве около плиты и раковины, а твоя зубная щетка больше не теснится с нашими— в небольшой емкости. Твоя куртка не прячется за треснутым зеркалом в прихожей, зимние варежки, что связала мама, не греют мне душу на полке около входа. Ты вообще больше здесь не существуешь. Скажи, в чем я провинилась? Куда ты держишь путь, мой самый любимый друг? — неожиданно даже для себя начинаю говорить поэтично.

— Люб, ты останешься моей подругой, даже если я перееду отсюда. Пожалуйста, не начинай говорить таким возвышенным и торжественным тоном. Мы не в кино и не в книге. И прошу тебя, начни жить своей судьбой, — ты отворачиваешься к стенке. Я собираюсь ответить тебе, но слышу звук поворачивающегося ключа в замке. Замечаю силуэт Саши. Говорю шепотом напоследок:

— Ты предал нашу общую идею стать единым целым. Ты предал меня. И ради кого?! Ради девчонки.

Ты молчишь. Машешь рукой в знак приветствия другу и отправляешься в сторону прихожей. Наклоняешься к его уху и что-то шепчешь, пока он не доверительно смотрит на меня.

«Я потеряла тебя навсегда, Тимофей».

И ты ушел. Навечно.

В моей голове ты остался тем другом, что однажды спросил меня:

— А что если мне страшно оставаться одному?

А я ответила:

— Ты никогда не будешь один, пока живешь в этой квартире.

А потом ты вроде улыбнулся или заплакал, не вспомню точно. Я просто знаю, что чёртово колесо снова нас подвело.

Через месяц после твоего уезда я найду нашу переписку стертой, мой номер будет заблокирован, а твои сторис скрыты от моих очей. Саша за очередным невкусным ужином передаст мне, что ты переехал в другой город и попросил сказать, что ты ужасно зол, что я смела забрать лучшие годы его жизни и заставить верить в то, что так будет лучше.

Я озверела в тот вечер, кидалась разными банками и тарелками в стены, побила кулаками по столу, помахала руками в сторону Саши. Но он хватал меня за плечи, тряс несколько секунд и говорил:

— Прекращай. Он не с ненавистью к тебе.

Мне нравилось вспоминать его, такого хрупкого и нежного мальчика, что стал моей семьей. Я слышала, что мозг при определенном количестве повторов мыслей создают нейронные связи, по которым думать становится проще. Соответственно, сколько не беги от тревожной мысли, мозгу по ней работать будет легче и яснее. Также случилось и со мной после ухода Тимоши. Мне нравилось размышлять о том, как друг скучает по моим совсем не смешным шуткам, громкому и заливистому смеху, прикосновениям и откровенным разговорам. Нравилось вспоминать то, как его глаза неожиданно и безупречно меняли свой цвет вокруг зрачка в зависимости от того, насколько ярко светит солнце, идет дождь или снег. Я считала, что это необычайно великолепно иметь такую возможность: видеть его на расстоянии вытянутой руки и не сметь касаться покусанных губ. Я и не хотела. Мне было достаточно смотреть из-за угла темного коридора, прячась за дверью комнаты. Мне нравилось вспоминать наши разговоры за поздним ужином после его работы, когда Варвара еще гуляла, а Саша уже ложился в кровать. Таких возможностей: побыть вдвоем в квартирке, было совершенно и точно мало для нас обоих, поэтому эти моменты были настолько ценными. Ты всегда двигался ближе и что-то шептал мне на ухо. Я не вспоминаю не то, что фраз, я даже голос Тимоши едва воспроизвожу. Он запомнился мне таким хорошим человеком, что порой до сих пор скребет где-то под сердцем.

Он ушел в середине апреля, после такой холодной и одинокой зимы. А в конце мая нам на почтовый ящик пришло два письма. Одно— мне, другое— Саше. Мы заперлись в комнатах, боясь, что будем друг друга прослушивать. Отрезали ножницами начало конверта, провели кончиками пальцем по гладкой поверхности листа и развернули его. Я не знаю, что было написано у Саши, но точно уверена, что мое письмо было отправлено Тимошей.

«Я не знаю, как начинать такие письма. Наверное, точно не так.

У меня все хорошо, я даже, можно сказать, счастлив. Не так, конечно, как в начале нашего совместного проживания, но все же. Я не буду говорить, с кем я, где я, почему уехал( наверное, ты и сама понимаешь), но я рад, что смог выбраться.

Ты злишься. Понимаю. Я бы тоже злился. Но все в прошлом.

Саша давно мне говорил, что надо всегда быть честным с друзьями, с близкими людьми. Говорить о своих чувствах и эмоциях открыто. Но я не мог. Зато на расстоянии это делать легче.

Я любил тебя намного больше, чем ты могла иметь возможность думать. Моя любовь не смела сравниться с любовью Варвары или Саши. Я хотел для тебя лучшего, поэтому находился рядом. Но мой дом— не здесь. Мое счастье находится далеко от твоей дружбы. Мне здесь легче дышится…».

Это был не весь текст письма. Но дальше Тимоша писал о своем самочувствии, каких-то бытовых проблемах, таблетках от нервных срывов и новой девушке. Но меня это не спасло. Как и прежде.

И только тогда я вдруг осознала, что мы и не были друзьями. Никогда. Особенно в моменты, когда он трогал мои разодранные костяшки на руках.

***

Теплый июньский ветер гладил волнистые темные волосы, запутывая их в небольшие локоны. Морской воздух напоминал нежные и крепкие объятия мамы, что больше не доводилось ощущать во взрослой жизни. Тихие и спокойные прибрежные волны делились своим состоянием с заблудшими странниками. Лежаки, уже накрытые полотенцами, чтобы отдыхающим не приходилось вставать рано утром и занимать места под солнцем и около пляжа, напоминали места прибытия сил и энергии. Камни, что прятались в сыпучем песке, раскинувшись под ногами, выдавали себя темным окрасом. Летний вечер обещал задержаться чуть больше, чем на пару секунд в июньской прохладе. Вдалеке, напротив моря, виднелись аккуратные деревянные частные домики, где проживали местные жители курортного городка. За полупрозрачными облаками, что принимали формы разных зверят и предметов мебели, пряталось яркое теплое солнце, постепенно уходившее за горизонт. В конце дня хотелось вдохнуть аромат старой древесины, проходя мимо пустых лавок на местном рынке.

— Красиво, не так ли? — знакомый голос проходит сквозь тысячу атомов, летающих в неземной материи, движется в мою сторону и едва проникает внутрь ушных раковин. Я оборачиваюсь.

— Ты меня напугал! — я тяну уголки губ вверх, облизываю сухие ранки мокрым языком и корчу недовольное лицо. Ты бежишь ко мне навстречу. Я чувствую, как твои кудрявые черные волосы попадают в глаза, мешая развидеть мой силуэт еще четче. Слышу твой запыхавшийся от недолгого бега голос, шелест песка и камней под ногами. Вижу, как твои ступни проваливаются на берегу моря.

— Ты чего убежала от нас? Все веселье пропустишь, — твоя фраза напоминает мне дешевый ситком, который мы любили пересматривать с Варварой.

— Люблю быть на море в тишине… Тем более сложно представить в какой из вселенной я буду чувствовать себя комфортно в такой обстановке.

— Это из-за нас?

— Саш… Ты же знаешь ответ. Вы не виноваты.

— Я пойду. Присоединяйся, как налюбуешься этим чудесным видом, — ты разворачиваешься на сто восемьдесят три градуса направо, начинаешь стартовать для того, чтобы убежать подальше. Вернуться туда, где есть твои настоящие друзья. Я в последний раз сую свои замерзшие ступни в холодный песок и замечаю, сколько несказанных слов осталось между нами.

— Помнишь, ты говорил, что хочешь уберечь меня от всех проблем? Помнишь, ты сказал, что ненавидишь тех, кто причинил мне боль? — кричу я в миллионы неземных атомов, надеясь, что они передадут мои слова тебе. Ты останавливаешься. Я продолжаю:

— Так вот… Ты и был тем, кто меня сломал.

Не стряхивая остатки песка на ногах, я обуваюсь в белоснежные туфли, что купила в соседнем от дома секонд-хенде, и надеюсь, что этот вечер скоро закончится.

Я возвращаюсь в номер уже под ночь, уставшая и вымотанная от долгого общения с теми, кто был мне неприятен/незнаком/безразличен. Свадьбы друзья всегда ощущаются именно так.

В номере было два спальных места, что мне пришлось делить с младшей сестрой Тимоши, небольшой телевизор, где показывало только четыре канала, ванная комната с прозрачными стенами, без шторок, и крохотная, едва вмещающая трех человек, веранда с видом на переливающееся от лунного света море. Его волны бились друг об друга, об острые углы скал, о ноги одиноких спутников и застревали в моем сердце. Я скидываю легкое белое платье на тонких завязках на плечах, кидаю его в стиральную машину, надеваю домашнюю одежду, состоящую из черных с красными сердечками шорт, что подарила мама на восьмое марта, и отцовской старой футболки.

— Тебя там Тимоша ждет внизу. Он пьян, — произносит его сестра и падает на соседнюю кровать. Я улыбаюсь, осознавая, что ждала его прихода больше, чем верила в спасение моря. Мне хочется начать отрицать, сказать, что я не спущусь к берегу, потому что гордости много. Боли много. Всего несказанного много. Я чувствую, как реальность вокруг начинает размываться. Я не вижу очертание лица сестры Тимофея, не вижу отражение в зеркальных дверях, ведущих на веранду. Ощущаю, как маленькие слезинки катятся по щекам в надежде, что я вытру их коротким рукавом футболки. Я знаю, что это конец. От этого и печальнее. Я пытаюсь сдержать порыв грусти, не дать волне эмоций стать агрессией и злостью. Я не стала сильнее. Я все та же Люба, что боится ночевать без Варвары, громко смеется с шуток Тимоши, передразнивает Сашу и ждет возвращения всех домой. Я была готова себя положить под крест отчаянья, всю жизнь неся этот непосильный опыт, но друзья ушли. Моя вера в людей— тоже. Я цепляюсь за край простыни, сжимаю его и думаю о том, что заслужила каждую свою пролитую слезинку.

На улице пахнет разочарованием и прибрежными морскими брызгами, что пенятся от столкновения с реальностью. Парень стоит в черном костюме, в его руках— бутылка красного кислого вина и развязавшаяся бабочка с рубашки, пиджак расстегнут на первую пуговицу.

— Я думал, что ты не придешь, — твой голос нежится в моем сознании. Не дает успокоить сердце. Я бы хотела тебя ненавидеть.

— Я тоже, — начинаю смеяться.

— Я долго и болезненно пытался узнать у Саши, как вы проживали вместе после моего ухода, но он всегда отмахивался словами, — в этот момент ты набираешь воздух в легкие и начинаешь говорить высоким голосом, передразнивая друга, — «Все нормально».

Я хвастаюсь за живот и улыбаюсь. Наши ноги привели к морю. К песчаному пляжу. К молчанию о том, что произошло.

— Ничего не было нормально, — с грустью кидаюсь словами.

— Расскажи, как ты, моя Любовь?

— Я не твоя, прекращай, — это не правда. Я всегда буду принадлежать трем странным и одиноким людишкам, что не смогли найти себя к двадцати годам.

— Расскажи.

Я тяжело выдыхаю. Сажусь на край лежака, наблюдая, как ты жадно глотаешь алкогольный напиток из стеклянной бутылки. Красные капли падают на твою белоснежную рубашку, оставляя отпечатки твоей несбывшейся любви.

— Ты ушел после Варвары, Хотя обещал, что постараешься меня спасти. Мы с Сашей никогда не ладили так хорошо, как вы с ним или я с тобой, ты с Варварой или я с ней. Но в одном мы точно были похожи— в характере и мыслях. Наши цели, планы на жизнь, судьба и решения имели одинаковое начало— нас не приняло общество, в котором мы росли. Это я поняла совсем недавно, — я остановилась, вспомнила, что начинала разговор не об этом, — Так вот. Мы стали затворниками этой квартиры. Я больше не выходила из своей комнаты, не делала даже приближающихся шагов к коридору или к вашей двери. Саша же стал больше курить. А я хочу напомнить, что делал он это редко. Мы перестали общаться, лишь изредка кивали друг другу в ответ, когда выходили из дома, и говорили, что когда-нибудь эта вся боль закончится. Она оставалась с нами долгие полгода. Через месяц после твоего ухода, после прочтенного от тебя письма, меня одолел приступ. Я начала трястись, белая пена потекла из моего рта. Я никогда не видела, чтоб Саша так сильно переживал. Потом отлеживалась две недели в больнице под строгим контролем. Саша встретил меня на пороге квартиры, приготовил ужин из чечевицы и моркови. Этот ужасный привкус до сих пор у меня во рту, — ты смеешься, и я замечаю, как твоя первая прозрачная слеза катится вниз, — И он заплакал при мне. Но не сказал ни слова. Лишь сжал потные от волнения ладони в моих руках. Это было очень страшно… И мы стали общаться больше с того момента. Наверное, вдруг осознали, что как раньше никогда не будет. Варвара любила заходить к нам в гости раз в неделю по субботам. В основном, говорила она, редко слушая наши ответы. С каждым разом ее нахождение в этой квартире стало меньше. Пока однажды она не пришла вообще. Последний раз я видела ее в сентябре того года, и вот сейчас… На твой свадьбе, — ты отворачиваешься от меня к морю, — Мы с Сашей стали пытаться жить вдвоем. Выходить гулять по вечерам, слушать грустную музыку, разговаривать о философии и бытовом, о любви и дружбе, об учебе и практике на работе, но никогда. Слышишь? Никогда не говорили о прошлом, что было в этой квартире. Наверное, нам было все также страшно. А в январе все изменилось. Хозяйка сказала, что поднимает с этого года оплату, мы пытались спорить, кричать, сомневаться. Нам пришлось съехать. Я переехала в однушку, что принадлежала моей сестре, а Саша к другу. Перед уходом из совместного прошлого мы пообещали друг другу, что никогда не забудем этого времени. А также, что не станем нарочно искать встречи. Последний раз мы виделись в начале февраля, когда он пришел ко мне на новоселье. Ну, и сейчас. Где-то пять часов назад, на этом же месте, где сидим мы.

Ты вытираешь остатки слез с щек. Встаешь с холодного песка и спрашиваешь:

— Как ты?

Я истерически смеюсь. Не зная правильного ответа, все кажется ненастоящим.

— Сейчас? Уже лучше. Видеть вас не желаю.

Ты улыбаешься. Знаешь, что я говорю искренне. И от этого у тебя колит где-то внизу живота.

— Приезжай ко мне в августе или сентябре. Здесь сезон будет. Можно будет остаться у нас дома, в гостевой комнате. Съездить на водолазную экскурсию. Помнишь, мы мечтали о том, что однажды будем жить в квартирке побольше на берегу моря? Мы можем это устроить, — твои слова звучат торжественно.

— Тим, нет никаких «Мы». Есть ты и я. И я уже хочу спать. Не задерживайся, а то невесту украдут. Спокойной ночи.