C Новым годом, Мистер Лоуренс.

Глава 1

Все началось с шума. Я люблю ушами. И ты был первым, кого я услышала.

Вам знакомо чувство преждевременной ностальгии?

Вы и любовь всей вашей жизни после многих невзгод обретаете столь желанный покой в прекрасном лесном доме у озера. Благодать освежает ваши отношения, и вы чувствуете себя превосходно.

Вы благодарны любви. И любовь все вашей жизни каждый день благодарит вас в ответ.

Отриньте скепсис. Неужели вы никогда не мечтали о подобном?

«Я, конечно, люблю постмодернизм, но семья должна существовать во благо мира».

Любите? А что вы еще любите?

У вас есть гуси. Они забавные. И вкусные. Есть небольшое угодье, прекрасный, ослепительный дом – надежное укрытие от белого шума двадцать первого века.

И даже интернет. Своя приватная линия, за которой никто не следит. Вы даже ведете видеоблог о том, как правильно разводить гусей.

Прекрасно! Это любовь!

И вино, тонны вина! Ведь без еды и вина холодеет любовь. Ваш подвал ломится от массивных чанов с амброзией любви.

И цветы, боже, как же вы любите ваш сад!

Незабудки и жимолость. Колокольчики и лавр. Амарант и белые лилии.

И пели они, пока горели их сердца…

«Фантазия» Шопена и «Аппассионата» Бетховена скрашивают ваши беседы под луной. А потом вы шепчете друг другу «Мелодии и Желания» от Люкке Ли. И предаётесь нежнейшим ласкам под «Веспертин» Бьорк. И радость нового дня встречаете с криками «Визион, Криейшен, Нью Сан!» от андерграундных Боредомс.

А что молодость, я разве не состарюсь и не потеряю все свои чувства?

Нет, никогда! Мегакорпорация выбрала именно вас для того, чтобы снабжать вас бесконечным запасом эликсира бессмертия!

Как я раньше жила без звука твоего голоса? Твой голос – маяк для усталого разума, умиротворение во плоти и обещание сладкого, сладкого сна.

Однажды я расскажу тебе тысячу историй.

Я знаю, что я сплю. Знаю. И сны мои читают чуждые мне глаза. Буквоешки. Я вас всех люблю. Надеюсь, у вас там все хорошо? А вы знаете, что пока я сплю, лукавый вьет из моих мыслей клубок. Закончив, он заменит мое сердце красивым клубочком из мыслей. И я никогда не смогу его распутать.

Мне снится ласковый дождь. Сердце мое наполняется радостью бытия, ведь я снова возвращаюсь домой. В бескрайней полосе алааса пробегают молодые жеребцы, мои сыновья. Гарцуя, они снова делают свой самый длинный круг, чтобы вернутся туда, откуда пришли. Они тоже возвращаются домой.

Я буду любить вас. Как и любила его.

Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я – медь звенящая или кимвал звучащий.

Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, – то я ничто.

И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы.

Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит.

Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится. Ибо мы отчасти знаем, и отчасти пророчествуем; когда же настанет совершенное, тогда то, что отчасти, прекратится.

Когда я был младенцем, то по-младенчески говорил, по-младенчески мыслил, по-младенчески рассуждал; а как стал мужем, то оставил младенческое. Теперь мы видим, как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицом к лицу; теперь знаю я отчасти, а тогда познаю, подобно, как я познан.

А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше.

Любовь из них больше.

Юность моя, где же ты?

Отче, я подобна ребенку, и коронование мне запрещено?

Я все лгу и лгу. Все возвышаю.

Я сделала все что могла в этой жизни.

Но забыла вырасти.

Я встретила Мистера Лоуренса в 1996 году. Мне исполнилось шесть, а ему – семнадцать. С 1996-го года я отчетливо помню две вещи.

Как моя мама каждый день усердно пакует меня в меха, чтобы я не замерзла. На дворе сибирские морозы. Я вижу её сгорбатившуюся спину и слышу её тяжелое дыхание. Санки. Мама тащит меня, лежащую как груз, к детскому саду. Мне стыдно. Я хочу обнять её. Мама, дай мне тебя обнять.

Пройдет еще немало времени, прежде чем я проникнусь безмолвным уважением к стоицизму своей мамы. Мы с ней прольем немало слез. Горечь разбитого сердца. Развод. Маховики времени все раскручиваются, а мы с ней все так же навеки остались в моем сердце как этот сумеречный образ, тонущий в темноте якутской зимы.

Мистер Лоуренс был воспитателем. Ему было всего семнадцать, и мы все его называли дядя воспитатель. Только потом я поняла, что он и не работал там вовсе. Он жил в здании, где мы, дети, проводили свои дневные часы. Хозяйка дома была довольно милой женщиной и позволяла ему, сироте, оставаться там, а он расплачивался своей усердной работой. В те времена денег на постройку административных зданий у многих не было, поэтому и такой финт ушами.

Мистер Лоуренс был мастером на все руки. Он умело готовил, убирался, пек очень вкусный хлеб, топил котельную, расхаживая по утрам как йети в нелепой телогрейке. Он убирался за нами, чистил горшки, стирал одежду.

Вскоре он стал шить. Он шил для мероприятий, например, ко дню рождения ребенка он мог сшить ему костюм супергероя и всех остальных не обделить небольшими подарками в виде плащей и бантиков.

А я? Я была как все. Девчонки держались вместе. Враги в лице мальчишек. Были потертые игрушки. И очень милые любимые башмачки. И угрюмое лицо к сожалению. «Ты вечно чем-то недовольна», – говорила мне мама. А мысли у меня были самые обыкновенные. Однажды я так захотела впечатлить своих подруг, что выпрыгнула со второго этажа на стог сена. Те закатили истерику и бегали по зданию, истошно вопя, что я умерла.

Когда мне исполнилось семь лет, я неожиданно решила для себя, что я мальчишка. Перестала дружить с девочками и начала активно искать свое место среди мальчишек. И конечно, нет сильнее аргумента среди несозревших юнцов, чем насилие.

Насилия тогда хватало. Мой биологический отец тогда еще имел право посещать семью. Тогда он был больше похож на человека, чем сейчас. Я помню, каким он был массивным мужчиной. Каждая часть тела была сродни камню, и был он в прекрасной физической форме. Мне нравилось карабкаться по его телу, словно скалолазка, и сидеть на его плечах. И помню его смех, приходящий волнами как раскаты грома. Тогда он еще любил смеяться. В шутку он учил меня драться, и мне нравилось пробовать на нем приемы из боевиков, которые я засматривала до дыр по ТВ.

И в первый раз, когда я поговорила с Лоуренсом наедине, бы после того, как я решила напасть на него.

Дневная смена уже кончилась, и все дети разъехались по домам.

Остались только «неблагополучные». Я слышала, как женщины-воспитательницы говорят так о детях, которые ждут до восьми, девяти, а может и вовсе до десятого часа.

И, конечно же, я была среди «неблагополучных».

Думы о сладкой мести позволяли мне сохранить достопочтенное молчание и смиренность. Ну все, мама. Я не поужинаю. Буду молчать и делать все самостоятельно! Даже кроватку себе сама застелю! Настолько я вот была зла на неё.

На часах десять.

В комнате ожидания лишь мое угрюмое отражение в зеркале. Где-то вдалеке был слышен шум телевизора, сообщающий о начале войны с Ичкерией. Послышался шум.

В комнате появился Лоуренс. Он нес чан с супом для вахтерши в смешных розовых варежках. Сама не знаю, что на меня тогда нашло. Истошно завопив, я с криком разбежалась и врезалась в него, вызвав, конечно же, падение чана с горячим супом прямо на ноги мистера Лоуренса.

Тот вскричал от неожиданности и боли, упал на спину и откинул меня подальше, чтобы я не обожглась. Но мне этого было мало. Разгоряченная, я издала истошный боевой клич и набросилась на него. Мои кулачки били по его прекрасному лицу и, конечно же, с моими силами, навредить ему я никак не могла.

– Что ты делаешь? Хватит! Мария! Хватит! – кричал он, пытаясь схватить мои руки своими смешными варежками.

Я ударила по нему в нос и тут же пожалела о своем решении. Мой кулак чуть не хрустнул и отдал такой болью, что я моментально заревела.

Лоуренс опомнился и обнял меня.

– Все. Хватит. Успокойся, Мария.

Я заметила, что суп обжог ему ноги. Ко мне вернулось здравомыслие, и я умолкла. Что же я натворила?

– Что произошло, Мария? Я напугал тебя? Наверное, страшно сидеть одной в такой комнате, да? – он встал и стряхнул с ног макаронины.

– Ничего страшного, – улыбнулся он, – со мной все в порядке. Я же взрослый, такое для меня – пустяки.

– П-п-простите… – промямлила я.

Следующие полчаса я неподвижно просидела на скамейке, наблюдая, как Лоуренс вытирает пол. Закончив, он присел рядом.

– Твоя мама скоро придет, – сказал он.

На часах уже почти одиннадцать.

Я так растерялась, что совершенно забыла о мести, которую я так планировала обрушить на маму.

Мама и вправду пришла через десять минут. Все это время Лоуренс сидел рядом и читал газету.

Мать обняла меня и протянула ириску. Но я даже внимания не обратила на неё. Мы вышли на улицу, и она попросила меня подождать минутку. Она пошла обратно, и я видела, как она и Лоуренс о чем-то говорят. Говорили они недолго, и вскоре она вернулась ко мне, и я села на санки.

– Мама, – сказала я.

– Да?

– А дядя-воспитатель может стать моим старшим братом? – спросила я.

Она рассмеялась.

– Ну, даже не знаю.

Остаток дня прошел очень быстро. Как и следующие годы.

Ты всегда любил поболтать. Мяукаешь без умолку словно кот.

Герогерегергерегере.

С тех мы стали беседовать. Видимо, он беспокоился и думал, что у меня есть какие-то скрытые проблемы. Вполне рациональный подход. Но, к счастью, никаких проблем у меня не было, а обиженный ребенок – это всего-навсего обиженный ребенок.

Со временем я привыкла к нашим совместным разговорам. Помню, как почему-то я врала, что у меня дома процветает насилие и жестокость. Рассказывала, что отец бьет меня и мою маму. Лоуренс хмурился и закуривал.

– Я поговорю с твоей мамой, – говорил он и ерошил мои волосы.

Конечно же, мать была в шоке от таких новостей. Но она никогда не вымещала свою злость на мне. Она просто обнимала меня и шептала на ухо:

– Ты у меня та еще придумщица. И в кого ты так у нас…

Я отмалчивалась. Все, о чем я могла думать, – это о том, как приятно пахнут её волосы и будут ли мои волосы так же приятно пахнуть, тогда я стану моей мамой?

Однажды вечером Лоуренс был в подавленном настроении.

Пока я сидела и нервно крутила голову свой куклы вокруг своей оси.

– Тебе нужно ценить свою маму. Она тебя очень любит. Ты ведь тоже её любишь? – спрашивал Лоуренс.

– Да, – машинально ответила я. Но потом почему-то переспросила:

– А у тебя любовь, это как?

– Ну-у-у…Она бывает разная. Любовь-то. Вот как ты любишь свою маму? Это твоя самая первая любовь. Правда, люди забыли об этом. Жаль. Очень жаль. И вообще, забудь о цифре, пожалуйста. Это я оговорился.

– Я не понимаю, – и я действительно не понимала.

– Дело ведь не цифре. Первая, вторая, третья, шестая и сотая… Не в этом суть. Мария, там, далеко за дорогой, в сотнях километров прямо сейчас люди спорят о том, «что есть эта любовь». Мы вертим ей как хотим, делаем с ней что хотим. Ни во что не ставим и принимаем за должное. Каждый из нас, проживая свой кратчайший миг, считает своим долгом начать спор с тем, что нельзя объяснить. И тебя ждет такая же участь, – он встал и встряхнул головой. – Наверное, тебе лучше не думать об этом.

Остаток момента мы провели в молчании. Я как могла пыталась соединить в голове фрагменты мозаики, которую обрушил на меня Лоуренс, но в итоге оставила все попытки. Ведь меня тогда все это не очень волновало. Но стоило мне увидеть мать, как я, сама того не ожидая, подбежала к ней и крепко обняла.

– Учукурук чыычаах! – засмеялась она. – Спасибо вам! – крикнула она Лоуренсу, и мы пошли домой.

Я жду момента, когда смогу стать частью твоих сновидений, милый мой. Ты моя кухня. Я твоя Ёсимото Банана. Знаешь, что говорят про место, где мы живем? В грядущем только иней и зацветет. Мне очень нравится.

В грядущем только иней и зацветет.

Лоуренса не стало. Тридцать один год. 31-го декабря. В мой день рождения. Суицид. Труп обнаружили в лесу через пару недель.

При себе только записка: «31-е декабря. С Новым годом».

Память нужно беречь. Как последний костер на земле.

Я ушла от этого мира в мир бетона и знаний. Обрела друзей. Но так и не успела найти тебя. Теперь я всего лишь дух, что ищет покоя. Там, за Магическим фронтиром. Ты и есть моя опора, мой родитель и светоч. Мой друг и недуг. С моим именем ты просыпаешься на устах.

Сон смещается. Сколько же мне лет, сколько же мне лет…

Неуклюжие шаги сменяются на уверенную походку, и кто знает, что несет в себе этот новый день. Я устала. Нет сил идти дальше. Мне исполнилось шестнадцать.

Сириусом сияло прошлое в пучине темного неба. Elegia by New Order.

И кидаю я себя в одну тусовку, а потом – в другую, сбиваясь со счету в какой уже раз. Смотрю в них и ищу глазами, а не сердцем того, что подарит мне толику святости в этом безумно маленьком городе. Ты и я встречаемся у переходов, и силуэт твой незримо проводит рукой по всем тем, кто спит со мной. Я хочу бегать и прыгать на полароидах, хочу любить цветами, а не телом. И все из-за тебя. Я никогда, никогда и никогда не хочу стареть.

Но ты все испортил.

Это все твоя вина.

Твоя вина.

Ты был со мной, пока я росла. Ты хотел, чтобы я вернулась к тебе. Ты всего лишь старый извращенец! И, о да! Твоя болтовня, что понятна лишь тебе, твое себялюбие в абсолюте, да ты просто жалок, Лоуренс, просто жалок! Ты и есть дьявол, что плетет клубки из сердец, бесконечно запутывая каждого из нас. Умри.

Ты стоишь у туалета в очереди и улыбаешься. А за спиной у тебя картина, где изображена я и мои глаза… Они черные.

– Привет, Мария. С Новым годом тебя! – ты улыбаешься.

– С Новым годом вас, мистер Лоуренс! – кричу я, – с Новым годом! – Еще кричу, – С новым счастьем!!! – голос срывается, и я плачу, – С Новым счастьем…

Сон, отпусти меня. Хватит. С меня довольно.

Очередной дом. Очередные лица. Я улыбаюсь. Ты улыбаешься через него.

– С Новым годом, Мария! С Новым годом! – снова твой голос в чужой глотке.

– Знаешь, сегодня особый день, Лоуренс. Помнишь меня? Помнишь? Я лишь живое доказательство твоего поражения. Мы на год ближе. Ближе к свету Великого Аттрактора. Ты сам мне говорил. Сам! Уже забыл?!

– С Новым годом, Мария.

– Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я медь звенящая или кимвал звучащий, – кричу я.

Вокруг лица. Я осталась совсем одна.

– С Новым годом, Мария.

– Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, – то я ничто. Я ничто, – шепчу я.

– С Новым годом, Мария! С новым счастьем!

– Теперь я вижу, как бы сквозь тусклое стекло, гадаю, смотря в зеркало свое; теперь знаю я отчасти, а тогда познаю, подобно, как я была познана.

– С новым веком! С новым счастьем!

– И осталось лишь три истины. Вера, Надежда и Любовь. Но любовь из них…

Когда лампочки затухают и в относительной тишине очередной вписки нити из клубка выматываются вдаль, я раскрашиваю свои мысли. Тепло лежащего рядом не соврет, я еще жива.

Телевизор беззвучно передает сигнал: на весь экран фантастически красивый Дэвид Боуи в британской военной форме обнимает Рюичи Сакамото. Я люблю этот фильм.

За окном идет первый снег. Хочется почувствовать, как он тает в руках. Я осторожно выползаю из кровати. Тихонько открываю дверцу балкона и так же осторожно его закрываю. Достаю сигареты и закуриваю.

Наступает зима. Близится новый девятимесячный цикл нашего перерождения. Вокруг тишь да гладь, кажется, что весь город решил вздремнуть перед затяжной и долгой болезнью.

Снег очень приятно ощущается на ладони. Через минуту вся рука покрывается белой пленкой, и я почему-то давлю смешок, сама не знаю почему. Луна все еще высоко.

Дверца балкона снова открывается, и оттуда выходит молодой человек.

– Эй… Привет, – я совершенно не вижу его лица, – Тоже не спится? Мне вот тоже. Ненавижу спать перед зимой. Постоянно голова болит.

– У меня тоже.

– А ты в порядке? У тебя голос дрожит, – спрашивает силуэт.

– Может, мне просто холодно. Ну, или дурной сон приснился. Старый. Прямо как твой голос.

– Эй, полегче. Почти обидно. Почти.

Дурной сон. Так тоже сойдет.

– Луна сегодня прекрасна, не так ли? – воодушевленно произносит силуэт.

– Да… Погоди, это подкат? – спрашиваю я.

– Это прикол, – отвечает силуэт.

– У меня есть один вопрос, – говорит силуэт.

– Валяй.

– По твоему, где ты сейчас находишься?

– Что за глупости? Я…

А действительно где это я? Куда я попала? Откуда я пришла? Улица ожила, и словно по расписанию наполнилась людьми. Проснулись и мирно спящие гости, но я словно находилась в миллионах километров от них. Зазвенели уведомления, зашуршали готовые завтраки, расплескалась вода в раковине, и стояла я в этой обыденной ночи, не знаю совершенно ничего.