Бытовуха

ПРЕДИСЛОВИЕ

Странный факт перед тем, как всё пойдёт по пизде.

По данным Росстата, среднестатистический москвич за свою жизнь проглатывает во сне около трёх килограммов пауков. Серёга не знал, правда это или нет, но каждое утро просыпался с таким ощущением, будто проглотил не пауков, а целый улей, и теперь осы жужжат в голове, требуя отчитаться за вчерашний день. Он также читал, что человек, который чистит зубы меньше двух минут, в год теряет эквивалент одного выходного дня, потраченного на стоматологов. Серёга чистил зубы тридцать секунд, если вообще чистил. Поэтому его выходные, и без того редкие, уходили на то, чтобы сидеть в кресле с открытым ртом и слушать, как бормашина поёт ему колыбельную о бренности бытия.

Но сегодня был не тот день, чтобы думать о пауках и зубах. Сегодня был день, когда нужно было просто встать, собраться и уйти. Всего-то.

ОГЛАВЛЕНИЕ

1. Будильник

2. Тапки-скороходы

3. Коридор и шкаф

4. Ванна

5. Кухня

6. Балкон

7. Прихожая

8. Рабочий день

1. БУДИЛЬНИК

Телефон упал на пол в два часа ночи. Серёга не стал его поднимать. Ему было насрать. Он накрылся одеялом с головой и провалился в чёрную яму без снов, без звуков, без мыслей. Лучший сон — это когда нет ничего.

В 06:30 яма начала вибрировать.

Сначала это походило на перфоратор в соседней квартире — тот самый, который сверлит твой выходной. Потом вибрация поднялась выше, пробралась сквозь матрас, сквозь позвоночник, застучала в затылке. Серёга не открывал глаз. Он знал: если не открывать, утро ещё не наступило. Утро — это первая стадия ада.

Телефон заиграл мелодию. Но не ту, что он ставил — какой-то монотонный гул, будто оса застряла в стене и пыталась прогрызть гипсокартон. Будто кто-то из соседей включил перфоратор, но не для ремонта — для того, чтобы напомнить, что ты никто и звать тебя никак.

Серёга протянул руку, нащупал телефон на полу. Экран горел. Цифры 06:30 были чёткими, но, когда он моргнул, они сдвинулись. 03:06. Потом 06:66. Он потёр глаза — 06:30 снова. Нормально.

Он нажал на кнопку, чтобы отключить будильник.

Ничего не произошло.

Нажал сильнее. Телефон стал горячим. Не тёплым — горячим, как сковородка, которую забыли на плите. Экран треснул под пальцем. Из трещины пошёл дым. Пахло не пластиком. Пахло могильной землёй и перегаром, будто кто-то откопал вчерашнего бомжа и сунул ему в рот паяльник.

Серёга сел на кровати. Жена рядом даже не шелохнулась. Она спала на животе, лицом в подушку, и дышала тем редким, тяжёлым дыханием человека, который либо мёртв, либо просто больше не хочет иметь с тобой ничего общего. Рядом с ней на тумбочке лежала книга «Ты — богиня. Как полюбить себя настоящую». Серёга купил ей эту книгу на 8 Марта, потому что она сама попросила. С тех пор она её не открыла ни разу, но носит с собой, как талисман.

На экране телефона, поверх всех приложений, появилось видео. Чёрно-белое, дрожащее, как запись с камеры наблюдения в отделе полиции. Серёга увидел свою спальню со стороны. Увидел себя — спящего, с открытым ртом. А потом он увидел, что сидит на его груди.

Существо было его размера, его формы. Оно смотрело в объектив. У него было лицо Серёги, но перекошенное в беззвучном крике. Глаза закатились, рот разорван в овале, из которого ничего не вылетало. Это было похоже на то, как он выглядел на вчерашнем созвоне, когда начальник сказал: «Серёга, ты чего такой скучный? Ты не в потоке».

Телефон вывел на экран текст. Буквы были крупные, белые на чёрном, как в автобусе, когда объявляют остановки:

«ВСТАВАЙ, ХУИЛА. ОПОЗДАЕШЬ НАВСЕГДА»

Серёга швырнул телефон об стену. Тот разлетелся на пластик и стекло, но звук не прекратился. Отбойный молоток продолжал долбить из динамика, который валялся отдельно от корпуса. Долбил в ритме слогана из рекламы: «Твой новый день начинается с нас».

Серёга встал. Ноги не слушались — будто кто-то выкачал из них всю кровь и налил свинца. Он посмотрел на жену. Она не проснулась. Она вообще никогда не просыпалась, когда надо. Но когда он задерживался на работе, она всегда просыпалась, чтобы написать: «Ты где? Я волнуюсь».

— Ты хоть слышала этот пиздец? — спросил он.

Жена что-то промычала в подушку.

— Вечно ты дрыхнешь, как сурок, — сказал Серёга и вышел в коридор.

Он зол. Он в ахуе. Его утренний ритуал, который он отточил за десять лет московской жизни, уже пошёл по пизде. А ведь день ещё даже не начинался. Ритуал — это единственное, что держало его в рамках человеческого. Кофе, душ, новости, скролл ленты, убедиться, что мир всё ещё горит, но ты тут ни при чём. Теперь ритуал превратился в бой без правил.

2. ТАПКИ-СКОРОХОДЫ

В коридоре было темно, хоть глаз выколи. Серёга не стал включать свет — он знал эту квартиру как свои пять пальцев, даже с закрытыми глазами мог пройти от спальни до ванной, ни разу не споткнувшись о косяк. Косяк, кстати, он сам сколол в первый месяц, когда заносил новый холодильник. Жена сказала: «Вечно у тебя всё через жопу». С тех пор косяк напоминал ему об этом каждый раз, когда Серёга проходил мимо.

Он нащупал ногой тапки. Старые, разношенные, с примятой задней стенкой. Тапки подарила тёща на прошлый Новый год. С надписью «Лучший зять». Серёга их ненавидел, но выкинуть не решался — тёща приходит раз в месяц и всегда проверяет, ношены ли тапки.

Они стояли на своём месте, у батареи.

Серёга сунул ногу в правый тапок.

Тапок выплюнул ногу обратно.

— Чего блять? — сказал Серёга.

Он попробовал снова. На этот раз тапок не просто вытолкнул ногу — он изогнулся, как живой, уклоняясь от стопы. Левый тапок начал сам собой хлопать по полу, перемещаясь к двери ванной. Хлоп-хлоп. Как аплодисменты. Как будто квартира аплодировала его попытке уйти.

Серёга стоял босиком на холодном ламинате. Пол лип к ступням, как подошва кроссовка, в который наступили в переполненном вагоне метро. Он посмотрел на тапки. Те замерли на месте, как ни в чём не бывало. Но у них была поза. Поза ожидания. Поза тёщи, когда она смотрит, как ты ешь её пирожки.

— Ну и хуй с вами, — сказал Серёга и пошёл босиком.

Он не обернулся. Если бы обернулся, то увидел бы, как тапки развернулись в его сторону, как два пса, которым сказали «сидеть». И на их подошвах, на внутренней стороне, проступила надпись, которой раньше не было: «Ты нас ещё вспомнишь».

3. КОРИДОР И ШКАФ

Коридор был узким, как артерия, в которой застрял тромб. Серёга прошёл мимо зеркала шкафа-купе, бросил взгляд краем глаза. Отражение было на месте. Всё нормально.

Он сделал два шага. Краем глаза увидел, что отражение стоит и смотрит ему в спину.

Серёга остановился. Повернулся.

Отражение смотрело на него. Оно стояло ровно, как и положено. Серёга почесал затылок. Отражение опустило руку на секунду раньше.

— Слышь ты, — сказал Серёга.

Отражение улыбнулось.

Серёга не улыбался. Он смотрел на то, как его собственное лицо растягивается в улыбке, как уголки губ поднимаются выше, чем у него когда-либо получалось. Улыбка становилась шире, неестественной, рваной. Кожа на щеках натянулась, готовая треснуть. Это была та самая улыбка, которую он надевал на корпоративах, когда начальник рассказывал анекдот про блондинку. Та самая, которую он дарил жене, когда она спрашивала: «Ты меня вообще любишь?»

Серёга отвернулся. Прошёл в ванную. Включил свет.

Если бы он остался ещё на секунду, он бы увидел, как его отражение не уходит из кадра. Оно остаётся стоять, повернувшись к Серёге спиной, и ждёт. Оно знает: он вернётся. Всегда возвращаются.

4. ВАННА

Ванная пахла сыростью и старым полотенцем, которое жена забыла сменить уже третью неделю. На полотенце была вышивка: «Дом там, где мама». Серёга не знал, почему эта фраза его бесила. Может, потому что теща приезжала раз в месяц и проверяла тапки.

Он включил свет. Лампочка мигнула три раза и загорелась тусклым, желтоватым светом, который делал всё вокруг похожим на больничную палату. Или на раздевалку в спортзале, где он не был уже полгода, хотя абонемент продолжал оплачивать.

Кран капал. Капли падали не в такт. Серёга прислушался — они складывались в ритм. Короткий-короткий-длинный. Короткий-короткий-длинный. Как азбука Морзе. Он встряхнул головой. Ему показалось, или капли выстукивают его имя? Серё-га. Серё-га. Серё-га.

Он посмотрел в зеркало.

Зеркало было чистым. Но лицо в нём было не его. Оно было старше. Намного старше. Морщины прорезались на лбу, на щеках, седина высыпала на висках. Лицо осунулось, глаза провалились. Серёга поднёс руку к лицу. Старик в зеркале кашлянул. Изо рта вылетели капли крови, они потекли по стеклу изнутри.

Серёга вспомнил, что его отец умер в пятьдесят семь. От цирроза. А ведь говорили: «Серёга, не пей, ты ж на отца похож». И вот, пожалуйста. Старик в зеркале выглядел ровно на пятьдесят семь.

— Да пошёл ты на хуй, — сказал Серёга зеркалу и отвернулся.

Он решил, что у него белая горячка. Вчера они с мужиками после работы бухнули, да. Отмечали успешный запуск. Какой запуск? Да обычный. Очередной релиз, который никто не заметил, но в отчёте написали «успешный». За это и пили.

Он спустил штаны и сел на унитаз. Крышка под ним была тёплая, пульсировала. Он начал делать свои дела, как вдруг вода в унитазе забурлила, поднялась, и тонкая, тугая струя ударила снизу вверх, прямо между ног.

Серёга подскочил, как ошпаренный.

— Ты че, заглотыш ёбаный?!

Струя не прекращалась. Она лизала, обтекала, пыталась проникнуть. Серёга пнул унитаз ногой. Тот жалобно уркнул, и вода смылась сама собой, оставив после себя звук довольного чавканья. Как будто унитаз сказал: «Ну что, мужик, расслабился? Я тут, я всегда тут. Ты на меня каждый день садишься, а я тебя — раз в году».

Серёга закончил дела, сполоснул руки и полез в душевую кабину. Он был зол, мокрый от пота и злости, и ему нужно было смыть это всё.

Лейка висела на гибком шланге, как мёртвая змея. Серёга повернул вентиль. Вода пошла ледяная. Он дёрнул в другую сторону — обжигающе горячая. Дёрнул обратно — ледяная. Вентиль не реагировал на плавные движения, только на резкие рывки, и каждый раз вода менялась без предупреждения. Как зарплата: то задержат, то выпишут премию, то вычтут за опоздания.

— Сука, — сказал Серёга, приноравливаясь к контрастному душу.

Он закрыл глаза, намылил голову. Мочалка скользила по спине, но вдруг он почувствовал, что рук у него стало больше двух. Чьи-то тощие, длинные пальцы скользили по его позвоночнику, считали позвонки. Как врач в платной клинике, куда он ходил раз в год по требованию жены: «Серёга, ты же не железный, надо проверяться».

Он открыл глаза. Никого.

Он взял мыло. Кусок был скользкий, но не от воды. От слизи. Как будто лягушка. Мыло выскальзывало, шлёпалось на пол, юркало под тумбочку с раковиной. Серёга полез за ним. В темноте под тумбочкой мыло пульсировало и издавало придушенный квакающий звук. Он выудил его, мыло в руке трепетало, пыталось вырваться.

— Сиди, бля, смирно! — сказал Серёга и вжал мыло в мочалку.

Мыло всхлипнуло и затихло. Но Серёга знал: оно будет мстить. Оно всегда мстит. В следующий раз оно укатится под ванну, и он будет ползать на карачках, собирая пыль и волосы, которые жена называет «нашими», хотя у неё длинные, а у Серёги лысеющая голова.

Он хотел уже выключить воду, как лейка на шланге повернулась и уставилась на него. Шланг начал извиваться, как змея. Лейка повернулась к нему «лицом» — дырочками для воды, которые казались сейчас чёрными глазами. Глазами, которые видели его голым, слабым, не готовым к новому дню.

Сначала она обдала его кипятком. Серёга заорал. Потом ледяной водой. Потом шланг обвился вокруг его шеи.

Серёга захрипел. Он схватился за шланг, пытаясь разжать удавку. Лейка тянула всё сильнее. Он начал душить её в ответ. Он пихал её, бил о стены, кричал в истерике:

— Вот ты, сука такая! Я тебя только-только купил! В «Леруа Мерлен» брал, за две тысячи! А ты душить меня, падла! Две тыщи! А я ещё ипотеку плачу, между прочим!

Он рванул шланг из крана. Вода хлестала отовсюду, шланг обмяк в руках, как убитая змея, но продолжал слабо шевелиться на полу, сворачиваясь в кольца. Как воспоминания о том, что он обещал жене поменять смеситель ещё в прошлом году.

Серёга выскочил из душевой, схватил полотенце. Полотенце было жёстким, как наждачка, и на нём были волосы. Много волос. Длинных, тёмных. Серёга брил голову налысо. Волосы начали обвивать его руки, стягивать запястья. Он скинул полотенце на пол, вышел в коридор голый, мокрый, злой как чёрт.

Время было 07:15.

Он опоздает. Он всегда опаздывает. А потом начальник скажет: «Серёга, ты опаздываешь, а я плачу тебе зарплату». И Серёга промолчит, потому что зарплата — это та самая вода, которая то ледяная, то кипяток, но ты всё равно стоишь под ней и моешься, потому что без воды никак

5. КУХНЯ

Кухня встретила его запахом вчерашней жарёхи и плиточного газа, который перекрыли ещё вчера, но он всё равно чувствовался. Как чувство вины: вроде перекрыл, а всё равно прет.

Серёга натянул трусы и футболку, наскоро вытер голову первой попавшейся тряпкой. Ноги всё ещё были мокрые, и ламинат под ними хлюпал. Ламинат, который он клялся уложить своими руками, а потом нанял мастеров, и те сделали криво, и теперь он хлюпал и напоминал об этом каждый раз, когда Серёга проходил мимо.

Он поставил чайник. Старый, закопчённый Китфорт с отбитым носиком. Подарок на новоселье от коллег. Коллеги тогда скинулись по пятьсот рублей, а Серёга потом на них же потратил три тысячи на корпоратив. Чайник стоил тысячу. Чистая математика.

Чайник закипел. Вместо свиста из него вырвался механический, усталый голос:

— Заебал ты меня включать. Сколько можно? Купи уже новый, бля.

Серёга замер. Чайник выключился сам.

Он снова нажал на кнопку. Чайник включился, загудел, и снова заговорил:

— Я сказал — нет.

Серёга ударил по чайнику ладонью. Тот вздрогнул, плюнулся кипятком в сторону хозяина, завыл и начал кипеть, выпуская пар.

— Уебок, — сказал Серёга, наливая кипяток в кружку с треснувшей ручкой. Кружка была с надписью «Лучший начальник». Её подарили подчинённые на 23 Февраля. Подчинённых у Серёги не было, он сам был подчинённый. Но кружка стояла, напоминая, что кто-то когда-то ошибся.

Он насыпал растворимый кофе. Кофе был дешёвый, «Жокей», тот, который жена сказала больше не покупать, потому что он «отдаёт жжёным сахаром». Серёга насыпал три ложки. Кофе должен быть крепким, чтобы вырубить тупую боль в затылке.

Он налил кипяток в кружку. Жидкость была чёрной, почти маслянистой. Но когда он поднёс кружку к губам, кофе не поднялся. Он словно прилип ко дну. Серёга наклонил сильнее — кофе не шевелился. Он зачерпнул ложкой — ложка вошла в густую, вязкую массу, которая начала пузыриться и издавать звук, похожий на хрип.

— Отхлебнёшь ? — спросила кружка.

Серёга поставил её на стол. Кофе зашипел, из кружки полез чёрный дым, и на столешнице образовалась лужица, которая начала складываться в слова: «ТЫ НЕ ВЫПЬЕШЬ МЕНЯ. ТЫ НИКОГДА НЕ ВЫПЬЕШЬ».

— Нахуй с пляжу, — сказал Серёга и отодвинул кружку.

Он открыл холодильник. Внутри было темно, и из темноты пахнуло могильным холодом. Полки были почти пусты, но кое-что оставалось. Жена на этой неделе была на «детоксе» и «осознанном питании», поэтому в холодильнике было три огурца, кусок сыра, полбатона, колбаса, которую Серёга просил не покупать, и яйца. Три яйца.

Батон хлеба. Чёрствый, с засохшей коркой. Серёга взял нож, начал резать. Нож был тупым, но хлеб сопротивлялся так, будто резали не мучное изделие, а живое мясо. Хлеб издавал сдавленные стоны.

— Да, блядь, поточи! — простонал батон, когда Серёга надавил сильнее. — Ты меня заебал! Мне очень больно! Давай быстрее!

Серёга, сжав зубы, распилил батон. Крошки не сыпались — они вылетали как брызги крови. Как будто хлеб был живым, и Серёга его убивал. Как будто это была не просто булка за пятьдесят рублей, а что-то, что имело право на существование.

Он достал колбасу. Она была заветренная, покрыта скользкой пленкой. Колбаса стоила шестьсот рублей за двести грамм, и жена сказала: «Серёга, это же качественный продукт, не сравнивай с сосисками». Качественный продукт извивался в руке и шептал:

— Ты кто бля? Зачем открыл? Кто закрыть не закрыл? Я заветрилась... Теперь помирай с голоду.

Серёга швырнул колбасу обратно в холодильник. Та обиженно затихла. Он знал, что через три дня она поедет в мусорку. Шестьсот рублей. Три рубля за грамм. А он не заработал ещё даже на это.

Сыр покрылся белой коркой. Корка складывалась в морщинистое лицо старика с беззубым ртом. Огурцы в пакете сморщились и шевелились, как старческие пальцы, пытаясь уползти на дно ящика. Огурцы купили на прошлой неделе, когда Серёга сказал: «Давай купим огурцов». Жена сказала: «Купи, только не забудь». Он купил. Забыл. Теперь огурцы были немощными стариками.

Серёга выкинул их в ведро. Из ведра донёсся старческий шёпот:

— Спасибо... освободил...

Остались яйца. Три штуки в картонной упаковке. Серёга поставил сковородку на плиту. Сковородка сама собой включила конфорку. Масло, которое он плеснул, начало стрелять.

Он разбил первое яйцо о край сковороды. Скорлупа треснула. Желток вывалился и... дышал. Он пульсировал, как сердце. Как сердце, которое бьётся в груди, когда начальник говорит: «Серёга, давай быстрее, дедлайны горят».

Серёга разбил второе. Из него потек не желток, а что-то красноватое, с прожилками.

Третье яйцо, когда он разбил его, издало крик. Короткий, тонкий, как у новорождённого. Серёга вздрогнул. Яйцо было последним. Оно не хотело умирать.

Сковородка зашипела. Желтки начали сворачиваться, схватываться белком, и вдруг сковородка сама, без помощи Серёги, перевернула яичницу. Желтки на сковородке шипели, поджаривались и издавали довольный голос:

— Спасибо, Серёга. Было очень вкусно.

Сковородка поставила готовую яичницу на тарелку, которая сама подъехала к ней.

Серёга стоял, смотрел на сковородку, которая сама себя похвалила, и медленно опустился на табурет. Он не ел яичницу. Сковородка съела яйца вместо него. Как будто даже еда больше не для него. Как будто всё, что он производит, потребляют другие. Его время, его деньги, его яйца.

Он посмотрел на кружку с кофе. Кофе всё ещё стоял на столе, чёрный и густой. На его поверхности образовалась корочка, и на ней проступила надпись: «НЕ ПРОБУЙ ДАЖЕ».

Серёга взял кружку, подошёл к мойке и вылил кофе в раковину. Кофе не утекал. Он свернулся сгустком, забил слив и начал подниматься обратно, пузырясь и шипя.

Серёга закрыл кран и отошёл.

Время было 07:40.

6. БАЛКОН

Балкон был единственным местом в квартире, где Серёга мог дышать. Не потому, что там был свежий воздух — воздух там был спёртый, пропахший табаком и плесенью. А потому, что здесь, среди хлама, он был один. Здесь не было зеркал, которые смотрят тебе в спину. Не было чайников, которые орут на тебя. Не было тапок, которые убегают.

Здесь было царство несбывшегося.

В углу стояли коньки. Серёга купил их три года назад, когда жена сказала: «Давай начнём кататься по выходным, как все нормальные люди». Он купил. Жена купила. Они съездили один раз в парк, где Серёга упал на лёд, ударился копчиком и неделю ходил, как переломленный. Коньки так и остались в сумке. Рядом с ними — лыжи. Лыжи были прошлогодним проектом. Жена сказала: «Зимой надо кататься на лыжах, это полезно для здоровья». Серёга купил лыжи, палки, ботинки. Потом зима закончилась, и лыжи легли рядом с коньками. Теперь они были друзьями по несчастью.

Там же, под стенкой, стоял комод. Разобранный. Серёга купил его в «Икее» два года назад, сказал жене: «Я сам соберу, не вызывай никого». Два года комод лежал в коробке. Иногда Серёга натыкался на него ногой и говорил себе: «На выходных соберу». Выходные проходили, комод оставался на месте. Теперь он был не просто комодом, а памятником обещаниям, которые Серёга сам себе давал и сам же нарушал.

Пепельница — старая, жестяная, с надписью «Привет из Сочи» — была переполнена. Бычки торчали из неё, как иглы у дикобраза. Серёга курил «Приму». Не потому, что ему нравился вкус, а потому, что она была дешёвая и крепкая. Жена говорила: «Серёга, ты куришь какую-то отраву». Серёга кивал и продолжал. В пачке было двадцать сигарет. В пепельнице — тридцать бычков. Он не высыпал её уже неделю. Бычки лежали слоями, нижние превратились в труху, верхние ещё хранили тепло.

Серёга достал сигарету, прикурил. Зажигалка зажглась с первого раза — на балконе вещи не бунтовали. Они были мертвы. Мертвы, как его обещания, как его надежды, как та жизнь, которую он планировал, но не прожил.

Он затянулся. Город просыпался внизу. Машины ехали, люди шли. Нормальная жизнь. Люди шли на работу. Кто-то в офис, кто-то на удалёнку, кто-то вообще не работал, а просто делал вид. Как Серёга иногда.

Но чем дольше он смотрел, тем больше замечал странности. Люди шли синхронно. Все одновременно делали шаг левой ногой. Все одновременно поднимали головы. Один мужчина в кепке стоял неподвижно посреди тротуара и смотрел прямо на балкон Серёги. Он не двигался. Серёга курил, смотрел на него, а тот стоял и смотрел в ответ. Мужчина был похож на начальника. Или на тестя. Или на того парня из соцсетей, который всегда говорит: «Вставай в 5 утра, и ты преуспеешь».

Серёга закашлялся. Кашель был глубокий, грудной, с мокротой. Он выплюнул что-то в пепельницу — тёмное, вязкое, слоистое. Отдышался. В голове зашумело.

Он поднял глаза выше. Рядом с домом висел огромный билборд. Обычно там рекламировали «МВидео» или «СберЗдоровье». Сейчас на экране был Серёга. Не его лицо — его лёгкие. Рентгеновский снимок, чёрно-белый, с двумя тёмными пятнами в нижних долях. И крупная надпись:

«ПРОЙДИ ДИСПАНСЕРИЗАЦИЮ. ХОТЯ БЫ РАЗ В ГОД. ЭТОТ МУЖЧИНА КУРИТ УЖЕ НЕ ОДИН ДЕСЯТОК ЛЕТ. ЕГО ЛЁГКИЕ УЖЕ НИКОГДА НЕ БУДУТ ЗДОРОВЫ. НО ОН ЕЩЁ МОЖЕТ УСПЕТЬ. А ТЫ?»

Под снимком — видео. На экране билборда появилось лицо Серёги. Он сидел в офисе, за столом, печатал. Потом начал закашливаться, хватался за грудь, вставал, выходил из кадра. Камера следовала за ним. Серёга выходил на улицу, доставал сигарету, прикуривал. Дым шёл из его рта, а на рентгене, который накладывался поверх видео, лёгкие чернели, как бумага на огне.

Серёга смотрел на билборд. На себя. На свои лёгкие. На то, как он кашляет, курит, кашляет снова.

Он выкинул окурок в пепельницу. Бычок упал на гору других бычков. Пепельница чуть не опрокинулась.

Серёга посмотрел на билборд, на мужчину в кепке, который всё ещё стоял и смотрел на него, на людей в окнах напротив, которые тоже смотрели. Все смотрели.

Он глубоко вздохнул, чувствуя, как в груди что-то хрипит, и сказал:

— Пошли вы на хуй со своим здравоохранением! Блядь! Хочу и курю! Что доебались?!

Мужчина в кепке на тротуаре медленно поднял руку и показал большой палец вверх. Как в соцсетях. Как лайк.

Билборд мигнул. На рентгеновском снимке лёгких Серёги появились два маленьких чёрных глаза. Они моргнули. И снимок сменился надписью:

«ДИСПАНСЕРИЗАЦИЮ МОЖНО ПРОЙТИ ПО ПОЛИСУ ОМС. БЕСПЛАТНО. ВЫ УЖЕ ПРОПУСТИЛИ ТРИ ГОДА».

Серёга плюнул вниз. Плевок упал на козырёк подъезда и растёкся тёмным пятном.

Он развернулся, зашёл в квартиру, захлопнул балконную дверь.

Время было 07:55.

7. ПРИХОЖАЯ

Серёга одевался как в боевой обстановке. Он уже понял, что квартира против него. Каждая вещь саботировала его сборы. Рубашка, которую он надел, застегнулась не на те пуговицы. Он перестегнул — рукава завязались узлами. Он развязал — воротник сдавил горло. Как будто рубашка была тем самым офисным дресс-кодом, который говорил: «Ты должен выглядеть успешно, даже если всё идёт не так».

Ремень, вместо того чтобы пролезть в шлевки, обвился вокруг ноги и потянул обратно в коридор.

— Пусти, сука! — заорал Серёга, выдирая ногу.

Ключи упали на пол, отскочили, покатились под вешалку. Он полез за ними, достал, положил в карман. Карман стал горячим, обжёг бедро. Ключи были от квартиры, от работы, от машины, которую он не мог позволить себе ремонтировать. Ключи были от всего, что держало его на привязи.

Настенные часы в коридоре пошли назад. Стрелки крутились в обратную сторону, с 07:55 на 07:50, 07:45. Как будто время хотело дать ему ещё шанс. Или забрать последний.

Серёга подошёл к зеркалу в прихожей. Ему нужно было поправить воротник, посмотреть на себя перед выходом.

В зеркале он увидел не себя.

В зеркале была прихожая. Но дверь квартиры в зеркале была открыта. И из темноты подъезда на него смотрели десятки глаз. Глаза были разного размера, разного цвета, они моргали, смотрели, ждали. Это были глаза соседей, которые всегда знают, во сколько ты уходишь и во сколько возвращаешься. Это были глаза начальника, который смотрит на часы, когда ты заходишь. Это были глаза жены, когда она спрашивает: «Ты меня вообще видишь?»

Его отражение — то самое, из коридора, которое осталось стоять спиной — теперь стояло сзади. Оно надевало на голову Серёги шапку. Своими руками. Серёга чувствовал давление на макушку, хотя шапка была в его руке, он её ещё не надел.

— Пошли вон, — прошептал Серёга.

Он рванул входную дверь. Ручка обжигала холодом. Он повернул её, дёрнул.

За дверью не было подъезда.

За дверью была его спальня.

Та самая спальня, где он проснулся сорок минут назад. Жена всё так же лежала на животе лицом в подушку. Будильник на тумбочке показывал 06:30.

И будильник зазвонил.

Серёга обернулся. В прихожей стоял он сам. Другой Серёга. В той же футболке, в тех же трусах, мокрый, злой, с горящим взглядом. Другой Серёга улыбнулся ему и сказал:

— Иди соберись. Я тут пока покурю.

Серёга посмотрел в спальню. Там, на кровати, лежал он. Спал с открытым ртом. Телефон валялся на полу разбитый. Всё начиналось заново.

Жена вдруг перевернулась, приоткрыла один глаз, посмотрела на Серёгу, который стоял на пороге спальни, и сказала:

— Ты чего орёшь с утра? Опять набухался, что ли? Не можешь нормально, спокойно собраться, как обычно? Вечно у тебя шум, гам, а мне на работу.

Она отвернулась, натянула одеяло на голову и засопела дальше. Ей на работу было в 10. Она работала из дома. Её работа заключалась в том, чтобы иногда отвечать на сообщения и говорить подругам, что она «в потоке».

Серёга, тот, что стоял в прихожей, сделал шаг вперёд, в спальню. И комната поплыла. Стены сдвинулись, кровать уехала в сторону, и он оказался снова в прихожей.

Другой Серёга уже надел его кроссовки. Он стоял перед входной дверью, держался за ручку, и улыбался.

— Давно пора, — сказал другой Серёга. — Дедлайны горят. Ты же знаешь, начальник сказал: если сегодня не сдадим, проект заморозят. А там премия. А премия — это ипотека. А ипотека — это жизнь.

Он открыл дверь. За ней был офис. Открытое пространство, кубиклы, запах дешёвого кофе и чужого пота. Запах того самого «успешного успеха», который продают на всех тренингах, но который на самом деле пахнет перегаром и просроченными сроками.

Другой Серёга вошёл в дверь. Дверь захлопнулась.

Серёга остался в прихожей один. Он посмотрел в зеркало. В зеркале была прихожая. В зеркале он стоял и смотрел на себя. В зеркале дверь была закрыта.

Он повернул ручку.

За дверью была спальня.

Будильник показывал 06:30.

Жена спала лицом в подушку. Книга «Ты — богиня» лежала на тумбочке. Тапки с надписью «Лучший зять» стояли у батареи.

Серёга сел на кровать. Он не знал, сколько раз это уже повторялось. Может, сто. Может, тысячу. Может, он вообще никогда не просыпался, а просто застрял между будильником и входной дверью, как застрял между ипотекой и зарплатой, между «надо» и «не хочу», между жизнью, которую он живёт, и той, которую он мог бы жить.

Он посмотрел на жену. Она спала. Ей было хорошо. Ей всегда было хорошо, когда она спала. Потому что во сне не было дедлайнов, не было начальника, не было кредитов, не было Серёги, который не может нормально собраться.

Серёга лёг рядом. Закрыл глаза.

Будильник показывал 06:30.

8. РАБОЧИЙ ДЕНЬ

Серёга сидел в переговорной. Напротив сидел начальник и смотрел на него с укоризной. Начальник что-то говорил, но Серёга не слышал. Он смотрел на свои руки. Они были в грязи. Под ногтями была земля. Чёрная, жирная, как на кладбище.

— Сергей, — сказал начальник. — Ты проспал? Опять эти твои отговорки про кошмары? Ты хоть отчитался по вчерашнему проекту? Мы ждали твою часть к девяти. Сейчас десять. Команда стоит. Ты подводишь команду, Сергей. Ты же знаешь, у нас KPI, у нас OKR, у нас всё завязано на результат.

Серёга поднял глаза. Начальник смотрел на него. В глазах начальника были отражения. В каждом зрачке — маленький Серёга, который стоял в прихожей перед зеркалом. Маленький Серёга кричал, но звука не было. Как в немом кино.

— Ты слышишь меня? — спросил начальник. — Мы тут все пашем, а ты... Ты вообще понимаешь, что такое командная работа? Это не когда ты один в своём кабинете сидишь и кофе пьёшь. Это когда мы вместе, синхронно, как единый организм.

Серёга посмотрел в окно переговорной. За окном был не город. Был бесконечный, серый, пустой коридор его же квартиры. В конце коридора светилась спальня, и на кровати лежало тело. Тело было его. Оно спало, и телефон на полу показывал 06:30.

— Сергей! — начальник стукнул ладонью по столу. — Ты с нами?

Серёга взял офисную кружку. Из неё пахло кофе. И землёй. На дне кружки что-то шевелилось.

— Извините, — сказал Серёга. — Встал не с той ноги.

Он улыбнулся. Улыбка была широкая, неестественная. Такая же, как у отражения в коридоре.

Начальник кивнул, продолжил говорить про дедлайны, про клиентов, про то, что «мы должны выдать результат вчера». Серёга кивал. Он уже не слушал. Он смотрел в кружку.

Там, на дне, яичница, которую съела сковородка, подмигивала ему желтком. Один глаз. Жёлтый, с красным ободком. Как солнце в смоге.

— Спасибо, Серёга, — прошептала кружка. — Было очень вкусно.

Серёга допил кофе. Кофе был холодный. Он был чёрный, как земля, и вязкий, как кровь. Как та самая бытовуха, которая затянула его навсегда.

Он поставил кружку на стол. Кружка оставила тёмное кольцо на бумагах. На бумагах было написано: «Отчёт по проекту "Выход"». Проект «Выход». Серёга не помнил, чтобы он над ним работал.

— Так что, Сергей, — сказал начальник, — твой план на сегодня — доделать отчёт, сдать до 18:00, и завтра не опаздывай. У нас важный созвон с заказчиком. Заказчик, между прочим, нас оценивает. Нам нужно показать, что мы — команда. Что мы — семья.

Серёга кивнул.

Семья. У него была семья. Семья спала лицом в подушку. Семья говорила: «Ты опять набухался». Семья покупала книги про богинь и тапки с надписью «Лучший зять». Семья была там, в спальне, за дверью, которая вела обратно, в начало.

Серёга посмотрел на часы на стене переговорной. Стрелки шли назад. 09:55, 09:50, 09:45.

Начальник не замечал.

Серёга не стал говорить.

Он взял клавиатуру. Клавиатура под пальцами была тёплой, пульсировала. Клавиши шевелились, складываясь в слова. Серёга посмотрел на монитор. На чёрном экране белыми буквами было написано:

«ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ НА РАБОТУ, СЕРЁГА. ТЫ НИКУДА НЕ УХОДИЛ. ТЫ НИКОГДА НЕ УЙДЁШЬ. БЫТОВУХА — ЭТО НЕ МЕСТО. ЭТО СОСТОЯНИЕ».

Серёга вздохнул. Начал печатать отчёт. Проект «Выход». Нужно было описать, как он будет выходить. Но выхода не было. Был только вход. В спальню, в ванную, на кухню, в прихожую, в переговорную. Всё это было одно и то же. Просто разные стены.

В 18:00 Серёга сдал отчёт. Начальник похлопал его по плечу: «Молодец, Серёга. Так держать».

Серёга улыбнулся той же улыбкой.

Он вышел из офиса, сел в машину. Машина завелась сама. Руль повернулся в сторону дома.

Серёга не сопротивлялся.

Он приехал, поднялся в квартиру. Жена сидела на кухне, пила чай. Книга «Ты — богиня» лежала открытой на странице «Как простить мужа и стать счастливой».

— Ты как? — спросила жена.

— Нормально, — сказал Серёга.

Он разулся. Тапки с надписью «Лучший зять» стояли на месте. Он сунул в них ноги. Тапки не выплюнули. Они приняли.

Серёга прошёл в спальню. Лёг на кровать. Жена пришла, легла рядом. Взяла телефон, начала листать ленту.

— Завтра рано вставать, — сказала она.

— Да, — сказал Серёга.

Он закрыл глаза.

Будильник стоял на тумбочке. Цифры на нём были чёткими, ровными: 06:30.

Серёга заснул.

Телефон на полу мигнул экраном. На нём высветилось:

«СПОКОЙНОЙ НОЧИ, СЕРЁГА. ЗАВТРА НОВЫЙ ДЕНЬ. ТОЧНО ТАКОЙ ЖЕ, КАК СЕГОДНЯ. И ВЧЕРА. И ВСЕГДА».

Экран погас.

В квартире стало тихо. Только чайник на кухне вздохнул во сне и сказал:

— Заебал...

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Квартира — это не жильё. Квартира — это метафора. Это ипотека, которую ты платишь двадцать лет. Это быт, который душит тебя каждый день. Это отношения, которые превратились в ритуал без смысла. Это работа, которая ждёт тебя каждое утро, чтобы выжать досуха.

Каждый предмет в этой квартире — часть системы. Мыло, которое выскальзывает — это деньги, которые утекают сквозь пальцы. Унитаз, который лижет — это унижение, с которым ты смирился. Чайник, который оскорбляет — это твой внутренний голос, который говорит правду, но ты её не слышишь. Кофе, который не даётся — это удовольствие, которое ты перестал себе разрешать. Сковородка, которая ест твои яйца — это начальник, который присваивает результаты твоего труда.

Балкон — единственное место, где вещи молчат. Где старые коньки, не собранный комод и переполненная пепельница напоминают о том, что ты обещал себе другую жизнь, но так и не начал её. Балкон — это твоя совесть, заваленная хламом.

Жена — не жертва. Жена — часть бытовухи. Она спит, когда надо проснуться. Она просыпается, чтобы упрекнуть. Она не видит странного, потому что странное стало нормой. Она — напоминание о том, что дома тебя не ждут. Ждут только дедлайны, кредиты и обещания, которые ты никогда не выполнишь.

Серёга — не герой. Серёга — это каждый. Тот, кто встаёт в 06:30, идёт на нелюбимую работу, возвращается, ложится, чтобы завтра повторить. Он не может выйти из этой квартиры, потому что квартира — это он сам. Его страхи, его обязательства, его усталость, его надежда, что завтра будет по-другому.

Но завтра не будет по-другому.

Завтра будет бытовуха.

Бесконечная, липкая, чёрная, смешная до слёз и страшная до дрожи.

Бытовуха, которая стала твоим домом.

Конец