Человек, который не умел плакать

Пролог

От автора: Все персонажи, и места событий вымышлены. Любое совпадение с реальными персонажами и событиями случайны.

Город, как всегда, встречал меня мокрым асфальтом и запахом дешёвого табака из форточки первого этажа. Апрель в этом городе пахнет сыростью и предательством. А лужи отражают серое небо, и кажется, что мир застрял в монотонном дожде, не решаясь ни высохнуть, ни утонуть окончательно. В моих наушниках играл «Snuff» группы Slipknot.

Я родился не в том мире. Или этот мир родился не для меня — не суть. Важно то, что в шестнадцать я понял одну простую вещь: я не умею врать себе. Поэтому я красил ногти чёрным лаком, а губы — в «Черную бездну» или «Вишнёвый дым». Иногда, когда настроение было другим, — в тёмно-вишнёвый. Мог накрасить глаза черной, как уголь, тушью. Носил узкие черные рваные джинсы, которые обтягивали ноги, и футболки с принтами групп, которые никто вокруг не слушал. Просто, потому что мог. Это было моё.

Не потому что хотел быть кем-то другим. Просто так я был собой. Как будто наконец-то ношу свою кожу, а не ту, которую навязали родители, школа и этот серый город.

Меня зовут Лис. Не потому, что я скрываюсь или наоборот пытаюсь выделиться. Просто настоящее имя слишком звонкое для этого грязного города. А Лис — прозвище, которое дала бабушка. За огненно-рыжие волосы.

Кто я? Наверное, просто не такой, как все. Тот, кого дразнят в коридорах, толкают в плечо, когда никто не видит, над кем издеваются на переменах, презрительно называя «Нефор» . Но я научился не обращать внимания. Я просто шёл по коридору, сжимая учебник по литературе, который никогда не открывал, и думал о том, как быстрее добраться до дома, чтобы смыть с себя этот день. И готовиться к следующим монотонно повторяющимся серым будням. Я пытался закрыться от них за бронёй своей кожи, сотканной из моего образа и музыки. Но серое безумие всё равно лезло в душу. Тогда я просто принимал его, таким какое оно есть. И думал, что это будет вечно!

Я ошибался. В тот вторник я ещё не знал, что всё изменится.

Глава 1. Знакомство

В тот апрельский вторник дождь по своей старой привычке продолжал барабанить по рассохшимся от времени окнам, размывая грязь на стёклах. Я сжимал учебник и проклинал себя за то, что забыл зонт.

И тут меня окликнули.

— Эй!

Он стоял у старого чугунного радиатора, прислонившись плечом к облупившейся краске грязно-зелёной стены. Высокий, широкоплечий, с вечно хмурым лицом. Капитан школьной команды по баскетболу. Но на лице не было ни капли той дурацкой самоуверенности, которая обычно сопутствует спортсменам. Он всегда был один. Даже когда вокруг толпились одноклассники, мне казалось, что он стоит чуть в стороне, будто не желая касаться этого мира. Он был выше этого, или...

Он смотрел на меня. Не насмешливо, не с вызовом. Просто смотрел.

Моё сердце пропустило удар. Я ждал подвоха. Обычно за этим следовало: «Эй, псих, чего это ты такой?» Или что-нибудь более изощрённое.

Но он вдруг, с интересом, спросил:

— Эта помада… «Вишнёвый дым», да? Моя сестра искала такую.

Я моргнул. Язык прилип к нёбу.

— Да, — выдавил я. Голос прозвучал хрипло. — Но она уже не в моде, да и слишком темная. Скажи ей, пусть берёт «Закат на Гудзоне» — цвет теплее, с перламутром. Она будет не такой вычурной.

Макс — я знал его имя, да все его знали — кивнул. В его глазах, серых, как асфальт после дождя, мелькнула искра. Он не улыбнулся, но его лицо чуть смягчилось.

— Спасибо, — сказал он и ушёл.

Спасибо... Мне не послышалось? Я стоял в коридоре, прижимая учебник к груди, и чувствовал, как внутри разливается странное тепло.

Глава 2. Наваждение

Он нашёл меня через два дня. Я сидел на ступенях старого кинотеатра «Орион» — моего убежища. Двери были заколочены досками, но крыльцо нависало над улицей, защищая от дождя. Здесь пахло сыростью, ржавчиной и гнилым деревом. И здесь никто меня не искал.

Он пришёл. Просто появился из серого тумана, ссутулив плечи. Сел рядом и протянул мне хот-дог, от которого ещё шел пар.

— Держи! Я подумал, вдруг ты голоден.

Я был ошеломлен. Это мне? С какого? Автоматически взял хот-дог и начал жевать. Ничего вкуснее в жизни не ел! Похоже я действительно проголодался. Вдруг поняв, что даже не поблагодарил, я повернул голову к Максу и сказал:

— Спасибо!

— Да фигня, не парься. Кстати, я нашёл её, — сказал он. — «Закат на Гудзоне». Сестре понравилось.

Я усмехнулся.

— Я.. Рад, что помог.

Он замолчал. Долго молчал, глядя на мокрую улицу. Его руки лежали на коленях — крупные, с широкими ладонями. Руки человека, который привык держать мяч, но сейчас они сжимали воздух, будто он искал опору.

— Ты всегда здесь сидишь? — спросил он.

— Когда хочу побыть один.

— Я не помешаю?

Я посмотрел на него. Он не отводил взгляд. В его глазах не было жалости, не было любопытства. Только что-то похожее на узнавание.

— Нет, — сказал я. — Не помешаешь.

Мы стали встречаться там. Каждый вечер, после школы, когда город затихал и фонари начинали мерцать желтоватым светом, я приходил на крыльцо «Ориона», и он уже ждал. Иногда наоборот.

Сначала мы просто молчали. А потом Макс стал рассказывать о себе. Отрывисто, через паузы, будто каждое слово давалось ему с трудом. Отец — бывший военный, а теперь бизнесмен. Мать — домохозяйка, которая всё время молчит. Сестра, которая красит губы, чтобы казаться старше. Гитара, старый «Фендер», которая пылится в углу, потому что он так и не научился играть. Я слушал. Молчал и слушал. Ставил ему свою музыку, а он смешно морщил нос, не понимая её, но и не возмущался. Не пытался доказать, что это кринж или зашквар.

— Я мечтаю сбежать на море, — сказал он однажды. — Только там слишком солнечно для моих теней. Может, я просто сгорю там? Весь без остатка.

— А может, ты там просто загоришь, — ответил я.

Он улыбнулся. Впервые я увидел его улыбку. Она была кривой, неуверенной, как у ребёнка, который впервые пробует держать карандаш.

Я вдруг захотел коснуться его руки. Так захотел, что пальцы свело. Но я не сделал этого.

Глава 3. Тишина

Мы сидели рядом и не говорили банальностей. Мы просто общались через тишину — два человека, которые по-разному боялись темноты, но одинаково не хотели быть одни.

Иногда я приносил термос с чаем, а Макс хот-доги. Мы пили из него по очереди, жуя, и глядели на луну, которая каждый раз запутывалась в троллейбусных проводах. Однажды он принёс книги — старые, потрёпанные, с пожелтевшими страницами. Я удивленно увидел старые издания Гумилёв, Ницше, Гиляровский, Брэдбери.

— Ты это читаешь? — удивился я.

— Да. Но эти книги прячу. Стыдно. Парни не должны такое читать. Так говорил отец. Парни должны быть сильными, не тратить время на всякие сопли.

— Глупости, — сказал я. — Парни должны делать то, что хотят. Как я.

Я говорил это с бравадой, но внутри всё сжималось. Я знал, что этот мир не прощает отличий. Я знал, что за мои узкие джинсы и чёрные ногти когда-нибудь наступит расплата.

Но когда Макс на меня смотрел, казалось, что платить никому не придётся. Друг. Это было... Всё!

Однажды, в начале мая, когда дождь наконец немного утих, он взял мою руку. Просто взял, сжал пальцы, прижал мою ладонь к себе. Его тепло обожгло меня.

И я вдруг почувствовал, что я не один.

И мне стало страшно.

— Ты дрожишь, — сказал он.

— Ветер, — солгал я.

Это был не ветер. Это был страх. Страх, что это закончится. Что он уйдёт. Что я останусь один с моими цепями цвета вишневый дым.

— Я никуда не уйду, — сказал он, будто прочитав мои мысли.

Я не заплакал. Нет. Я просто сломался. Где-то внутри, что-то лопнуло, и слёзы полились сами. Я не вытирал их, мне было плевать, что тушь течёт по щекам. Я ненавидел себя в этот момент за слабость. Но он не отпускал мою руку. Он просто смотрел, как я тону, и держал меня — так крепко, будто боялся, что я могу раствориться в воздухе.

Мы сидели молча. Город шумел. Где-то лаяла собака, гудели машины, плакал ребёнок. А я чувствовал только его руку, которая всё ещё сжимала мою, и его взгляд, говоривший больше, чем любые слова. А потом Макс протянул мне платок.

Той ночью я не спал. Я лежал в своей комнате, смотрел в потолок с трещиной в побелке и сжимал пальцы в кулак, пытаясь удержать тепло, которого уже не было.

Я знал, что это начало конца. Но в тот момент мне было всё равно.

Глава 4. Трещина

О нашей дружбе в школе, конечно же, все узнали. Как всегда, через сплетни. Кто-то увидел нас вместе, кто-то рассказал, и волна грязи накрыла нас с головой. Все поняли это так, как им хотелось. Так ведь проще... Но я не виню их. Разве могли они быть другими?

Они смеялись надо мной громче обычного. Они называли меня «его подружкой», «грёбаным готом», в меня летела жеваная бумага вперемешку с оскорблениями. Они боялись трогать Макса, потому что он был школьной знаменитостью. А ему от этого было только хуже. Это лишь разрушало его изнутри. От него ушла подружка. Макс сказал, что это ерунда, типа так она хотела с ним быть. Но я-то всё видел!

Я видел, как он сжимает кулаки. Как молчит. Как наливаются яростью его глаза. И как он через силу заставляет себя держаться — не броситься с кулаками на эту серую массу, которая в едином порыве превращает всех вокруг в себе подобных, переваривая в желудочном соке обыденности тех, кто оказался не таким, как они.

Он сдал, хотя и не показывал вида. Но я заметил это по его скулам — они стали острее. Он стал плохо спать — под глазами залегли синие тени, такие же, как у меня.

Я вдруг понял: это я разрушаю его. Если бы он не встретил меня, он был бы нормальным парнем. Играл бы в баскетбол, продолжал бы встречаться со своей гёрл, жил бы обычной жизнью. Был бы частью этого мира. А теперь он — такой же изгой, как я. Только его боятся.

Мы встретились на крыше недостроенной многоэтажки на окраине города. Туда мы ходили иногда, когда «Орион» казался слишком открытым. Строительство заморозили лет пять назад. Голый бетонный каркас, пустые оконные проёмы, ветер гуляет в трубах. На верхнем этаже, где должны были быть квартиры, — просто площадка под открытым небом. Оттуда был виден весь город. Мокрый, уродливый и беспощадный в своей серости.

— Что с тобой? — спросил он. Голос был жестче обычного. Он будто чувствовал, как я отдаляюсь.

—Макс. Я не знаю, кто я, — сказал я тихо. — Я не знаю, где кончаюсь я и начинается маска. Иногда мне кажется, что под этим лицом — пустота. И ты… ты тянешься к пустоте.

— Ты не пустота, — сказал он.

— Тогда что я? Скажи мне. Потому что я больше не знаю.

Он подошёл ближе. Взял моё лицо в ладони. Его пальцы были грубыми, шершавыми, но держали меня так, будто я из стекла.

— Ты — единственный, кто не врёт, — сказал он. — Даже когда молчишь. Ты просто живой. А всё остальное вокруг — серая пластмасса.

Я хотел ему верить. Я так хотел.

Глава 5. Падение

Прошло две недели. Макс похудел ещё больше. Он начал курить — я видел следы табака на его пальцах. Мы почти не встречались. Только переписка в мессенджере. Он не хотел провокаций. А я понимал, что сам как ходячая провокация. Разлука давила нас обоих стотонным прессом. Мать Макса звонила в школу, спрашивала, что с ним происходит. Его отец приходил и орал на преподавателей в школьном коридоре так, что слышали все.

А я всё это видел и сходил с ума.

Я хотел это прекратить. Чтобы он снова стал собой. Чтобы он жил, смеялся, играл в свой баскетбол. Чтобы он забыл меня. Ведь лишним в этом мире явно был не он.

Но как забыть человека, который был рядом? Как вырвать себя из его жизни, если он не отпускает?

Тогда я увидел только один способ.

В тот вечер я надел белую рубашку. Ту самую, что мама купила для выпускного, всё равно я уже знал, что не дойду до него. Она пахла новой тканью и чем-то чужим, как будто из жизни, в которой я мог бы быть другим. Я заправил её в чёрные джинсы, не стал красить губы. И впервые за годы просто расчесал волосы и оставил их распущенными. Без лент, без хвостов.

Я хотел, чтобы он запомнил меня таким. Настоящим. Только для него.

Мы встретились на крыше. Я ждал его там.

Наверху ветер был сильнее. Он трепал мои волосы, срывал с них запах шампуня. Холодный ветер конца сентября, жестокий. Я подошёл к самому краю. Внизу, в пятнадцати этажах, ползали игрушечные машины.

— Лис, — сказал он. — Что ты задумал?

Я повернулся к нему. Смотрел в его серые глаза, в которых плескалась усталость. Он стоял в трёх шагах от меня. Я видел, как он дрожит — от холода, от страха. Его руки были сжаты в кулаки.

— Ты должен жить, — сказал я. — Ты должен быть нормальным. Ты должен забыть меня. Я устал, Макс. Я просто устал. Носить это всё. Быть этим. Ты сможешь. Ты сильный, а я… я просто хочу, чтобы всё закончилось.

— Не надо, — прошептал он. — Лис, не надо.

— Я не могу без тебя, — сказал я впервые. — Но я ухожу. Чтобы ты остался. Ты переживёшь. Ты возненавидишь меня, но переживёшь.

Я развернулся к краю.

— Егор! Нет!!! — крикнул он и рванулся в мою сторону.

Я шагнул в пустоту.

Я не думал. Не думал ни о чем. В этот миг я чувствовал только, как ветер рвёт рубашку и как бешено колотится сердце, которое через секунду перестанет биться. В нос ударил запах бетонной пыли и ржавчины. Серые этажи мелькали перед глазами. Я смотрел на них и единственное, о чём пожалел — что я не сказал ему «спасибо».

А потом — удар.

Боль, такая огромная, что разорвала меня изнутри, а потом мир взорвался тишиной, и наступила темнота.

Эпилог. Десять лет спустя

Палата реанимации пахла стерильностью и чем-то сладковатым — лекарствами, капающими в мою вену уже десять лет. Я лежал на койке, худой, как тень, под мерный писк мониторов. Мои волосы, некогда рыжие, сейчас были седыми и тонкими, как паутина. Но кто-то расчёсывал их и снова заботливо собирал в хвост каждое утро.

Я не мог открыть глаза. Я не мог говорить. Но я слышал.

Я слышал его шаги. Слышал, как он садится на скрипучий стул. Слышал его голос — низкий, уставший, взрослый.

— Привет, Лис, — говорил он. — Опять ливень. В городе потоп. Дочка надела резиновые сапоги и прыгала по лужам. Она у меня блондинка, как мать. Но глаза… мои. А ты в детстве прыгал по лужам?

Он брал мою руку. Я чувствовал тепло его пальцев. Он приходит каждый день. Каждый день на протяжении десяти лет.

— Я снова заплатил за лечение до конца года, — говорил он. — У меня же теперь своя фирма. Отец бы гордился... Я всё-таки стал тем, кем не хотел быть. И знаешь что? Я научился быть нормальным. Хотя...

Я слышал, как он смеётся. Искусственно, через силу.

— Я женился, Лис. Не потому, что должен был. Просто встретил ту, которая смогла полюбить камень. У меня дочка. Её зовут Лиза. Она не знает всего про тебя. Никто не знает. Только я. И ты. Я никогда не говорил жене про ту многоэтажку. Она бы не поняла. Да я и сам до сих пор не понимаю. Она просто знает, что ты мой друг. Впрочем... Какой раз я тебе это рассказываю...

Он замолкал. Долго молчал.

— Ты был прав, — говорил он потом. — Я выжил. Я стал тем, кем должен был стать. У меня есть работа, семья, дом. Я хожу на родительские собрания. И никому, слышишь, никому в голову не придёт, что когда-то я стоял на той крыше и хотел шагнуть вслед за тобой.

Я чувствовал, как его голос срывается. Как он утыкается лбом в край моей койки.

— Но я каждый день прихожу, Лис. Егор! Я тебя ненавижу каждый чёртов день! И... Я плачу за твою жизнь, потому что… потому что, если я перестану платить, и ты умрёшь, я останусь совсем один. Потому что я... Я всё ещё стою там, на крыше. Я так и не спустился. Я только научился хорошо притворяться. Я очень хочу, чтобы ты вернулся! Егор, ты слышишь?

Он поднимал голову. Вытирал глаза.

— Аня знает, куда я хожу. Она ревнует, но молчит. Она любит меня. Дочка тут, как-то спросила: «Пап, а почему твой друг всегда спит?» Я сказал: «Просто он устал, милая. Очень устал».

Он вставал. Поправлял моё одеяло. Натягивал его до плеч.

— Я уйду сейчас. Приду завтра. Как всегда. — Он делал паузу. — Знаешь, я так и не научился плакать. Это ты умел. А я... Я же камень.

Я слышал его шаги к двери.

— Спи спокойно, Лис. И спасибо. За то, что не оставил меня совсем. За то, что я могу быть с тобой. Хоть так. Это единственное, что держит меня в этом сером городе. Это единственное, что я могу сделать для тебя. Возвращайся, Друг! Я буду ждать! Хоть всю жизнь!

Дверь закрылась. Я остался один.

Где-то в темноте, где прячется моё сознание, пустота сжалась. Я не мог открыть глаза, но я чувствовал его руку. Даже когда он уходил, тепло его ладони оставалось на моей коже. Оно просачивалось сквозь десять лет, сквозь эту пахнущую смертью палату и превращалось в жизнь.

Я жив. А значит, он не один.

И это всё, что я мог ему дать.

Где-то за дверью, на посту медсестры, вдруг резко и часто запищала сигнализация...

**Конец**