Часть 1

Часть 1. Понедельник

Семь часов двадцать пять минут утра, на лестничной площадке между восьмым и девятым этажом стоит Тунма. В данный момент он видит только цвета стен подъезда: синий и белый. Поворотом головы сплошные линии превращаются в следы протекторов гоночных улиток. Затем они растворяются, обнажая горькую истину: ранний приход это не к добру, он имеет строго негативные последствия. То, что сделанный наспех последний вдох останется таким ещё надолго, одно из них. Двадцать пятый приходит в семь тридцать, то есть пора спрятать сопелку и идти в шарагу, к тому же два алкаша на лестничной клетке снизу проснулись. Пытаться сохранить лицо перед теми, кто презирает тебя только за существование в их похмельном мире, глупо и бесполезно, хотя с другой стороны чем меньше твоих секретов знает урод-алкаш, тем лучше. В любом случае Тунма собирается с силами и идёт напролом, но желеобразные субстанции заняли весь пролёт. Они кидают в его сторону недовольное ворчание, кое-как пытаются встать, но не могут. Их вонючие слоновьи туши героически загородили проход, как защитники Брестской крепости: придётся ехать на лифте.

Выходя из подъезда, Тунма замешкался, так как чуть не раздавил маленького жучка. Странно, ведь уже осень, а он всё бегает. Вид маленького, беззащитного существа под ботинком вызвал у Тунмы массу ассоциаций, в основном связанных с ним самим. Жаль, что он попался нашему герою на глаза, ведь шансы на случайную смерть под подошвой были крайне малы в отличие от намеренного убийства. Следуя какому-то странному порыву парень заносит ногу, но увидев автобус на остановке, убегает, оставив кроху выживать. На последний шаг перед прыжком внутрь приходится глубокая лужа. Влага обволакивает ступню и щиколотку ещё в полёте, а через секунду на штанине можно увидеть грязное пятно. Впрочем, состояние штанов беспокоит парня не больше, чем социально важное объявление о правильных действиях при пожаре. Он видит только цвета автобуса: красный и серый. Семь часов тридцать три минуты утра.

Практически пустая аудитория ужасает своей бедностью. Кажется, даже космос вселяет меньше ужаса своим ничем. Этому помещению уже 50 лет, а в нём так ничего и не осело. Хотя что может остаться от бесконечной рутины? За всю историю ПТУ (или колледжа) с учебным классом номер 211 так ничего не произошло. Здесь никогда не было даже самого маленького кружка по интересам, который мог бы оставить свой уникальный след в углах и на полках шкафов, и точно разворачивались не великие трагедии, а скорее чеховские зарисовки. Если бы не годичные слои штукатурки, он бы никак не изменился, ну, может быть, стал выглядеть чуть хуже. Окидывая взглядом мутные лица одногруппников, Тунма представляет, как с потолка на стены стекают маслянистые краски, покрывающие блеклый ландшафт узорами не менее скучными, чем оригинал, но зато с претензией на живость. Пустота ужасает настолько, что даже жалкие потуги привнести в неё жизнь считаются ценными.

У самого Тунмы, однако, были и кружок по интересам – семья, и трагичная история, что не помешало ему податься сначала в душевные, а потом и в социальные космонавты. Как водится, покорение неизведанных просторов давало немного: новый слой штукатурки вперемешку с красками, но и это было манной небесной, ведь закрывало собой неприглядное наполнение.

– ...?

И что этот мудак спросил? Внезапно из глубин стен на маслянистой поверхности как будто в следствие вопрошанию выступают какие-то незнакомые слова. После правильного ответа Олег Сергеевич с выражением неудовлетворённого садиста отворачивается и продолжает вести занятие. Он не мудак, просто иногда задаёт вопросы, чтобы поддеть и привлечь внимание. Но это и делает его мудаком. Или нет? Размышления подобного толка занимают Тунму весь следующий час.

Пятнадцать ноль ноль. Очередная покупка за заброшенным кирпичным зданием под опавшим клёном и замаранным небом – дикое, жгучее чувство ностальгии. Ему надо бы поторопиться, пока меня не развезло окончательно: у php растянутый, поступательно нарастающий эффект с сильным приходом в начале и ближе к концу. Сбить их помогают вода и курение.

Не знаю, кому пришло в голову ввести строжайший запрет на сигареты, но зато мне известны имена тех, кто на нём озолотился. Почти как Мидас, глава чего-то там одной росписью превратил в золото все привычные этим личностям схемы около криминальной жизни. Для Кента, который своё позорное имя получил от пачки сигарет, их продажа была равна продаже воздуха или даже дыханию, хотя денег у него никогда не водилось. Я объяснял это тем, что он сдавал всё заработанное куда более влиятельному брату. Такая теория привлекала меня тем, что ставила нас с Кентом гораздо ближе рыночных отношений.

Наконец-то.

– Сколько?

– Пачка.

– Всё?

– Да.

Удаляющийся шелест листьев служит отличным сопровождением моему одинокому возвышению над грязной замёрзшей лужей. Спустя минуту, рядом с пустой бутылочкой дешёвой водки под стать утренним Гагариным и Ковалёнкам, на лёд опускается окурок, провожающий меня слабенькой струйкой дыма. Горькие воспоминания, выточенные, как прибрежные камни, волнами слез, впиваются в сознание, просверливая маленькие ходы сквозь тающую кремовую пелену.

Несмотря на чудесное свойство никотина избавлять от виражей на поворотах, он практически бесполезен, ведь не спасает от самого противного – адского страха и паранойи. С каждым шагом по мере приближения к дому перед моими глазами возникают сцены ссор с братом, родителями. Уход первого, отъезд вторых – пропуск, возможно, прекрасного этапа жизни и принятие исполинской ответственности. Всплывают и футбольная секция, и технический кружок, и куча другого ненужного хлама. Между пятым и шестым этажом моменты становятся отрывистее и больнее. Как же хорошо было в то короткое мгновение, когда окурок падал в лужу.

Надо вдохнуть. Это был шорох? Нет, скорее стук каблуков – быстрее в квартиру.

Пустой коридор пестрит артефактами. Я бы мог посветить целый день мыслям о роли каждого из них в моей судьбе. Например, из-за маленькой красной машинки, одиноко ютящейся рядом с обувью в углу стенного шкафа, брат впервые меня побил, по крайней мере, на моей памяти. Тогда же отец в первый раз проявил к нему ненависть, расколовшую впоследствии нашу семью.

Зато колбаса, как и душ, не вызывает у меня ментального отторжения, но рвотные позывы не прекращаются ещё полчаса. Отходняки – самая неприятная часть профессии.

Вместе с дымом на провинциальный проспект выходят остатки душевной слабости. Пепел в горшке напоминает человека, сморщившегося в позе эмбриона. Пора убраться на балконе, но сначала нужно выполнить академический минимум, потом звонят родители, затем нужно приготовить еду на завтра, а ещё нужно перебрать хлам в моей комнате, в конце концов помыться второй раз тоже не повредит – всё как обычно.

Конструкция для вдыхания состоит из трёх частей: баллон, батарея и каркас. Первый откручивается от лекарства для носа, вторая выдаётся за редкую деталь для кружка, а третий прячется в ботинок. Когда носок намок, один из пластиковых усиков скользнул под ступню и сломался. Это не страшно, но я уже давно хочу заняться чем-то, действительно стоящим усилий во всех смыслах.

Начатый металлический каркас головками болтов смотрит на лежащее на кровати тело Тунмы, кривое, как линия из костяшек домино, которое с трудом набирает последние сообщения для продавца батарей. Тот предложил пойти с ним на дело. И зачем это Тунме? Очередной мудак. Но отказаться надо по мере своих возможностей вежливо, чтобы иметь возможность назначить встречу. Она будет в четверг. Корабль «Морфей» достигает третьей космической и устремляется к звёздам.

Вторник

Чуть не упал, поскользнувшись на ступеньке. Вдох озаряет пустой подъезд слабым светом, начиная новый день и запуская сознание Тунмы в полную меру. Вдруг на двери слова: можно обойтись без php, но зачем? Почти сразу на удивительно ярких стенах подъезда возникает ответ – чтобы улучшить жизнь. Продолжения диалога нет вплоть до остановки, на которую парень одетый в широкие чёрные штаны – жемчужину заброшенного гардероба, приходит заранее. Долгий перерыв между репликами рифмуется с ожиданием автобуса. Фраза «это не ничего не изменит» сопутствует звуку закрытия дверей, подобно последним прикрывая неприглядную реальность бесполезным для этого прозрачным стеклом – очевидным самооправданием.

Приход срубает мощные ноги Тунмы – дар футбола, как раз перед выходом на остановку. Ощущение падения и невесомости, совмещённое с чувством вытекания мыслей из головы, доводит до экстаза и опускает на колени. Только штаны жалко. Похоже, мутный ум тянется к такой же воде, образуя связь тяготения между собой, лужами и неподвластным ему телом. Внезапно в этот ряд вплывает Кент, стоя на фоне ещё тёмного пасмурного неба. Что он сам, что его пальто в цвете дня: тёмно-зелёные. Он молча без тени улыбки смотрит на Тунму, но хочется надеяться, что потёмки скрывают озабоченность на его лице. Непонятная гримаса сменяется усмешкой и короткой фразой, которую, встававший парень, не расслышал. Главное впереди, но с проходом через турникет пространство полёта уступает место коробке из четырёх стен, и начинается каторга.

Странные вопросы и парадоксально правильные ответы преследуют космонавта все пары. Они прорываются через тяжёлые потоки смешанных с грязью и пылью красок и должны бы вдохновить Тунму, но служат лишь отсыревшим механизмом прошлого, работающим по инерции. Скоро они навсегда развалятся, оставив от себя разве что беспорядочно разбросанные обломки, ведь потоки красок становятся гуще, кое-где затвердевая, делаясь непроницаемыми. Тоска медленно заполняет образующийся вакуум, куда не попадают уже никакие внешние раздражители, замуровывая Тунму в прочную градиентную скорлупу. Внезапные судороги и бессмысленный страх. Надо спасаться, но сигареты закончились, так что остаётся только неиссякаемый общественный источник благодати. Практически по-пластунски добравшись до туалета, Тунма прильнул к спасительному крану. Десять глотков возвращают к жизни, сознание снова проясняется: с каждой порцией из щелей в цветной мозаике вырастает терракотовое полотно. Крупные мазки обретают форму отделочной плитки на полу и стенах, а белые вкрапления – длинных пятен света, которые, сперва ослепив, развеивают занавесу перед глазами. Излишне телесные капли воды падают вниз, приковывая всё внимание к своим собратьям, распластвшимся на полу, и завершая этим феноменом внутреннюю настройку. Звучит невыразимая мелодия удовольствия, которую сопровождают возгласы собравшейся здесь публики, слава богу, не знакомой. Впрочем, ужас никуда не делся, и весь потный и дрожащий парень показывает Валерию Натановичу свою печатную плату. Осмысленный и развёрнутый ответ на вопрос удивляет обоих, вселяя в преподавателя надежду на исправление нерадивого студента.

– Не дурно.

Остальные слова сочувствия и в то же время неодобрения, если они, конечно, не почудились, Тунму не волнуют. Его голову занимает вопрос контроля: сигарет, воды и уменьшения дозы.

– Красные – гол.

Одуван в красной майке обгоняет меня и закатывает мяч в пустые ворота. Наверное, его зовут Андрей, но он новенький, поэтому у него нет имени. Не то, что бы у нас была строгая иерархия, просто никто не запомнит твоё имя ни на первой, ни на второй игре. После третьей его будут произносить с неуверенными запинкам, желая удостовериться в правильности догадки. Я здесь уже второй месяц, так что могу позволить себе роскошь обращения Тунма, хоть над ним до сих пор посмеиваются.

– Синие – гол.

Пора бежать в атаку и забивать победный гол. Вполне обычное имя для наших мест, к слову. Через пятнадцать минут новая игра, в ней я буду играть за жёлтых вместе с Одуваном и Кромой, тоже обычным именем. А потом буду сидеть за планшетом и говорить волшебные слова, оживляющие вялую подставную игру. Когда я только начинал, цветные майки, мелькавшие на фоне зелёного искусственного поля, казались невероятно унылым зрелищем. Пинать мячик три часа подряд без особенной цели, время от времени неубедительно, но правдоподобности ради выполняя команды безразличного надзирателя — ужасное занятие. В первый день в перерыве между играми я заперся в туалете и плакал от безысходности, но потом рутина подточила меня, стесала острые углы и превратила в обычную деталь букмекерского станка для печати денег. Правда, я до сих пор не могу понять, кто из идиотов всего мира делает ставки на наши матчи.

Ещё по дороге сюда мне в голову пришла авантюра, исполнить которую я решил в туалете во время перерыва. Вдохнуть и сразу покурить – так возможно значительно ослабить эффект, не уменьшая время действия. По крайней мере, таково моё предположение, да я ничем и не рискую, ведь игроки на нашем поле двигаются, как сытые мухи по трупу зубра. Вдох не очень приятный: мешают последствия прошлых и напряжение из-за щекотливости ситуации. Не давая php разгуляться,тут же закуриваю, и происходит серия странных событий. По спине пробегает дрожь, как будто животное чутьё предупреждает меня об опасности, и я неосознанно шагаю назад, спиной к кабинке, боком к выходу, раскрывая все карты перед возможным посетителем. Затем слышу непонятный звук, потом ещё один:

– Тунма!

Произнесённый тонким голоском ответ, от которого сводит скулы и болят сжатые зубы:

– Что?

– В четверг получка.

Крома уходит, оставив мои махинации без внимания. Боже, ну и бред.

Авантюра не удалась, так как я не чувствую ничего кроме холода, продирающегося через мою тонкую ветровку. Колыхая натянутые края пакета, ветер со свистом толкает меня к стенам домов, но уже не далеко. Один поворот, и подъезд проглотит меня зёвом своей тёмной пасти. Маневрируя между мелких луж и ямок, чуть не падаю, не сумев сохранить равновесие на тонком бордюре. К несчастью это видели непонятного вида люди, сидящие без дела на старой, полусгнившей скамейке. Что они тут забыли, холодно же?

– О, блять, наркоман!

– Ну, ёпта...

Из-за трезвости даже появляется обида, через дыру в самолюбии которой закрадываются опасения. Но как бы они узнали? Да эти бесполые мудаки всего навсего ведут себя, как обыкновенные бабки у подъезда! А я – как ребенок, который от волнения не может придумать ёмкий ответ обидчику. Видимо, всё дело в эмоциях, так что беспокоиться не о чем. Если это не вчерашние алкаши. Вспышка памяти, осознание, дрожь, секундная паника – спешка. Оглянулся – не идут, значит сейчас прямиком в подъезд, потом сразу в квартиру. Нельзя подавать виду; всё путается. Плюшевый дракон, пощёчина, сковородка, зубы – надо собраться с мыслями! Мне точно известно только то, что ничего неизвестно, а остальное – домыслы. Крома меня видел, и Кент, и это то же самое. Однако голос разума моментально утихает под натиском фантазий, глупость и наивность которых очевидна, но не способна затмить порождающий их бессмысленный страх. Лязгает железная дверь, ступеньки текут под ногами, я наблюдаю, как Тунма заходит в лифт.

Вдруг рядом со мной возникает лысая голова, взгляд скользит ниже – она оказывается присобаченной к маленькому шатающемуся телу. Тунма нажимает на кнопку с цифрой девять, рука с полупрозрачными, словно выветрившимися, татуировками касается цифры семь. Не помню, как он сюда попал. Наверное, после пьянки не смог зайти в кабину и заснул на площадке. Лучше не смотреть на него.

– Отдавай рюкзак.

На меня направлен кухонный нож, торчащий из сжатой ладони, как штык. Взгляд

скользит вверх – глубоко сидящие глаза враждебно и очень убедительно смотрят в мои. Делать нечего, и Тунма медленно снимает лямку рюкзака с левого плеча.

Мужик странно кряхтит и сползает на пол, скорчиваясь в позу эмбриона. Кажется, я всё-таки вмешался и ударил его куда-то в живот. Радость смешивается с ужасом, и резкий прилив сил выносит меня на площадку седьмого этажа. Пытаюсь вдохнуть полной грудью, но не сразу выходит. Надо понять, не ранен ли я, хоть чувства и подсказывают мне, что нет. Но всё потом: мужик сейчас приедет на девятый. Стремглав преодолев четыре пролёта и ничего не соображая, остановился у двери в убежище. Лифт приехал за несколько мгновений до этого, но из него никто не вышел. Лежащее тело – единственное, что я успел различить перед тем, как скрылся в квартире.

Трубка аппарата кажется рогом изобилия, из которого в Тунму бесконечным потоком хлыщет блаженство. Через полчаса уже поздно: не помогают ни вода, ни одноразка, а сигареты предательски закончились. Веки полусмыкаются и глаза гаснут. Следующие семнадцать часов будут посвящены самому долгому и трудному полёту в карьере горе-исследователя.

Среда

По небу цепочкой ярких вспышек пролетает космический корабль. Медленно снижаясь, он теряет осколки, закрылки, двигатели, сопла, которые загораясь, продлевают основную световую линию. Последние звенья упираются в наземный склад топливных резервов, и корабль, окончательно развалившись, озаряет окрестности последним взрывом. Останки же опускаются на лес, распадаясь на мелкие осколки по пути. Я, маленький мальчик, вижу это, сидя на берегу реки рядом с мамой. Мне становится страшно и понятно, что это кошмар. Потом просыпаюсь.

Голова нещадно сжимается, ноги и руки ломит, первые пять минут не знаю, где я и что такое. Проходит ещё тридцать прежде, чем ноги касаются пола. Кажется, я проскочил отходняки и перешёл к стадии тлена, если, конечно, она существует.

– Блять... Нет!.. Блять, сука!

Контакты заклинило, и всё вещество вышло из батареи, теперь у меня в руках бесполезный кусок пластика. Размашистый бросок – удар о стену отламывает второй усик, затем пинок ногой – корпус, отскочив от ножки кровати, разламывается на две части. Точку в моём гневном порыве ставит раздавленная банка, издавшая по этому поводу короткий скрип. Зато я полностью проснулся, но тут же к горлу подступает ком, вызванный голодом и жаждой.

Уже на кухне до меня доходит осознание: пропустил целый день. Придётся писать доклад, чтобы закрыть пропуск по ОЛП (основы логического проектирования), а завтра покупка батареи, то есть срочно нужно сделать новый аппарат. И ещё я покалечил того человека, но вины не чувствую: он на меня напал, а я защищался. Хотя, если об этом узнают, будут проблемы. Лучший вариант – его смерть. В конце концов, он, похоже, сам напоролся на нож. Худший вариант – это станет кому-то известно. Например, двум алкашам, раскрывщим мой секрет, которые только убедятся в своих подозрениях. Но как же не хочется ни того, ни другого!(вот они, слёзы раскаяния) И действительно, щёки намокают, но катарсис не наступает. Вместо этого руки тянутся к остаткам вещей, в которых не осталось никакой пользы кроме свойства возбуждать память. На фоне, крадучись, вырастает обида.

Все эти суки бросили меня по своей воле или из-за её недостатка. Самое обидное – когда-то было хорошо и весело, и дружно, и была любовь. Меня захлёстывают чувства, нет никаких слов – лишь образы. Я блуждаю по квартире как фантом. Вот тут, в ванной, очень сильно и долго смеялись с братом, здесь, в зале, сидя на диване, смотрел фильм с мамой и держал в руках Бугудика, сейчас он, опираясь тремя ногами и хвостом на шкаф, одной лапой поддерживает небесный свод, а другой – недокрашенную часть потолка; в нашей комнате эта прибитая к стене разноцветная лента длиной метр семьдесят была ростомером, уже как три года не хочется её снимать. Надо включить грустную песню и полежать, авось перестанет.

Всё проходит, и это пройдёт. Наобум пошарив в карманах курток, нашёл одну сигарету и немного денег. Ну хоть что-то. Мигом покурив, я заменяю все мысли о себе внешней задачей с такими спокойствием и уверенностью, какие присущи самым опытным игрокам и спортсменам.

Прочно сидящие в конструкции болты приятно скользят по пальцам, когда я в очередной раз рассматриваю новый каркас. Может дело в трезвости, но запах металла пробивает нос насквозь, забираясь вглубь организма.

– Апчхи!