Человек-паззл

Глава 1

Рано или поздно в жизни каждого человека должен появиться человек-паззл. Человек-паззл показывает тебе то, чего в силу определённых обстоятельств ты не видел раньше. Он – тот самый недостающий элемент, и когда он встаёт на своё место, место в твоей жизни, внутри что-то громко щёлкает, и ты начинаешь понимать, насколько нецелой, пресной и сырой была эта жизнь раньше. Пусть даже ты и не замечал этого.

Вот есть Клим. Климу двадцать один, и он не то чтобы доволен своей жизнью. Точнее, не то чтобы доволен собой. А еще точнее – совсем недоволен.

Клима повсюду сопровождает страх. Он может быть вызван чем угодно, одной-единственной промелькнувшей мыслью, одним-единственным старым воспоминанием. Он может остаться чем-то вроде назойливой мухи - слабой тревогой, жужжащей где-то в левой стороне груди, – а может перерасти в паническую атаку, и тогда простым жужжанием уже не отделаешься.

Климу говорят – не ной. Говорят – за столько лет мог бы уже привыкнуть.

Клим не согласен абсолютно. Он уверен, что к этому привыкнуть невозможно.

Но сейчас ему не страшно. Он стоит на крыше пятиэтажного здания; не так высоко, казалось бы, но для человека, который от любого шороха дергается как от взрыва, это достижение.

И нет, он не собирается прыгать. Ведь рядом, где-то за спиной, в двух шагах, стоит Майкл. Вообще-то он, конечно же, Миша, но десять лет жизни в Лондоне оставили свой след – имя Майкл буквально приросло к нему. Да и нравилось ему так больше. А Климу не сложно. В конце концов, что значит имя?

– Я должен был убедиться, что у тебя нет боязни высоты, – говорит Майкл, и Клим поворачивает голову, чтобы продемонстрировать другу широкую улыбку. Сейчас, вот именно сейчас, он счастлив.

– Это одна из немногих фобий, которые обошли меня стороной, – отвечает он.

Майкл за рукав оттягивает его от края на середину крыши и достает из кармана наушники.

– Поиграем?

Клим давно уже знает этот вопрос. И этот тон. Он означает: "Я придумал еще один способ, как отучить тебя бояться. Давай проверим, работает ли он?"

Проблема в одном – Климу сейчас не страшно. По его улыбке это видно, ему даже не надо ничего говорить, и Майкл уже серьезнее произносит:

– Ты же знаешь, что я в любую секунду могу спровоцировать у тебя приступ.

Клим знает. Как знает и то, что без его четкого разрешения Майкл никогда этого не сделает. Собственно, он ни разу и не делал. Специально – не делал.

Ведь одного осознания того, что человек обладает над тобой подобной властью, уже заставляет похолодеть.

– Не надо, – произносит Клим, и Майкл слегка расстроенно пожимает плечами и убирает в карман наушники. Не понял. – Я имел в виду, нет необходимости.

Майкл извиняется одним взглядом и присматривается к другу. На первый взгляд – никаких изменений, лишь слегка участилось дыхание, да и глаза распахнуты чуть шире, чем обычно.

– Насколько? – спрашивает он, и Клим деланно равнодушно отвечает:

– Довольно ощутимо. Так что делай, что хотел, и быстро.

Он искренне надеется, что на этот раз дело не закончится приступом паники.

Иногда Клим спрашивает себя, почему позволяет ставить подобные эксперименты. В последний раз Майкл попросил попробовать словить кайф от страха вместо того, чтобы сопротивляться ему, и это привело к деперсонализации на добрых пару часов – Климу казалось, что он не может управлять собственным телом, что оно действует само по себе, что Клима вообще нет, здесь и сейчас – его нет, он никто и ничто, и от него ничего, ничего не зависит. Противное такое ощущение. Горькое.

Впрочем, на вопрос "почему" довольно быстро находится ответ – потому что Майкл единственный, кто воспринимает его всерьез, единственный, кто вообще хоть что-то делает. А еще, возможно, потому, что Клим верит – рано или поздно Майкл найдёт то, что нужно.

– Надень. Включи то, что тебе по душе.

Клим берет из рук друга наушники и МР3-плеер и послушно включает первую же в плейлисте песню. Музыкальные вкусы у них примерно одинаковые.

– Что дальше? – спрашивает он, убрав громкость, и на лице Майкла появляется настолько выразительная предвкушающая улыбка, что Клим обязательно испугался бы, если бы не уже.

– Просто иди. Спиной. И музыку – на полную громкость.

Клим все-таки вздрагивает. И праведно возмущается:

– Я – не ты, Майк, я не чертов адреналиновый наркоман!

– Вот именно, – Майкл приближается к другу и хватает его за плечи. – Знаешь, почему я ничего не боюсь? Потому что я всегда на адреналине! Попробуй. Просто попробуй. Иди медленно, но не оборачивайся. Я тебя остановлю. Ты ведь веришь мне?

Вообще-то к извечному Майкловому «я ничего не боюсь» Клим относится довольно скептически, но громкость музыки увеличивает и шаг назад делает. И еще один. И еще.

Майкл выглядит счастливым, но смотрит внимательно. А Клим вдруг понимает, что ожидать пропасти на каждом следующем шагу и одновременно наслаждаться песней – это чертовски классно.

В конце концов, под AC/DC и умирать не страшно.

И эта мысль, мысль о смерти, которой Клим чертовски боится, вдруг вызывает такое непреодолимое желание рассмеяться, что он не видит смысла в этом себе отказывать. Он уже заносит ногу для следующего шага, как вдруг Майкл поднимает руку и что-то кричит.

Клим останавливается и срывает наушники. Сердце колотится так, что едва не пробивает ребра, воздуха не хватает, но страха, того самого, с которым Клим уже сросся, – его нет.

Майкл уже здесь, задает какие-то вопросы – просто на всякий случай, потому что видит – получилось. Клим подается вперед и упирается лбом в его плечо. Ему так хорошо, он чувствует себя таким свободным, что хочется летать. Правда, лучше бы все-таки не с крыши.

– Ты же знаешь, что я не всегда смогу заглушать страх адреналином, – говорит он спустя несколько минут, когда они оба снова сидят на крае и болтают ногами.

– Зато теперь мы знаем, что в определенной ситуации это сработает, – отвечает Майкл, делая последнюю затяжку и бросая вниз окурок.

Клим долго приучал себя не коситься неодобрительно каждый раз, когда Майкл курит. Навязчивых мыслей по этому поводу меньше не становилось, но он хотя бы перестал друга нервировать.

– А еще, – продолжает Майкл. – Теперь мы знаем, как тебе следует подходить к девушкам без риска этих твоих приступов. В наушниках и спиной вперед.

– Придурок, – смеётся Клим и перебирается с парапета ближе к центру крыши, где ложится на спину и смотрит вверх.

Сегодня облачно.

Человек-паззл – это не обязательно вторая половинка. Это может быть человек любого пола и любого возраста, и совершенно не факт, что ты заметишь его сразу – он может сопровождать тебя тенью годами.

Но когда ты замечаешь его, это случается. Щёлкает. И ты становишься целым. Лучше или хуже, тут уж у каждого по-своему, но как по мне – в любом случае лучше, потому что ты как минимум начинаешь понимать себя.

Вот есть Майкл. Фактически он ровесник Клима, но на самом деле – гораздо взрослее. Когда к двадцати годам у тебя не остается ни одного родственника, волей-неволей приходится повзрослеть.

Майкл врет, когда говорит, что ничего не боится. Его едва ли не трясёт, когда Клим звонит ему во время приступов паники и безостановочно шепчет, что не может больше так жить, что это слишком страшно, а покончить со всем этим одним махом у него не хватает смелости.

В такие моменты Майкл искренне радуется, что его друг немного труслив.

– Очень мило, – говорит однажды Клим, внимательно рассматривая еще не высохший акварельный рисунок Майкла. – Нет, правда, зеленое радиоактивное солнце – это забавно. А вот красная трава, признаюсь, меня немного пугает.

Майкл роняет голову на сложенные на столе руки и глухо стонет. Клим терпеливо ждет.

– А трава – она... – произносит Майкл, снова взглянув на друга.

– Зеленая.

– Зеленый – это тот...

– Которым ты рисовал солнце.

– Которое должно быть...

– Желтым.

Майкл переводит взгляд на стену. Клим говорит, что обои в его комнате – синие, а узор из ромбиков на них – голубой. Майкл верит ему на слово. Сам он видит только серый и светло-серый.

Он давно уже не расстраивается. Когда всю жизнь живешь в черно-белом кино, это воспринимается как норма, только поставленный в раннем детстве диагноз – ахроматопсия – из уст Майкла воспринимается как ругательство.

Никто никогда не говорил с ним о цветах. Даже мама не говорила. С одной стороны, это понятно, но Майклу всегда безумно хотелось знать.

Клим начинает рассказывать сразу же, как только узнает о его проблеме. Говорит о том, что у каждого цвета есть еще и тысяча оттенков, что желтый может быть жарким, как солнце, сухим, как пустыня, или кислым, как лимон, что зеленый – он свежий, прохладный и пахнет, как листва, она ведь тоже зеленая, только не осенью, а осенью – о, Майкл, ты не представляешь, до чего красиво осенью в лесу, грудь распирает от переизбытка вдохновения, в такие моменты не понимаешь, как в мире вообще может быть что-то плохое, страшное, горькое...

Майкл слушает. Заслушивается. Не обижается на редкое «ты не представляешь», не злится из-за того, что не может этого увидеть, он просто счастлив – потому, что в мире такое есть, что Клим может это видеть и может рассказать Майклу, который, внимая, как будто чувствует и вдохновение осеннего леса, и свежесть зеленой травы, и жаркую сухость пустыни.

Поэтому Майкл начинает рисовать. У него получается, и неплохо, и если бы он выбрал графику, выходили бы действительно неплохие картины, но каждый раз, открывая альбом, он упорно берет акварель и кисти.

Единственный, кому он показывает свои рисунки – это Клим. Потому что только он скажет, что солнце не бывает зеленым, а трава вовсе не красная. А потом еще и рассказывать начнет. И ради этих рассказов не грех притвориться, что не помнишь, как называется тот цвет, которого трава.

Человек-паззл может уйти. Может остаться, но приносить боль. Может остаться и приносить счастье. При этом он сам может быть еще нецелым, но тут уже ничего не попишешь, остаётся только ждать и надеяться.

Ключ к пониманию себя всегда таится в другом человеке. Так уж устроено.