Бумажные корабли

Самоуправство

Это был день хлопанья входных дверей и беготни по лестницам. Сидя в большой комнате, Светка прекрасно слышала, как суетится растревоженный подъезд. Много раз она вздыхала и топталась на цыпочках между кухней и коридором, ведь выйти нельзя – мать строго-настрого запретила ей даже подходить к двери. Отец спал на диване и ничего не слышал, ему хоть атомную бомбу взорви под ухом, он даже не пошевелится.

Перевалило за полдень – длинные стрелки на фасонистых часах наклонились вправо. Тени от предметов стали сочными, а воздух накалился и потек по квартире тяжело и медленно, как мед с деревянной ложки. Снаружи покачивали листьями тополя, и горячие квадраты солнца на полу недовольно колыхались. Негромко бормотало радио, да чокнутая муха-бомбардировщица носилась по квартире. Вжжжжжж... вжжжжж....

Светка бродила по комнатам туда-сюда, ей хотелось пойти на улицу, но отец спал, и спросить было не у кого. Но сейчас там все равно никого нет, а болтаться одной и дома можно. В конце концов, ей надоело мерить шагами линолеум, и она стала смотреть в окно, выглядывая знакомый силуэт возле девятиэтажки. Если мать придет с сумками, значит, зайчик сегодня что-то послал. Ну, или белочка. Хотя зайчик посылал чаще.

Часа в четыре отец проснулся и включил телевизор - квартира наполнилась звуками. Томная летняя теплынь лилась через открытые форточки, и по-прежнему хлопали, хлопали, хлопали двери.

- Что там у них? Революция?

Мать пришла с работы, но не поднималась – долго разговаривала у подъезда с соседкой бабой Ирой. Светка смотрела в окно на кухне, пока фигура матери не исчезла под козырьком, а потом побежала к двери – встречать первой, пока отец не успел подняться с дивана.

Но мать сегодня была не в духе. Кинув в прихожей сумки, она с наслаждением сняла туфли, и даже не посмотрела в Светкину сторону, коротко сказав отцу:

- Акимовна померла...

Померла-таки, ведьма!

Из-за шкафа достали большую полированную доску, которую отец вообще-то хранил на какие-то свои поделки, но вместо этого она исправно служила местным покойникам. Стоило кому-то умереть, как в дверь стучались:

- Надежда, одолжи доску!

И мать давала – а куда деваться, нельзя же не помочь соседям? Доска была хорошая, в человеческий рост, любому покойнику на ней лежать сподручно. Вот и для Акимовны отец достал ее и отнес на второй этаж, а мать, вместе с соседками, допоздна возилась в квартире умершей. Родственников у покойной не было, рассчитывать не на кого.

Светка старалась не попадаться взрослым под ноги, но отчаянно тянула шею, в надежде услышать какие-нибудь подробности. Но узнала только, что мужики дверь ломали, и хоронить Акимовну будет Собес. Кто такой Собес? Светка никогда о нем не слышала, наверное, какой-то дальний родственник. Родители бегали туда-сюда, дверь хлопала, и телевизор заунывно бормотал, убаюкивая лучше любой колыбельной. Было так тепло и приятно свернуться калачиком в углу дивана и смежить веки, разглядывая сумерки сквозь опущенные ресницы.

Проснулась Светка как от толчка, и поняла, что дома никого нет. Темнота и духота окружали ее мягкой ватой, приглушая посторонние звуки. За окном нервно мигали фонари, и шуршали вдалеке автомобильные шины. Где же отец с матерью? Она встала с дивана и подошла к двери – щель шириной в ладонь оставила на полу длинный отблеск света. Дверь открыта... Светка постояла, и, немного робея, толкнула ее пальцами.

Было совсем тихо, только желтая лампочка потрескивала на третьем этаже. Осторожно ступая в маминых тапочках, стараясь не потерять их на ступеньках, Светка спустилась вниз. Все двери были закрыты, и совершенно непонятно, куда подевались и соседи и родители. Она шла и шла, пока не дошла до второго этажа, но никого так и не встретила.

Квартира Акимовны стояла открытая, свежие сколы на закрашенном косяке зияли как царапины на коленках, и нарочно лезли в глаза. Мужики дверь ломали... Надо же, и не закрыли квартиру, а вдруг воры придут и что-нибудь утащат? Впрочем, Акимовне теперь это все равно.

И тут внизу хлопнула подъездная дверь. Нагретый воздух прокатился волной, поднажал и распахнул дверь проклятой квартиры. Светка от страха вдохнула до самых пяток и позабыла выдохнуть, – так и стояла, надувшись пузырем, пока не застучали снизу тяжелые, чужие шаги.

Воры! Не иначе как воры! Вот сейчас ее поймают здесь, увидят, и... бежать-то некуда! Едва не теряя тапки, Светка поспешно заскочила внутрь, прикрыла за собой дверь и только тут сообразила, что попала в квартиру ведьмы Акимовны.

Вокруг нее было темно, пахло старыми тряпками, мочой и еще какой-то скверностью. Узенький загаженный коридор упирался в застекленную дверь, за которой тускло горел торшер. Слева был проход на кухню, а справа громоздились на вешалке старые пальто. А если Акимовна здесь и ее увидит? Ой, она же умерла... Мамочки, она же умерла! Она где-то здесь, мертвая, страшная, с синими руками – ждет, чтобы задушить ее!

Светка сглотнула комок. Дышалось тяжело и быстро-быстро, а ноги стали ватными и приросли к полу. Акимовна всегда ненавидела детей, она вообще всех ненавидела, и теперь уж не упустит случая отомстить за тот самый раз…

Это было весной: Светка стояла с матерью в очереди за молоком, и вдруг заметила Акимовну. Старая ведьма переваливалась с ноги на ногу, пыталась пристроиться без очереди, но люди были злы и непременно ее выпихивали. Она ругалась и снова лезла в очередь, пока не разразился настоящий скандал. Все орали, бранились так, что стены в магазине звенели, и внезапно Светку осенило. Вдохновленная свыше, она приподнялась на цыпочки и звонко пискнула: «Дура!»

И тут все замолчали. Бывают такие моменты, когда среди всеобщего шума внезапно наступает тишина – и Светке, как всегда, повезло. Каждый человек в очереди повернулся и уставился на нее, а она обомлела и постаралась спрятаться за спину матери. Но не тут-то было – мать резким движением выставила ее на середину магазина, пусть, мол, все тебя видят, будешь знать, как со старшими разговаривать. И понеслось! Очередь с восторгом переключилась на то, какие ужасные сейчас пошли дети, и совершенно позабыла про Акимовну. Но Светка с тех пор каждый день вспоминала ее лицо, когда она обернулась и посмотрела на нее веще-зловеще: погоди, ягодка, еще не вечер.

И вот обещанный вечер наступил. За спиной были воры, а впереди – мертвая мстительная старуха. Сердце ужасно колотилось: ТУК-тук, ТУК-тук… или нет, это в пустом подъезде тяжело отдавалась чья-то поступь, причем один шаг звучал гораздо громче другого. Светка вся затряслась, почему-то она была уверена, что шаги направляются сюда, и нужно срочно спрятаться, пока ее не нашли и не задушили. Замирая от страха, она скользнула к вешалке и зарылась в вонючие тряпки, для верности потянув на себя стеклянную дверь. Теперь, если воры специально не полезут сюда, им будет трудно обнаружить спрятавшегося ребенка. Может, и Акимовна не догадается? А шаги тем временем поднялись на второй этаж и остановились прямо перед квартирой.

- БОММММ!!!! – жуткий скрежет раздался откуда-то из комнаты, и вместе с ним дверь распахнулась, очертив темный силуэт на пороге. – БОМММ!!!! БОМММ!!!

Светку как будто сначала всю изнутри ошпарили кипятком, а потом так же внезапно заморозили. Страх был таким сильным, что если бы она не вцепилась в старое пальто - наверняка бы упала. К счастью, похолодевшие пальцы свело судорогой, и они отказывались разжиматься.

Несколько долгих секунд утекли, прежде чем до помраченного детского сознания дошло, что это часы. Чертовы часы с кукушкой, которые пробили полночь. Здесь у многих были такие, и у Светки в квартире тоже висел домик с гирьками в виде шишечек, которые отец заводил каждый вечер.

Тень на пороге качнулась и втянулась внутрь – высокий, грузный мужчина в милицейской форме вошел, подволакивая ногу. Милиционер... Слава тебе, господи, с перепугу еще и не такое померещится. В темном коридоре он остановился и осмотрелся, оглядывая помещение. Потом крякнул, снял фуражку и повесил ее на вешалку - голова у него была почти лысая, только редкий седеющий пушок красовался на макушке. Потертая милицейская форма была заношена настолько, что даже лоснилась на животе, поблескивая в свете торшера, освещавшего комнату. Он прошел совсем рядом, едва не задев плечом дверь, за которой пряталась Светка.

- Что ж, Людмила Акимовна, будем оформляться...

Светка приникла к маленькой щелке между косяком и дверью, жадно всматриваясь в полутемную комнату. Обстановка была скудная, если не сказать убогая – ободранные стены, старый сервант с заплесневелым сервизом, да диван, из которого торчали пружины. Все это было неопределенного цвета и отчетливо пахло нуждой и старостью. А посреди комнаты, на четырех табуретках, лежала их родная, полированная доска от шкафа, на которой упокоилась старая ведьма. Взгляд так и тянулся к ней, но Светка избегала смотреть в ту сторону.

Милиционер дохромал до журнального столика, положил на него папку и стал доставать какие-то листки, исполняя привычную процедуру. Его не смущало мертвое тело, он действовал привычно и машинально. Но стоило ему взять ручку, как в подъезде снова зазвучали шаги. На сей раз легкие и быстрые - цокающие, будто кто-то бежал на каблучках.

Так и вышло: входная дверь снова хлопнула, пропустив докторшу в мятом халатике. Интересно, Акимовна пролежала тут целый день и никому не была нужна, а теперь вот всем сразу понадобилась. Докторша не осматривалась в коридоре, она проскользнула мимо Светки, но, увидев милиционера, внезапно замерла на пороге комнаты. Минуту они смотрели друг на друга, и, похоже, совсем не были рады встрече.

- Яков Николаич? Быстро вы...

- Мы всегда точны, Лариса Иванна. Только что вы здесь делаете? Это наш клиент.

- Вы всегда так: наш клиент, наш клиент. А может, очень даже наш, я же не зря сюда через весь город ехала.

Докторша положила чемоданчик на диван, и тут стало заметно, что она очень устала. Плечи ее были сгорблены, движения суетливы, и даже черты лица как будто стремились сползти вниз. На вид ей было лет сорок. Рыжеватая, совсем не по возрасту короткая челка липла ко лбу, и нос немного смотрел набок, но все перевешивали замечательные голубые глаза, освещавшие лицо теплым и мягким светом.

- Зря, голубушка Лариса Иванна, зря. – Милиционер порылся в своих бумажках, достал какую-то и протянул докторше: - Вот, читайте, тут все написано. Как говорится, поздно пить боржоми.

Он осторожно присел на шаткую ручку дивана, стараясь не давить, чтобы не отломать ее окончательно. Торшер с грязным абажуром давал так мало света, что было удивительно, как при нем вообще можно читать, а теперь и милиционер загородил его собой. Огромная черная тень протянулась от его ног до самого порога.

Лариса Иванна не смутилась, обошла его, придвинулась к торшеру и углубилась в чтение, а Яков Николаич извлек из нагрудного кармана портсигар, уже достал папиросу, но потом посмотрел на покойницу и передумал.

- Да уж... – докторша положила лист на место и задумалась, сжав рукой подбородок. – Та еще характеристика...

Милиционер кивнул:

- Зря только время потратили. Сидели бы уже дома, чай пили перед телевизором.

Лариса Иванна досадливо отмахнулась.

- Покойной шестьдесят четыре года.

Шестьдесят четыре! Всего шестьдесят четыре! Светка была уверена, что Акимовне лет сто как минимум.

- И что?

- За шестьдесят четыре года много всего случается. Вы уверены, что в вашем заключении все точно описано? Ничего не упущено?

- Обижаете. У вас там, между прочим, не хуже учет ведут, и вы сами все прекрасно знаете. Лариса Иванна, я понимаю – время позднее, вы сюда специально ехали, устали. Но случай, увы, бесспорный, комар носа не подточит, так что я ее забираю.

- Да не бывает бесспорных случаев! Всегда, всегда, каждый случай можно оспорить!

- А нужно ли? – Яков Николаич прищурился и подошел к покойнице, всматриваясь в окаменевшее лицо. Светке сквозь щелку не было видно, что они там разглядывают, но она боялась даже пошевелиться, не то, чтобы приоткрыть дверь. – Посмотрите на нее, какая гнусная рожа. Она воровала белье с веревки, пачкала соседям двери и вела себя антиобщественно.

- Что вы такое говорите? Рожа... Зато она ветеран труда и даже висела на доске почета текстильного комбината когда-то в молодости.

- Лариса Иванна, какое это все имеет значение? Когда ты лежишь вот так, на доске, протянув ножки, тут не до демагогии. Один голый итог, и он, чаще всего, неутешителен. Смотрю я на людей, бывает, и думаю: ну все же у тебя было – руки были, ноги были, голова была. Что ж не жить-то? Чего не хватает?

- Мозгов им не хватает… - тихо отозвалась докторша, что-то писавшая в потрепанный журнал.

- Вот! Правильно! Взять хотя бы эту бабку - человек прожил жизнь, что ни богу свечка, ни черту кочерга. Шестьдесят четыре года! Да за такое время можно было горы свернуть, и еще раз БАМ построить, а от нее только в небе копоть, да злобища. Вот и померла, никому не нужная, и даже нам с ней возиться тошно. Как ей только кошки с собаками нос не отъели? – Милиционер снова присел на ручку дивана и все-таки достал папиросу. - Не возражаете?

Докторша неопределенно махнула рукой и он закурил. Терпкий дым поплыл по коридору, немного перебивая квартирную вонь, так что Светка даже обрадовалась.

- Вы все правильно говорите, Яков Николаич, только это в первом приближении: черное, белое, на первый-второй рассчитайсь! Кто знает, если вас поместить в шкуру этой бабки, может, вы бы не просто у соседей белье воровали, а топором их по головке гладили. Я вас не первый год знаю, и вы всегда так: наша и все! А ведь если покопаться, то можно узнать о Людмиле Акимовне много интересного.

Милиционер развел руками.

- Что вы рассчитываете там найти? Это простой человеческий мусор, такого добра у нас полные многоэтажки. И вы с каждым собираетесь возиться? Зачем создавать проблему на пустом месте, тратить время и силы на старуху, которая за шестьдесят четыре года никому не принесла пользы. Зря вы сюда приехали, для вас тут ничего нет.

- Ну как же... – Лариса Иванна пожала плечами и стала снова перебирать бумаги. – Что-то же точно есть, не может не быть...

Яков Николаич только усмехался. Она рылась в его бумагах, тщательно прочитывая каждое слово, выискивая что-то несомненно важное. Но с каждым листиком румянец на ее щеке, повернутой к Светке, становился все ярче, выступал, как алая гвоздика, которую вплетают в похоронный венок.

- Не может быть...

- Что я говорил?

Докторша была явно очень расстроена.

- Ну не может такого быть, я не первый год работаю и еще ни разу подобного не встречала!

- Все бывает в первый раз, Лариса Иванна, не расстраивайтесь. – Он подошел к докторше и дружески похлопал ее по плечу. – Поезжайте, я с ней сам разберусь. Все равно вы ничего не нашли, и не найдете.

И тут за спиной у Светки раздался шорох, заставив ее буквально облиться холодным потом. Тихий вкрадчивый звук, почти неощутимый. А потом что-то мягкое прошуршало по ногам, как перышком коснувшись кожи - в открытую дверь вошла Пятнашка. Где же она была? Еще днем Светка видела ее, сжавшуюся в уголке на площадке третьего этажа, а вечером ее уже не стало, как и других зверей Акимовны. Когда выломали дверь, то их всех выгнали на улицу – кому они нужны, убогие?

У Пятнашки не было глаза – его выкололи мальчишки. Динка была какая-то облезлая, и все время лаяла, сводя с ума соседей. Два серых полосатых кота лишились хвостов и ушей по зиме – Акимовна всегда подбирала всякую рвань, возилась с ними, лечила оторванные ноги, отмороженные уши, а потом водила по округе на веревочке:

- Возьмите собачку! – но редко кто отзывался. Ее звери, как и она сама, были косые, кривые и некрасивые, и смотрела она с ненавистью. Ребятишки кидали камни в окна на втором этаже, когда видели на подоконнике ее кошек.

- Фу, уроды!

И тут вдруг они вернулись. Ночью, когда весь подъезд уже спал. Оглянувшись назад, Светка увидела, как они заходят в квартиру серой шеренгой, и, не отвлекаясь на спрятавшегося ребенка, проходят сразу в зал. Сначала Пятнашка, потом Динка, потом еще какие-то кошки и собаки, которых она даже не знала. Их было так много, что они быстро заполнили собой комнату к бесконечному удивлению присутствующих должностных лиц.

- Это еще что за ерунда? – Яков Николаич затушил папиросу, разглядывая зверей, рассевшихся вокруг покойной, глядя на них серьезно и строго. Никто не лаял и не мяукал, они просто сидели и смотрели, и с каждой секундой на лице Якова Николаича росло беспокойство. А Лариса Иванна открыла рот и прикусила указательный палец, словно пытаясь зацепиться за какую-то мысль, которая вилась вокруг, да на ум не шла.

- Зачем они пришли?

- Не знаю, жрать хотят, наверное. Дверь в подъезд закрывать надо, между прочим. Кыш, пошли отсюдова!

Никто даже не пошевелился. Глаза зверей поблескивали в тусклом свете, но не было в них извечного страха. Как будто они пришли сюда, и находятся в полном своем праве, несмотря на то, что хозяйка лежит мертвая и больше в них участия не принимает.

- Кыш! Пошли вон отсюда! Помещение опечатано! – милиционер помотал головой, как будто отгоняя наваждение. А Лариса Иванна вдруг хлопнула себя по лбу и рассмеялась.

- Ну конечно, вот оно! В ваших бумагах все хорошо написано, и я верю, что покойная была порядочной сволочью, но вы же видите этих зверей - они здесь сидят, а могли бы сто раз умереть на улице! Я говорила вам, не бывает бесспорных случаев! А вы: «наша, наша...»

- Знаете, Лариса Иванна, это уже слишком. Это помойные кошки и собаки, кого они интересуют. Вы еще плесень в ванной посмотрите, и сделайте заключение, что покойная была милосердна к микроорганизмам!

- И это тоже, - какая же замечательная улыбка была у этой усталой докторши! – Именно потому, что они никого не интересуют! Именно поэтому! А ведь каждый из них – это жизнь и душа живая. Сколько их гибнет на улицах, никто и не оглянется! Понимаете, Яков Николаич, если бы она была святее папы римского, но мимо их беды прошла, - я бы вам ее отдала. Вот просто чтобы приятное сделать к празднику. Но сейчас не могу, уж простите, у нас своя статистика.

Она отошла к столу и стала что-то торопливо строчить прямо на милицейских бумагах, а потом шлепнула маленькой печатью, как на рецепте. Светка видела такую у матери.

- Э-ээээ, вы что мне тут пишете? – спохватился Яков Николаич, - вы же не собираетесь принимать всерьез этот цирк зверей?

- Еще как собираюсь! Не могу не принять – у меня инструкция. Наша она, Яков Николаич, наша! Сами видите, никаких бумаг не надо. – Она захлопнула чемоданчик, подскочила к окну и крикнула вниз, во двор: - Ребята, поднимайтесь! Забираем!

Два дюжих фельдшера в белых халатах прогремели по коридору мимо Светки. Они похабно перешучивались и совершенно не обращали внимания на протесты Якова Николаича. И-и-и, ррраз – покойница лихо плюхнулась на носилки, как мешок с картошкой. И-и-и, два – носилки оторвались от земли и поплыли к выходу мимо молчавших зверей, оторопевшего милиционера и все еще улыбающейся докторши.

Они покинули помещение, стукаясь о косяки и продолжая ржать над каким-то анекдотом. Докторша поспешила за ними, и вслед за ней потянулись кошки с собаками. В пустой комнате испуганно моргал торшер, и Светка подумала, что как только все уйдут, она пулей полетит наверх – пусть даже мать выпорет, лишь бы не оставаться тут одной.

Яков Николаич, так и забывший на вешалке свою фуражку, ушел последним. Он все пытался догнать носилки и забежать вперед, но бравые фельдшеры незаметно оттирали его в сторону. Квартира опустела, топот и гомон прокатился вниз, и эхом раскатилось по подъезду прощальное:

- Это самоуправство! Так и знайте, Лариса Иванна, я буду жаловаться!!!

Дедушка Ленин

Это было, кажется, в сентябре 1996 года. Совсем ранняя осень, настолько пахнущая летом, что не мудрено и ошибиться. Солнце стояло высоко, прогревая воздух от облаков до самого асфальта. И лишь изредка прорезали тягучую теплынь ледяные струйки – как испанские клинки они врезались в остатки лета, кромсая их на узкие лоскуты.

Эта крыша была лучше всех. С нее видно все: парк Горького, запущенный и заросший какой-то белой дрянью, кинотеатр «Луч», дедушка Ленин, неотступно смотрящий на беспредел, творящийся в парке с наступлением сумерек.

- Есть такой анекдот: когда решали, куда развернуть Ленина – к парку или горсовету, то сначала хотели, чтобы он смотрел на администрацию. Мол, в парке каждый вечер творится непотребство, негоже вождю на него взирать. И тут Ленин взмолился человеческим голосом, мол, паскудство в парке я как-нибудь переживу, а на паскудство в горсовете смотреть сил нет.

- Обкакались, поди, установщики от таких слов. – Ольга поднажала ладонью на горлышко, и бутылка «Портера» открылась с легким шипением. – Интересно, его все-таки снесут или нет?

- Нафига? Пусть себе стоит, он жрать не просит. Есть что-то ущербное в том, что люди мстят памятникам. В двадцатые годы памятники царям рушили, а теперь все повторяется: царей восстанавливают, Лениных сносят.

Светка с Наташкой сидели на вентиляционной шахте, наслаждаясь видом. Центр был как на ладони: Коммунальный мост, оперный театр, ряд железных ларьков на Перенсона. Фонтан перед оперным даже работал, хотя и был порядочно раздолбан – этим летом они нахлебались пива и скакали в нем, наводя панику на случайных прохожих. Было грязно, мокро, но весело.

По другую сторону моста притаился Краеведческий музей – как изящная старинная шкатулка, найденная в помойке, он все равно поражал красотой формы, несмотря на облупленную штукатурку.

- Он еще живой?

- Вроде да. – Наташка почесала в затылке. – Хотя ума не приложу, кто туда ходит.

- Не знаю, я ни разу не была. Хотя, наверное, интересно. Там должен быть мамонтенок Дима, ну и бабки музейные… мыши белые. А прикиньте, ведь было время, когда в музеи народ ходил.

- И в театры.

- И даже на стадионы. Помните, в Гвардейском парке коробку заброшенную? Когда я была маленькая, кразовцы там праздники устраивали. Парк был чистенький, скульптуры солдат на центральной аллее стояли целые, и танцплощадка работала. Блин, было же такое время, когда все работало.

- У меня отец туда ходил, и даже в каких-то соревнованиях участвовал. Победил или нет, я не помню, но было ощущение праздника: народ везде, музыка играет, шумно, весело. А сейчас танцплощадка разваливается, в сцене дыра, и в нее ссут постоянно – за километр смердит.

Все закивали, соглашаясь. Гвардейский парк – та еще помойка.

Где-то на правом по разбитым рельсам катились трамваи, погромыхивая на стыках. Или этот гром доносился сверху? Ольга подняла голову – тяжелые, неприветливые тучи быстро затягивали небо, напирая со стороны Покровки.

- Однако дождь собирается…

- Ща польет, зуб даю! Давайте отсюда двигать.

- А куда пойдем? На кафе денег нет.

- В одно секретное место. Гы… - Ольга допила пиво одним глотком и отшвырнула бутылку. – Ни в жизнь не догадаешься.

Дедушка Ленин был совершенно один. В иные дни возле него стоял чокнутый пенсионер с красным флагом, но сегодня переменчивая погода его спугнула. Поднявшийся ветер посрывал пакеты с деревьев и носил их вокруг памятника, как белых голубей. Небо потемнело, напряглось, словно тужилось, и вскорости первые капли зашлепали по постаменту.

- Какого лешего мы сюда приперлись? Я не вижу у него в руках зонтика…

- Ты с этой стороны зайди, еще не то увидишь.

Наташка обошла кругом - действительно, сам Ленин был бронзовым. Наверное. А постамент обшили чем-то вроде асбоцемента, чтобы походило на гранит. Но от недогляда он потихоньку разрушался, и со спины образовалась дыра.

- Посмотрим, что у него внутри?

Светка зацепилась руками за край дыры, и на носках прошагала по шершавой плите – все оказалось до ужаса просто. Вот только спрыгивать в темноту было некомфортно – мало ли что там может оказаться, да и туалетный запах не радовал.

- Шевели коготками, менты придут.

- Какие менты? Кому он нахрен нужен? В нем уже дыру проделали, и никто не пошевелился.

И Светка разжала пальцы, мягко спрыгнув вниз, на какие-то доски.

- А здесь ништяк! Прыгайте, не бойтесь!

Внутри было темно и тихо, и совсем ничего не видно. Днем, наверное, свет пробивался сквозь дыры в облицовке, а теперь, в налетевшей буре, стало совсем темно, хоть глаз коли. Внутренность Ленина скрывалась во мраке - сколько ни задирай голову, ничего не увидишь.

- Ты тут бывала?

Ольга кивнула, но кивка тоже никто не увидел.

Было дело. В мае, кажется. Я тусила по Центру в воскресенье – точно помню, что в воскресенье, потому что народу не было. Время вечер, темнеет, уже и не жарко – красота! Хожу, смотрю, как окна загораются, мне всегда кажется, что в чужих окнах хорошая жизнь.

Но возле магазина «Диета» привязались ко мне два придурка - такие, которые специально ищут, на ком бы зло сорвать. Два кабана лет по двадцать, пьяненькие, но с координацией. Языками, во всяком случае, хорошо шевелили. Идут за мной в шаге и цепляются, дерьмом поливают, ждут, пока у меня нервы сдадут. Я в игнор, но чую, дело плохо – не отстанут. А что, девка-малолетка, такую грех не отметелить. Иду я и думаю, что делать. Убежать – догонят, не орать же посреди улицы, в конце концов. Да и бессмысленное это занятие…

Прошли мы госпиталь, казначейство, стали переходить дорогу к парку, и тут за мной машина – прямо перед ними. Они тормознули, а я вдруг рванула, раньше, чем успела подумать. Ломанулась через парк, там уже на деревьях листья распустились, и в аллеях совсем темно. Думала, или потеряюсь в потемках, или к остановке на Луче выбегу - если повезет, то в автобус прыгну, а может там люди будут.

Бегу к Ленину и вдруг замечаю вот эту самую дыру. Краем глаза, задницей – не знаю чем, но я ее почуяла. Именно почуяла, а не увидела – что я там могла в потемках со страху увидать? Как взлетела – не помню. Сознание включилось уже здесь, когда я внутри сидела и от страха зубами клацала: вот дура, надо было убегать, зачем сама себя в ловушку загнала? Если они чухнут, что я здесь, мне кранты.

А они добежали до Ленина и закрутились на месте. Слышу, как ходят с той стороны, матерятся, а я даже дыхнуть боюсь. Сердце так колотится, что его, наверное, в Москве слышно. Потом вдруг рядом со мной: БАЦ! – бутылкой по постаменту!

- Тварь! Куда делась?!

И тут меня сплющило: «Дедушка Ленин, помоги, защити меня!» - как боженьку, блин, просила… Вспоминала, какая у меня звездочка была октябрятская – железная, с маленьким Лениным, и как я ее потом выменяла на пластмассовую с фотографией. Она мне гораздо больше нравилась. А потом я ее потеряла, когда мы в школьном дворе в ножички играли – дотемна искала, но так и не нашла. Из наших кто-то спер и не сознался. Еще бы – всем давали железные звездочки, а тут прозрачная, красивая, как в Кремле на башне.

Я аж прослезилась – стало жалко ту свою звездочку, и себя жалко, и страшно. Сижу и плачу, а дедушка Ленин отвечает пропитым басом, со стороны парка:

- Вы чего тут шакалите? Валите отсюда, ссули…

Я чуть не обделалась, а они поматерились да свалили – тогда еще дыра не такая большая была, в потемках не заметили. Вот. Остались мы с дедушкой вдвоем – он снаружи, а я внутри. Вылезать было страшно, вдруг эти двое поблизости пасутся, поэтому я решила подождать. И вот так, понемногу, мы с Лениным разговорились - ему ведь скучно здесь стоять в одного. Раньше хоть пионеры приходили, а теперь только сумасшедший дед, и тот не каждый день.

Я ему рассказала, что мать повесила на гардину ремень, специально, чтобы мне было стремно, когда кто-нибудь придет. Да много что рассказала, мы хорошо поговорили. Но самый прикол не в этом – я у него тогда двухкассетник попросила. Все чин по чину, мол, дедушка Ленин, раз ты меня спас, давай уже доводи до ума. Мне позарез необходим двухкассетник – я тогда смогу в ларьке кассеты брать и дома переписывать.

Сказала и сама подумала: ничё я наглая! Даже неудобно стало – дедушка мне жизнь спас, а я про двухкассетник. В общем, я вылезла, и еле-еле на последний трал успела, а то бы только к утру домой явилась. Я и так думала, что мать мне голову оторвет, но захожу домой – темно и тихо, предки спят уже. Я как мышка, шмыг в свою комнату, разделась и в кроватку, типа всегда тут была – а сон не идет. Лежу в кровати, глазами лупаю, и тут вдруг замечаю на письменном столе... стоит, отсвечивает гладкими боками. Свет фонаря в окно падает, и он… аж светится.

Думала, у меня крыша поехала. Щупаю, трогаю, а сама не верю – у меня и вдруг двухкассетник! «Пионер»! Колонки – во! Ручка громкости круглая, большая, ездит плавно, а когда включишь, то огоньки по всей панели мигают. Я его обняла, и не помню, как уснула, а наутро мать угорала, что я с магнитофоном в постель завалилась.

Два дня я была на седьмом небе, а потом его продали, как вещь какую-нибудь. Моего «Пионера»! Его отцу выдали на заводе под зарплату, и началось как всегда - деньги нужны, надо что-то есть… ля-ля-ля… Два дня он был моим, всего только два дня. Но ведь был же!!! Дедушка Ленин мне его дал.

Все молчали, придавленные услышанным. Снаружи вовсю поливало, дождь колотил по постаменту, но внутри было тепло и сухо. Дедушка Ленин молчал.

Наташка решила заговорить первой:

- Дедушка Леееенин! Ты нас слышишь? О, как звук отдается – да он наверняка пустой! Постучать бы ему железной палкой по голове, было бы звону!

- Тебе бы железной палкой постучать, тоже бы зазвенела.

- Не-а, раздался бы просто хруст и чвяк. Ничего интересного. Так значит, дедушка Ленин пустой, как все идеалы. Увы, увы…

- Ты что-то хотела спросить? Так спрашивай.

- Эээээ….мммм… - Наташка задумалась. – Скажи, дедушка, а я метро увижу?

- Гыгыгы, увидишь – твой правнук придет туда с фотографией и скажет сквозь слезки: «Бабуля, ты хотела это увидеть!»

- Ага, все жители Красноярска, которые хорошо себя вели при жизни, после смерти попадают в метро!

- Не думаю, что на наших кладбищах так глубоко копают… - Светка встала в самую середину, чтобы памятник уж точно услышал. - Дедушка, а когда все снова станет целым?

- Чё?

- Посмотри вокруг – мы живем как на поле боя. Вернее, на поле боя, который давно закончился: все разрушено, воняет трупами, и только кости хрустят под ногами. Когда-то ведь кинотеатры работали, на стадионах были люди, колесо обозрения в парке крутилось, даже паровозик игрушечный ходил. А теперь только железные ларьки, двери и решетки на окнах. Дедушка Ленин, двухкассетник, он всем нужен, но мы же не будем мелочиться, правда? Я хочу, чтобы у нас было что-то новое, а не только обломки старого. Чтобы строили, а не ломали. Нового хочу!

В полумраке к ней протянулись руки. Девки обнялись за плечи и встали голова к голове:

- Хотим неоновые огни, и фонтаны. И чтобы чисто на улицах, и фонари везде горели! И красивые дома, и магазины как за границей!

- И кафе! И везде иномарки!

- И двухкассетник!

Дедушка Ленин молчал и слушал.

- Нормально мы зажгли. Хотя глупо у него просить двухкассетники, он сам всю жизнь с протянутой рукой…

Наташка покачала головой и зябко поежилась под модной спортивной кофтой. Дедушка Ленин смотрел куда-то в светлое будущее, и никакого участия в них не принимал. Небо очистилось, стало нежно сиреневым, на его фоне бронзовый профиль вождя выглядел мягче, или так казалось после задушевного разговора.

Дождь закончился, оставленные им лужи маслянисто поблескивали на асфальте. Пахло водой и бензином, вечерняя свежесть незаметно легла на город, обняла нежно, погладила по голове, и даже дышать стало легче. Редкие фонари у здания администрации еще не зажигались, но и без них было понятно, что день окончен. По Миру с ревом пролетел какой-то лихач на посаженной девятке. Дебил.

Ольга хлопнула себя по лбу:

- Блин, забыла напрочь: вон там, за сквером Сурикова, дом строят. Оцените момент – не ломают, а строят, причем крутой дом, сразу видно – как в Европах. И прикиньте, новый! Совсем новый! Пошли позырим?

31 августа

Снег, мокрый снег с дождем и ветром, несущим не красивые желтые листья, а мусор и старые пакеты. Темнеет, хотя еще только седьмой час. Виталий вышел из автобуса и поднял воротник, но холод мгновенно проскользнул под куртку и растекся по спине. Мимо него зашлепали по лужам чужие люди, оставляя брызги на брюках. Неприятно. Он давно забыл про общественный транспорт, но сейчас машина была в сервисе, и ему пришлось ехать с работы на автобусе. Промозглая октябрьская погода покрасила все в серый цвет, яркие стены пятиэтажек полиняли, голые деревья почти слились с небом, и падающая с неба жижа окончательно стирала разницу. Редкие фонари, отражающиеся в лужах, темные пятна людей в сумерках – вот и все признаки жизни. Давно он здесь не был, наверное, с тех пор как купил свою первую машину. Странно, он до сих пор жил в родительской квартире, но совсем не посещал окрестные дворы. Помнится, вон там, в садике, он впервые попробовал сигарету, прячась в детской беседке от придурковатого сторожа, и, стоило ему проглотить вонючий дым, как пацаны хлопнули его по плечу и просипели в ухо: «Мамка идет!». Виталька тогда едва не наложил в штаны и наглотался едкого дыма. Начало было положено. А вон там, в подвале пятиэтажки, было совершенно особое место. Виталий даже замедлил шаг, высматривая вход. Там было их с Дэном логово, где они правили миром. Они открывали железную дверь, забирались внутрь, ставили музыку и бесились, играя на воображаемых гитарах. Или наоборот, сидели в темноте, задумчиво попыхивая сигаретами. Казалось, что в те годы всегда было лето, хотя Виталий точно помнил, как жался к трубе отопления в январские морозы, и как отряхивал снег с шапки, заходя туда зимой. Но в том мире не могло быть зимы, слякоти и темени, в том мире у них всегда было дешевое пиво и сигареты, и батарейки на двухкассетном «Панасонике» никогда не садились. Ему вспомнилось 31 августа, тот самый день, когда Дэн обрезал рукава у «арийской майки»: он был весел, много смеялся и притащил новую, умопомрачительную, по его словам кассету. Солнце лилось в подвальное окошко, щедро выплескивая радость уходящего лета. Пахло сухой землей, травой, и еще чем-то непонятным, но восхитительным. А потом начался дождь, и они закрыли раму, слушая, как по стеклу барабанят крупные капли. - Последний летний дождь, - заметил Дэн, - завтра осень. Виталий остановился, глядя на знакомый спуск. Ему захотелось подойти и посмотреть, но если раньше мусор и разбитые бутылки его не смущали, то теперь характерная вонь заставила его отпрянуть. Он бы так и пошел домой, если бы в свете фар проезжающей машины вдруг не увидел на подвальной стене полинялый рисунок. Дверь. Дверь в лето, которую он нарисовал двадцать пять лет назад коричневой половой краской.

После дождя воздух очистился, и они распахнули окно, впуская свежесть, затекавшую густыми струями. Она наполняла собой тесное помещение и кружила им головы. Сладковатый запах озона щекотал ноздри и звал за собой, в лето, навстречу приключениям. Дэн сунул в карман ту самую кассету и тщательно затушил бычок: - Раз уж ты не взял мафон, то айда гулять! Лето на улице! – он выскочил наверх, предоставив Виталику закрывать дверь. Виталик огляделся и потянул на себя тяжелую железяку, он не знал, что видит это место в последний раз. А на улице действительно было лето. Дождь прошел, и словно не было его – в полчаса лужи впитались, и снова яркое синее небо повисло над ними, отражаясь в стеклах проезжающих автомобилей. Чудесный день, жаркий, пахучий, с прохладой в темных дворах и мутноватым пивом в стаканчиках. Стоило только задрать голову, чтобы по уши погрузиться в ослепительную синеву, жадно хватая ртом воздух. К вечеру жара спала, здания окрасились розовым, и вода в Абаканской протоке приобрела багровый оттенок. Они вышли на Коммунальный мост, чтобы поплевать в воду, а навстречу им двигалась взбудораженная толпа футбольных фанатов, шедших со стадиона. Собственно, Виталя потом так и не мог вспомнить, что случилось. Он помнил себя, стоящего на мосту, помнил раскинутые руки Дэна в полете и его тело внизу на асфальте. А потом он как-то перенесся вниз и видел, как розовые полосы на небе отражаются в его глазах. Назавтра была осень. Долгие моросящие дожди, холод и туман, наползавший с реки, заняли город. Их с Дэном город. И Виталя не мог оборонять его в одиночку, все, что он смог - вернувшись с похорон, взять магнитофон, сигареты и чекушку «Командора Резанова» и пойти в подвал. Ему казалось, что стоит включить музыку, закурить сигарету и Денис придет, сядет напротив, и снова можно будет молчать долгие часы, ничего не говоря друг другу. Он толкнулся в дверь, но она не подалась. Над обрезком железной трубы, служившей ручкой, красовался свежий сварочный шов. Виталя толкал дверь, пинал ее, колотил палкой, разбил об нее бутылку, но все напрасно. Дэн исчез вместе со всем его миром, и идти ему было некуда. Вечером он принес банку краски, оставшейся от полов, и нарисовал рядом другую дверь. За этой дверью был его лучший друг, и все самое классное, что было в его короткой жизни. Первое время он часто туда ходил, тыкался лбом в стену, разговаривал с Дэном, рассказывал ему, что происходит в мире. Миха поступил в универ на китайское отделение и скоро уедет в Китай на стажировку, Ленка стала гулять с гопником Юрой, Iron Maiden выпустили новый альбом с левым чуваком вместо Брюса и это просто отстой. А потом все как-то наладилось: институт, новые друзья и новая жизнь. В армию он так и не сходил, но постригся примерно на втором курсе. Сам, просто чтобы не ходить как придурок. О Дэне он вспоминал все реже, и музыку слушал только в машине, когда ехал один. И вот теперь вспомнил. - Привет, брат… - Виталий спустился по загаженным ступенькам и тихонько коснулся пальцами нарисованной двери. – Долго мы не виделись. Облупленная коричневая краска шелушилась под пальцами. Он провел ладонью по косяку и ощутимо надавил в том месте, где некогда нарисовал ручку. Дверь скрипнула и подалась…

Внутри было светло. Сквозь открытое окно лился свет, в котором кувыркались пылинки. Знакомый запах пыли, травы и нагретой на солнце земли ударил в ноздри. Виталий ступил на пол и услышал, как под его ногами заскрипели остатки деревянного ящика, который Дэн положил на пол. Неужели они еще не сгнили? Подвал был точно таким же, как и тогда: ряд пустых жестяных бочек вдоль стены, трубы с размотавшейся теплоизоляцией, накрытый клеенкой самодельный стол из тех же деревянных ящиков. Виталий подошел к столу – клеенка была чистая, словно ее недавно протирали. И да, она была та самая, в оранжевые шишки. Возле стола на своем привычном месте стояла консервная банка, из которой кто-то заботливый вытряхнул старые бычки. Неужели за двадцать пять лет здесь не скопилась пыль и грязь? Издалека донесся звук грома, и только тут до Виталия дошло, что из распахнутого подвального окна на него смотрит лето. Он вошел в этот подвал из холодного октябрьского вечера, а пустая створка была распахнута в жаркий июльский полдень. - Мафон взял? Виталий резко обернулся и едва устоял на ногах. Из темноты подвала прямо на него вышел Дэн. - Гроза будет. Душно очень. Дэн достал из кармана мятую пачку «Русской тройки», щелкнул по ней пальцем и вытянул сигарету. Он стоял совсем близко, и Виталий чувствовал его запах – сигарет, дешевого лосьона для бритья и нестиранной футболки. Длинные русые волосы Дэна были зачесаны в тощий хвостик, на щеках и шее красовались прыщи, а через бровь к уху тянулся тонкий шрамчик. - Видел? – он повертелся перед Виталием, демонстрируя обрезанные рукава. – Так круче, бицуху видно. Нра? Виталий кивнул, не будучи в силах что-то сказать. А Дэн закурил и внимательно посмотрел на подоконник: бум! Первая капля упала с потемневшего неба. - Последний летний дождь. Завтра осень. Он закрыл окно, и некоторое время смотрел, как капли колотятся о стекло все чаще. А Виталий стоял, онемев, и просто впитывал в себя присутствие друга. Невероятное ощущение счастья, смешанного с болью, затопило его и лишило возможности соображать. - Дэн… Дэн… Дэн… - Ты чего? Дэн затушил сигарету и присел на корточки, ковыряясь в рюкзаке. - У меня тут такое есть! Витал, тебе хана, твоя крыша улетит в тундру. Я в ларьке слушал, и чуть не обоссался там же. Это чума, братан! Это вынос мозга, это массовое убийство, это просто жесть! Это Judas Priest “Painkiller”! Забудь все, что ты до этого знал и слышал! В руках Дэна мелькнула кассета. - Я не понял, ты чего как неживой? Заранее кони бросил от восторга? Где мафон-то? Витал? А Виталий внезапно понял, что сейчас зарыдает. - Братан, ты чего? Братан? Тебе плохо, что ли? Ты не молчи, епт… - Дэн, это ты? Неужели это ты? Дай потрогаю… – Виталий схватил друга за руки, за футболку, потрогал даже хвостик с аптекарской резинкой. Это был Дэн, он выглядел как Дэн, он говорил голосом Дэна, он пах, как Дэн. – Дэн, слушай, ты друг мой, самый лучший, у меня такого друга больше никогда не было. Я ведь тебе так и не сказал тогда… Блин, да ведь только здесь, вот в этом сраном подвале я и был счастлив. Я был самим собой, а потом это все херня такая... - Ты совсем поехал? Чего ты меня лапаешь? Почему мафон не принес? Виталий сел на деревянный ящик, обхватив голову руками. - Мудак ты Витал, я такой альбом добыл, а слушать не на чем. Виталий достал из кармана телефон, нашел поиском Painkiller и нажал на пуск. Раздалось легкое шипение, словно его старый «Панасоник» мотал пожеванную ленту, а потом в подвал ворвалось знаменитое барабанное соло Скотта Трэвиса. Дэн замер, сидя у стола на корточках, пальцы его слегка подрагивали, острый кадык ходил вверх-вниз. Он был весь внимание, он впитывал музыку всем своим существом. Виталий никогда не умел так слушать. Он, сорокалетний мужчина в рабочем костюме, сидел на деревянном ящике в подвале и плакал. А за окном катился ослепительный летний день.

Апрель и пуля

Когда горизонт перестал прыгать, дома и деревья постепенно встали на место, а звонкие удары сердца больше не оглушали, Дашка вытерла лоб, бросила ружье и уперлась ладонями в коленки.

- Чего ты ее кинула, как мусор? – Макс бережно поднял винтовку и провел ладонью, счищая грязь. Буро-красная глинистая смесь осталась на его руке. – Ну и грязища…

Апрель выдался теплый. Снег стаял, и теперь впитывался, превращая землю в жирное месиво. Пустырь за роддомом напоминал поле боя после танковых войск – еще по осени там прошла строительная техника, оставив рифленые лабиринты. Зимой они замерзли, теперь оттаяли и уже поперек них легли путаные дорожки следов.

Бетонные плиты, сложенные кучкой, давно приметила Ева. Когда солнце стало шпарить вовсю, на них стало прикольно сидеть. Никто не видит тебя и не трогает – делай, что хочешь. А еще они светло-серые, и рисуй по ним хоть мелком, хоть фломастером.

Дашка сдвинула на затылок вязаную шапку и расстегнула воротник куртки. Холодный воздух струей хлынул на вспотевшую кожу, и сразу в голове всплыл голос матери:

- Простынешь!

Да, простынет! Заболеет и умрет. Дашка улыбнулась яркому небу злобно-весело и повернулась к Максу и Еве.

- А мы ведь сделали это! Мы крутые!

Учебная винтовка ТОЗ-8, в простонародье именуемая мелкашкой, до сегодняшнего утра стояла в оружейной комнате у трудовика, по совместительству военрука. Максу даже как-то пришлось из нее пострелять на уроке НВП. Впрочем, он это смутно помнил. А теперь она лежала у него в руках, и он чувствовал пальцами ее волнующую тяжесть.

- Только это… она, наверное, холостыми заряжена.

- В смысле?

- Я не знаю точно.

Макс шмыгнул носом и попытался переломить винтовку, чтобы открыть магазин. С первого раза не вышло. Он попробовал еще раз – ружье клацнуло и подалось, показав какой-то патрон. Какой? Этого Макс не знал, военную подготовку он обычно прогуливал. Стало как-то не по себе, тяжесть спустилась из горла в грудь и руки, сразу ставшие слабыми.

- Мы это… на уроке стреляли вроде холостыми. Данилыч говорил…

Он выковырял патрон и поднес к лицу, повертел для верности и пощупал со всех сторон. Хрен его знает.

- То есть мы ее сперли просто так? В руках подержать? Зашибись!

Дашка сползла по плите, села на корточки и натянула шапку на лицо. Тонкие ее пальцы с облезлым черным лаком впились в волосы. Ева тоже занервничала.

- Ребят, а без патронов совсем никак? Я не могу домой возвращаться.

- Да не строй ты из себя дуру, как ты стреляться будешь без патронов?

- Может, камушек положить или копейку?

- Какую копейку??! Дай сюда! – Дашка выхватила патрон у Макса, вставила его на место и закрыла магазин. Винтовка была непривычно тяжела, и обращаться с ней было неудобно. Неловко покрутив ее в руках, она взялась за дуло и заглянула внутрь:

- Вот она, смерть, отсюда вылетит.

Ева всхлипнула:

- Курт, наверное, тоже так смотрел в дуло.

Под курткой у нее лежал замусоленный экземпляр «Российской музыкальной газеты», тот самый с большой статьей. Ева не хотела с ним расставаться – думала, что когда ее найдут, то найдут и статью про Курта. Так будет правильно.

Дашка же промолчала и только сердито зыркнула – такое ощущение, что ей все равно, как и куда смотрел Курт в свои последние минуты. Еву это задело.

- Блин, я не достаю…

Дуло во рту – стремное ощущение: холодное, твердое, ужасно неудобное, оставляет на языке противный привкус. А главное, рукой до курка не достать. Дашка болтала пальцами в воздухе и с каждой секундой свирепела все больше:

- Дерьмо шобачье! Тьфу…

Она отставила винтовку в сторону и стала снимать ботинок. Онемевший Макс смотрел и не знал, что сделать. Но разве не за тем они сюда пришли со свечками, магнитофоном и бутылкой «Монастырки»? Он специально купил новые батарейки, чтобы врубить Smells Like Teen Spirit в последний раз. А Ева ушла из дома и хлопнула дверью, обматерив отца. Но это должно было стать неважным уже сегодня вечером.

Дашка развязала шнурки, вытащила ногу и стянула носок. Холодный воздух обхватил розовую ступню, а солнечное пятно, напротив, дохнуло теплым. Это было приятно, и Дашка поболтала ногой в воздухе, чему-то беспричинно радуясь. А ведь тикают последние ее минуты. Нет, даже секунды! Сейчас она пристроит винтовку обратно, нажмет на курок и отправится к Курту, играть в его небесной супер-группе. А эти двое пусть сами разбираются…

Небо было синим, до рези в глазах, до боли в груди. На лысых еще тополях орали птицы, и от земли пахло сладким. Издали было слышно, как проносятся троллейбусы по проспекту, и это радовало. Дашку сегодня радовало почти все, если не считать истории с ружьем. Нет, конечно, Курт застрелился из винтовки, но в их ситуации это немного проблематично. Можно было найти что-то попроще, если бы не Ева со своими стенаниями, что все должно быть в точности так, как сделал Курт.

Интересно, это больно? В газете писали, что он умер мгновенно, хотя откуда они могут знать? Больно было Дашке, когда она узнала о его смерти. Больно было Еве и Максу, и, наверное, тысячам других подростков – у них отняли что-то очень важное. Купленная в киоске газета разорила их жизни, как кошки разоряют птичьи гнезда. Будущего нет, вокруг разруха и железные ларьки, а по ночам постреливают. Совсем не за что держаться, совсем…

Дашка нашарила пальцем курок и снова обхватила дуло губами. Противно. Непонятно где эта винтовка валялась, и куда ее совали до этого. Черт! Живот скрутило. Надо быстрее, не хватало еще тут обосраться. Дашка сделала глубокий вдох и дернула ногой вниз.

- И чо? Оно вообще не работает?

- П-п-ппредохранитель… - прошелестел полуобморочный Макс. – Надо снять предохранитель. Ты подожди, я хоть магнитофон включу и.. выпить надо же. И это… патрон у нас один на всех.

- Ну вставайте, голова к голове, будем вместе стреляться!

- Да чего ты психуешь? Кто виноват-то? Тебе кто-то должен был патроны принести?

Справедливо. Дашка села и задумалась:

- Может, потом? Найдем нормальные патроны, чтобы точно боевые, ну или там попроще как-то, таблетками…

- Нет! – завизжала Ева, - Мне домой нельзя! И вообще Курт застрелился, и мы так должны!

- Да ничего мы не должны!

- Да заткнитесь вы обе! – Макс достал из кармана пачку и закурил, - у Женькиного отца есть ружье, он охотник. Раз есть ружье и патроны должны быть.

Он подбросил в руке так и не открытую бутылку «Монастырки».

- Мы ему бакшиш, он нам патроны. Все по-честному.

Дашка помолчала некоторое время, обдумывая слова Макса. Звучало очень разумно, все лучше, чем этот цирк с конями и единственным патроном.

- А еще у Женьки теперь компьютер есть. Спектрум.

- Гонишь.

- Ни фига. Он к телеку подключается, а кассета с игрой – к магнитофону. Вся эта хрень как-то соединяется и можно играть. У него четыре игры есть, прикинь.

Макс завистливо присвистнул, компьютер – это вещь! И целых четыре игры! Блин!

- А пошли к Женьке, заодно и на уши присядем: ля-ля-ля, дай поиграть… Вроде и повод есть.

Дашка подобрала с земли носок и стала обуваться.

- Вы посмотрите на себя. Вы только на себя посмотрите…

Макс и Дашка обернулись к Еве.

- Курт говорил нам правду, он понимал, что так жить нельзя, это не жизнь. Посмотрите вокруг: это безнадежно! Все умирает или уже умерло, и мы, как насекомые, копошимся на развалинах. А дома пять мешков сахара и больше ничего… - ее голос сорвался и стал неустойчиво тоненьким. – Мать бражку поставила. Меня все это достало, я больше не могу. Дайте мне это ружье!

- Дайте!

- Ну бери, раз так, оно в шаге от тебя стоит.

Ева заплакала, затопала ногами и завыла. Ее прекрасный принц, ее Курт ускользал от нее на серебристом облаке. Бессильная, одинокая, обычная – она даже не могла дотронуться до винтовки, хотя столько сил ушло на подготовку. Она так мечтала о произведенном впечатлении, думала, как содрогнется их рабочий район, когда на пустыре найдут троих застрелившихся детей с портретом Кобейна. Как будут плакать, как будут хоронить и обсуждать – они умерли за правду! Такие же юные и прекрасные, как Курт.

Макс неловко потоптался и обнял Еву. Потом подошла Дашка. Они стояли тесным коконом под жарким апрельским солнцем, пока не затекли ноги.

- Ладно, хватит, у меня болото под курткой. Пошли до Женьки, развеемся, поиграем. Ев, не реви, ты играть будешь! Честно. Мы с Дашкой тебе уступаем.

Он пихнул Дашку в бок и та закивала.

- Действительно, не мокни. Пошли, компьютер это круто! Это нереальный крутяк, вот увидишь! Давай, шевели подштанниками, потом поноешь.

Подталкивая Еву в спину, подростки побрели прочь. Сначала медленно, потом все быстрее. Потом Макс забежал вперед, повернулся к девчонкам лицом и стал что-то рассказывать, возбужденно размахивая руками. Солнце шпарило как сумасшедшее, нагревало серые бетонные плиты, исписанные текстами «Нирваны», изрытую следами землю и забытую винтовку.

Клад

Зима шла на убыль. Снег покрылся толстой черно-серой коркой, осел и стал напоминать прыщавые физиономии призывников. Но если копнуть, там, в глубине, он был таким же чистым, как в ноябрьский день, когда выросли первые сугробы.

Кто-то вышел рано утром во двор и рукой начертил через всю детскую площадку: "Настя, ты самая красивая!" Белоснежные буквы на грязном фоне - небесные дороги с замерзшими канавками от пальцев притягивали взгляды. Хорошо этой Насте - вздыхали женщины, а мужчины улыбались и вспоминали юность, своих Насть и глупости, творимые ради них.

Юрик шел по следу. С самого утра он был занят - наскоро хлебнул чаю с печенюшкой и выскочил на улицу искать Клад. Знаки не лгут, нужно верить миру и идти по следу, никуда не сворачивая. И будет тебе счастье.

Об этом Юрика проинформировал листок в клеточку из обычной тетради, невесть как попавший к нему в портфель. Он долго изучал его на просвет, стремясь разглядеть оставленные оттиски - а вдруг это из Дашкиной тетради? И внутри него словно загоралась лампочка.

Первый знак ожидал его прямо в подъезде: из почтовых ящиков торчали утренние газеты, и в глаза Юрику бросилась передовица: "Гигантский изумруд, найденный на Урале, украден из хранилища!" Вернее, в глаза бросилась та часть свернутой газеты, где было слово "изумруд". Все ясно, яснее некуда - и Юрик двинулся в указанную сторону.

"Изумруд" - обычный ларек, торгующий выпивкой и шоколадками. Там отпускают пиво в кредит, и в любое время дня и ночи можно встретить местных ханориков. Но в утренние часы там обычно бывало тихо.

Юрик подошел к "Изумруду" и, почтительно присвистнув, уставился на припаркованную иномарку - тонированный "Фольксваген". Крутая тачка!

- Нравится? - усмехнулся мужик в кожанке, загружая ящик водки на заднее сиденье. Восхищенный Юрик не нашел слов, только показал большой палец. От всей души и без задней мысли.

- Лови, - мужик неожиданно кинул в него пачкой "Мальборо". - Вырастешь, тоже такой себе купишь.

- Дядь, а где ты столько денег взял?

- Клад нашел, - подмигнул мужик, - там, где радуга кончается.

Клад! Там где "Радуга"! Юрик точно шел в правильном направлении.

"Радуга", бывший магазин радиотехники, а теперь комиссионка. Юрик шел и думал, что же будет в этом кладе: лучше бы деньги. Первым делом он купит матери шубу. Нет, лучше видик с телевизором - будет брать кассеты и показывать за рубль с носа. Тогда и шуба будет, и все остальное.

Юрик осмотрел пачку - настоящий "Мальборо". Он еще не курил, но за нее можно выменять что-нибудь хорошее, это стоящая вещь. Но точно не клад.

У входа в комиссионку было шумно. Били вора - ногами, сумками, собачьим поводком... чем придется. Он валялся в грязи и не делал попыток встать, видимо, не впервой. Юрик пристроился поодаль и стал смотреть: выплеснувшаяся ярость ясно говорила, как сильно каждый из этих людей хотел бы что-то взять из комиссионки. Но взял только этот парень, и теперь они его топтали.

- А вон и подельник его!

Вопль вырвался из общего гвалта и достиг ушей Юрика. Толпа вдруг обернулась и уставилась десятками глаз. Юрик напрягся и вдруг почувствовал, как ноги отрываются от земли - кто-то сзади схватил его за шкирку.

- Пусти! - Юрик брыкался и сучил ногами. Пальто угрожающе трещало. - Пусти, сука!

Шлеп! На асфальт упала пачка "Мальборо", и толпа торжествующе взревела:

- Вор!!!

Юрик испугался до остановки дыхания. Дернулся, крутанулся и услышал треск рвущейся ткани. Земля подскочила и треснула его по пяткам, а воротник остался где-то наверху. Секунда - и Юрик перескочил через дорогу, а вслед ему неслось:

- Уркаган малолетний! Одна тебе дорога - в "академию"!

Ну да, ну да... в "академии" у них пол-двора перебывало, уже и освобождаться понемногу начали. А все же есть и другая Академия в двух остановках - Аэрокосмическая. Юрик подавил в себе желание расплакаться, заправил внутрь остатки воротника и побрел вдоль дороги.

Пачку жалко. И воротнику хана, мать убьет. Теперь ему точно надо найти клад, без клада дома лучше не появляться. Зато если он принесет пачку денег или полные карманы золота, мать и не вспомнит про его пальто. Настроение немного поправилось, Юрик приосанился и зашагал веселей.

По здравому размышлению возле корпуса Д делать нечего, там рынок. Корпус А далеко, другие корпуса вообще на территории завода. Может, на стадионе? Или вовсе в аэропорту, говорят, там тоже есть корпуса Академии. Размышляя, Юрик забрел во дворы за корпусом М, который был пристройкой к жилому дому. Двор заканчивался, и за ним начинался пустырь, плавно переходящий в заброшенный парк им. 1 мая. Вот оно! Большая бетонная плита, под которой собаки вырыли дыру. Юрик обежал вокруг, мешая грязь со снегом, но ничего не нашел. Оставалось только лезть вниз. Сдвинув шапку назад, он подставил ветру потный лоб и глубоко вдохнул:

- А, уже пофиг!

Плюхнулся на брюхо и подлез вниз - узкая вначале дыра внезапно расширилась и превратилась в котлован. Собаки тут явно были ни при чем. Холодный свет зимнего дня проникал внутрь, освещая неровные стены, выкопанные экскаватором. Внутри было пусто.

Юрик подождал, пока глаза привыкнут к полумраку, и внимательно осмотрелся. Ничего. Где-то он ошибся, или знаки солгали. Нервное возбуждение спало, и внутри образовалась такая же мерзлая пустота. А еще лезть назад, идти домой и объясняться с матерью из-за испорченного пальто.

Он тяжело выдохнул и сделал шаг назад, внезапно оступившись на чем-то скользком. Под ногой хрустнула старая лакированная дамская сумка. Клад! Настоящий! Юрик нашел его!

Выбравшись наружу, он трясущимися руками раскрыл сумку и высыпал на серый снег ее содержимое. Сокровищница оказалась полна старыми женскими помадами в разноцветных тюбиках. Юрик тряс сумку, отодрал подкладку, но кроме использованных помад ничего не нашел. Ни денег, ни золота.

По синему небу плыли облака, немножко серые, смешанные с дымом из заводской трубы. Юрик протянул руку и стал рассматривать помады - изящные женские штучки, для него, пацана, несущие в себе волнующую тайну. Красные, оранжевые, бордовые - почти все из них были сточены до самого конца, но в самих тюбиках еще немного оставалось.

Юрик ухмыльнулся, колупнул пальцем и задумался. А потом встал, подошел к бетонной плите и стал выводить буквы. Красные, оранжевые, бордовые - они рождались среди серого города и наполняли странной радостью перепачканного пацана:

"Даша - ты самая красивая!"

Кошка Чака Норриса

«13 причин почему»

Женька писал эту записку собственной кровью, вернее, он писал ее шариковой ручкой, но каждое слово в ней сочилось кровью. Ну, может не каждое… но первых три точно.

1. Отчим

Хорошо бы, чтобы он умер. Он, а не Женька. Все должно было быть наоборот.

2. Мать

Теперь она поймет, но поздно.

3. Месси

Он должен был получить «Золотой мяч», а не Модрич.

Остальные десять причин Женька добирал долго. Пришлось основательно покопаться в памяти и даже посчитать дурацкие обои в цветочек, которые отчим купил в его комнату. Он не девчонка, чтобы у него цветочки на стенах висели, но, как всегда, его никто не спросил. Его вообще никогда не спрашивали, словно его не было.

Отчим был для матери важнее, она смотрела ему в рот и никогда не перечила. Когда он воспитывал Женьку, она горбилась и стремилась поскорее уйти в другую комнату. Все хорошие вещи в жизни стыдливо пробегали мимо Женьки. Как блестящий золотой мяч, прокатившийся мимо Месси к носатому хорвату, оставив на стене школьного туалета надпись: «Месси – чмо, Модрич – крут».

Все это промелькнуло перед ним за секунду, пока асфальт стремительно приближался к его лицу.

- А вот если бы Чак так упал, он пробил бы тоннель до Сиднея.

- Что? – на асфальтовой площадке перед подъездом было пусто, если не считать пестрой кошки. Лохматой, желтоглазой, похожей на миниатюрного медведя. – Какой еще Чак?

Кошка посмотрела на него, как на слабоумного:

- Норрис. Ты знаешь другого Чака?

Это было очень странное ощущение. Женька ничего не чувствовал, он словно онемел и оглох. Душевная боль, терзавшая его последние месяцы, тоже испарилась – но не прошла, а словно отступила и спряталась за непроницаемой завесой тишины, которая навсегда воцарилась в мире.

Казалось, даже трамваи на Щорса остановились и падавший на землю желтый тополиный лист летел бесконечно долго. Интересно, так теперь будет всегда? Или это только сейчас, а потом будет слепящий свет в конце тоннеля… Такой, как на небе – Женька запрокинул голову и кольцо многоэтажек вокруг его родного двора показалось ему темным колодцем, над которым качался клочок ослепительно голубого октябрьского неба.

- Хорошая нынче осень. Долгая и теплая.

Кошка подошла и села рядом. В другое время Женька бы офигел, услышав, как она разговаривает, но только не сегодня. Теперь он больше ничему не будет удивляться.

- Привет. Тебя как зовут?

- Шерис. Я кошка Чака Норриса.

- Прям самого Чака?

Она кивнула. Ветер взъерошил на загривке длинную шерсть, придав ей суровый и повелительный вид. Она смотрела на Женьку точь-в-точь как мать, когда он приходил домой затемно с порванными на коленях джинсами.

- А сам Чак где?

- Со злом борется. А я здесь, его подменяю.

- П-п-понятно… Странно, что я тебя раньше не видел.

- Раньше ты вообще ничего не видел, - кошка махнула роскошным пушистым хвостом, - но я могу тебе кое-что показать.

…Если закрыть глаза и сосредоточиться, почувствовать тепло от солнечных пятен, можно идти по ним, как по лестнице. Только надо уверенно ступать, ощущая подошвой теплую поверхность – тогда можно смело шагать на следующее.

- Да как я почувствую в ботинках-то?

- Ботинки тут ни при чем. Закрой глаза и давай, пробуй.

Женька хмыкнул, свернул в кармане фиги, но глаза все-таки закрыл. Сначала он ничего не чувствовал, но спустя некоторое время четко ощутил, как припекает левую щеку. Он подвинул ногу и поставил ее в центр теплого квадрата. Глаза были закрыты, но он был уверен, что стоит в центре. Твердо и уверенно.

- Уже хорошо. Теперь надо найти следующий.

Наверное, кошка Чака Норриса знала, как это делается, но Женька был чайником – он стал тупо шарить руками по сторонам, пока не почувствовал тепло. Туда. Он поднял ногу, потом опустил и понял, что стоит так же твердо, как и раньше. Кажется, Чак Норрис действительно знал свое дело, раз у него были такие кошки.

Шаг за шагом Женька поднимался по солнечным пятнам, вот уже и воздух стал совсем другим. Листья на верхушках деревьев шелестели рядом с ухом – он протянул руку и потрогал. Легкие-легкие, совсем нежные.

- Мы на каком сейчас этаже?

- Открой глаза да посмотри, - промурлыкала Шерис.

- Не, - Женька глупо хихикнул, - я высоты боюсь.

- Ты?

- Ну вот так.

Хоть и с закрытыми глазами, но Женька мог поклясться, что Шерис неодобрительно покачала головой.

Внизу было намного прохладнее и пахло бензином. Шерис проводила глазами отъехавшую машину и спросила Женьку:

- Это ваши окна на девятом?

- Откуда ты знаешь?

Она не ответила, принюхиваясь к обилию запахов, кружившихся у подножия многоэтажек.

- Твой отец тебе обои клеит в комнате. Я видела.

- Отчим.

- Ясно. А мать на кухне готовит. Они тебя домой ждут.

Женьке стало не по себе. Он как-то раньше не думал о том, что будет дальше. Тугой узел его переживаний начисто распускался в момент, когда они узнают, их затопит горем… а потом. Ему вдруг вспомнилась тетя Люда с седьмого этажа, которую увезли в больницу, а потом привезли обратно, но уже в гробу. Мать суетилась, помогала на кухне, а отчим таскал табуретки и бегал в магазин за водкой. И все шептались, припоминали всякую дрянь о том, как теть Люда гоняла мужа, когда узнала, что он ходит к продавщице из павильона.

Пахло хвоей, водкой и несвежим майонезом. Все было ужасно муторно и неловко, и совершенно никакого таинства. Воняющие полиэтиленом венки на лестничной клетке, хмурые, отечные лица теть Людиных сослуживцев и хромой ПАЗик, на котором ее увезли на кладбище. И все. День прошел и закончился, а утром наступил новый. И Женьку обожгло: а ведь ничего и правда не случится. Пройдет день, другой, а потом все будет точно так же, только без него. Он-то думал, что нанесет этому миру смертельную рану, лишив его себя, но…

- Если долго смотреть в лужу, тебя может засосать внутрь. И ты будешь пялиться уже оттуда, но не сможешь выйти.

День переломился надвое, качнулся и стал неминуемо клониться к вечеру. Холодные струйки воздуха забирались под Женькину куртку и под пеструю шерсть кошки Чака Норриса. Они сидели молча на детской площадке, рассматривая, как жухлый листик крутится, не в силах долететь до земли.

- Может, по лужам побегаем?

Женька мотнул головой.

- Ну да, тому, кто там сидит, не особо приятно, когда ему на лицо наступают. Ты прав.

Шерис подумала и снова спросила:

- А может, мы возьмем картонку и покатаемся на ветре? У меня до шестого этажа получалось долетать.

Женька опустил голову низко-низко и снова отрицательно покачал ей из стороны в сторону.

- А почему ты кошка Чака Норриса?

- Такой меня придумал админ в котокафе. Я была обычной бездомной кошкой, которую никто не хотел брать – и вот я стала кошкой Чака Норриса, способной бороться с мировым злом. Такой меня придумала девочка Саша, когда ей было страшно засыпать в темной комнате, а я охраняла ее от теней и шорохов. Такой меня придумал ты, когда тебе нужно было удержаться за воздух.

То ли смешок, то ли всхлип повис в воздухе. Женька сгорбился на детской карусели, словно боясь поднять взгляд.

- Вон оно что. А я-то думал, ты как Чак, что-то можешь…

Шерис удивленно посмотрела на своего нового друга.

- …ну там, победить зло… - он понизил голос до едва различимого, - или исправить большую ошибку…

Начало темнеть. Многоэтажки ожили и загудели. Во дворе зашуршали шины автомобилей и захлопали подъездные двери. Женька сидел, поглощенный своим горем, и ничего вокруг не замечал. Даже того, что кошка Чака Норриса запрыгнула на скамейку, потом на забор, грациозно прошлась по нему и села смотреть на самые обычные окна второго этажа.

Когда Женька заметил ее отсутствие, он потащился следом.

- Что там такое? – не то, чтобы ему было интересно, но сейчас у него не было другого собеседника, кроме этой кошки. Приходилось поддерживать общение.

- Там мой дом, - Шерис подняла голову и замерла, словно прислушиваясь к звукам, доносившимся из форточки. – Удивительно: из семи лет своей жизни я прожила там только семь месяцев, но мой дом там. Моя семья: девочка Саша, мама Вика, папа… Да, и еще одна кошка Мышка – дура, конечно, но не злая.

Женька присел на забор. На втором этаже были самые обычные три окна и балкон с выставленным велосипедом. Все, как у него и как у тысяч других людей в этом городе.

- Ты потерялась?

Шерис отрицательно покачала головой.

- Выгнали? – смутное чувство беспокойства трепыхнулось где-то в животе.

Шерис снова сделала отрицательный жест.

- Эээээ… Они выпускают тебя гулять одну?

- Нет, - желтые глаза неторопливо скользили по оконным рамам, - я умерла. Долго болела, а потом умерла.

Казалось бы, чему удивляться, но Женька вздрогнул до самой глубины своего существа. Сжался комком, чувствуя весь беспросветный ужас своего положения. А Шерис спрыгнула и села, аккуратно обвернув ноги пушистым хвостом. Теперь Женька видел, что на ее шерсти не было ни капельки, хотя они только что бегали по лужам. Он опустил глаза на свои замшевые ботинки:

- А я… Я тоже? Я ведь упал.

- Упал. Запнулся о порог и рухнул во весь рост прямо у подъезда. Посмотри на руки.

Женька развернул к себе ладони – яркие, полыхающие ссадины дохнули жаром. Ему было больно, и это была самая восхитительная боль! Боль дышащего, теплого тела, полного жизни, способного чувствовать холод в промокших носках и легкий шлепок ветра на щеке.

- Живой… Я живой…

Окна сияли розовым-розовым, рассыпались блестками по всей девятиэтажке. И его окно на девятом горело пламенем, как новенькая катафота. А там – мать, жарит картошку! А отчим доклеивает обои в его комнате. И запах стоит на весь подъезд! И жрать-то как хочется!

- А ты можешь, да… Ты и правда кошка Чака Норриса!

Женька выдохнул, как сплюнул, сунул руки в карманы и крепко сжал кулаки. Хрустнула бумага, его «13 причин почему» превратились в комочек, мокрый от пота, грязи и сукровицы. Он оглянулся в поисках мусорки, но вблизи ничего не было.

- Ты можешь отдать его мне. Я люблю бумажные шарики.

Женька скатал комочек покрепче и бросил его на асфальт. Шерис скользнула пестрой молнией и засуетилась, гоняя бумажку по дороге. Она выскакивала вперед и подавалась назад, пинала шарик с полного размаха – Женька раз подставил ногу, два, а потом не утерпел и вскочил с места. Теперь они бегали вдвоем, отбирая мячик друг у друга: лучший игрок мира Женька Месси и кошка Чака Норриса, которая никогда не проигрывает.

Проходившая мимо соседка тетя Соня зыркнула искоса и подумала: дурак дураком. Ветер гоняет бумажку, а он подыгрывает. И радуется, будто сто рублей нашел. Вот дебил.

До свиданья, наш ласковый Миша

- Напиши письмо олимпийскому Мишке, - отец положил ладонь Димке на плечо. – Когда он полетит на небо, он заберет с собой все желания, и они исполнятся. Попроси у него, чего тебе больше всего хочется.

Он улыбнулся в усы и отошел, сел в свое кресло, чтобы не мешать Димке. Тот сначала схватил листок и собрался было уже написать заветное, но внезапно остановился. Отец же прочитает. И мать тоже, и бабушка, и все узнают… Нет, такие тайны должны умирать вместе с хозяином. Димка чуть не заплакал, когда выводил на листочке: «Хочу, чтобы во всем мире был мир».

Димка любил рисовать, и мама с бабушкой говорили, что у него талант. Папа так не говорил, он все больше хмурился и молчал, редко бросая сквозь зубы:

- Работай.

Женщины поджимали губы. Особенно бабушка была недовольна:

- Хоть бы раз доброе слово ребятенку сказал.

Папа молча разворачивался и уходил в зал, чтобы провалиться в большое, пахнущее табаком кресло с очередной книжкой. И только однажды не выдержал - Димка услышал, как он торопливо выговаривал, понизив голос:

- Я не собираюсь восхищаться каждой каракулей своего сына. И он не гений. Даже не талант. Он обычный мальчик – таких миллионы. Если он хочет хорошо рисовать, ему надо стараться, много работать и смотреть на вещи трезво. А вы хватаете каждую его каляку-маляку и воете над ней, что это шедевр.

Димка не все понял из папиных слов, но ощущение осталось неприятное.

Потом все забылось. Закончилось лето и наступило первое сентября, Димка стал первоклассником, и его жизнь круто изменилась. Теперь ему было не до папкиных слов, тем более, что учительница задала им нарисовать Кремль.

Тут он был на коне. Подумаешь, в прописи у него грязь и со счетными палочками он не особо управляется. Но рисовать умеет, талант все-таки – ничего не попишешь. Димка быстренько все сделал, красный кремль, желтую звезду. Хотел еще закрасить полностью небо, но подумал, что это долго – пока он будет возиться, кто-нибудь еще успеет закончить и вскинуть руку первым. А этого нельзя допустить. Он бросил карандаш и уверенно поднял руку:

- Нелли Григорьевна, я все!

Каково же было его изумление на следующий день, когда он не получил за свой рисунок красную бумажную звездочку. Валерка Крапивин получил, и еще четверо из класса получили, а Димка – нет. Он поднялся, чувствуя, как его одновременно обдает холодом и жаром, и возмущенно спросил:

- А моя звездочка?

Несмотря на требовательный тон, Димка чувствовал, как ноги его слабеют. Пальцы ног и рук похолодели, словно он вышел зимой без варежек, зато лицо почему-то яростно пылало. А учительница повернулась и ответила, как ни в чем не бывало:

- Сядь, Тюменцев, и подними руку, если хочешь что-то спросить.

Димка плюхнулся на деревянное сидение и вытянул вверх кулак. Не нарочно, пальцы сами собой сжались в судороге.

- Говори, Тюменцев.

- Где моя звездочка за Кремль?

Нелли Григорьевна слегка удивилась.

- Нету.

Теперь удивился Димка:

- В смысле нету?

- Нету, Дима. Всем, чьи работы я хотела отметить, я звездочку дала, никого не забыла.

- А моя? – повторил Димка уже в каком-то отчаянии.

- Твоя работа достаточно небрежна. Ты поторопился и не приложил усилий. В другой раз, Дима.

Она постучала указкой по столу, давая понять, что нужно сосредоточиться на уроке. Но Димка не был способен сосредоточиться, его трясло от странной смеси ярости и стыда. Ему хотелось одновременно ударить учительницу и провалиться сквозь землю. Весь остаток дня он провел в метаниях: временами ему казалось, что Нелли Григорьевна ужасно глупая и ничего не понимает. Конечно, она уже старуха, куда ей! А потом он начинал думать, что нафиг ему это рисование – все нормальные пацаны играют в хоккей. День прошел, а он так и не определился. И дома решил ничего не говорить.

А потом Крапивин принес в школу краски. Не обычную акварель в серой пластмассовой коробке, как у всех, а привезенную из Ленинграда. Краски в ней были в прямоугольных ванночках, и их там было не 12, а 24! Он открыл коробку, и Димка залюбовался их жирной, блестящей поверхностью. Как же он будет ими рисовать? Это же надо будет взять кисточку и нарушить их потрясающий блеск…

А Валерка почему-то не переживал:

- Хочешь попробовать?

Димка не хотел. Он хотел такие же краски. Если подумать, это было неправильно – Крапивину они ни к чему, а вот Димке очень бы пригодились. Будь у него 24 цвета, он бы и рисовал по-другому, и вообще… Черт знает, что там вообще, но с этими красками у него была бы совсем другая жизнь, в которой был бы другой Димка. Намного лучше теперешнего.

Дома согласились, что такие краски Димке намного нужнее, чем Крапивину. Мама с бабушкой долго возбужденно спорили, а потом пошли к отцу:

- Сходи к Крапивиным, купи у них краски.

Бабушка торопливо вставила:

- Я с пенсии денег дам, сходи к Крапивиным. У нас таких все равно не купишь, только в Ленинграде. Пусть у Димочки хорошие краски будут.

Димка сидел на кухне, затаив дыхание, прислушиваясь к разговору. Решалась его жизнь, но отец почему-то молчал. А когда заговорил, то все рухнуло за одну минуту.

- Вы совсем сдурели? Кем вы себя возомнили? Думаете, что можете прийти к людям, кинуть им на стол бумажку и сказать, что забираете их вещь? Они сыну не для того краски из Ленинграда доставали, чтобы продавать.

- Откуда ты знаешь, может, продадут, - примирительно сказала мать.

- Да я не пойду спрашивать! И вам запрещаю меня позорить! Не дай бог увижу у него эти краски, выброшу в окно! Есть у него акварель? Есть. Вот и пусть ей рисует, ленинградские краски ему таланта не прибавят.

Бабушка не разговаривала с отцом недели две. А Димка впал в помешательство.

Ленинградские краски в ванночках снились ему даже ночью. Он везде видел эти двадцать четыре полыхающих цвета, казалось, весь мир превратился в цветные прямоугольные плитки. Но надежды не было никакой, если отец сказал нет, то слова своего он не изменит. Никогда не изменял.

И тогда Димка решил их украсть. Две недели он обдумывал дело, составил целый план, ради которого закопал в снегу возле школы четыре клюшки – свои и у пацанов во дворе выпросил. Расчет был верный: на большой перемене он достанет из кармана сувенирную шайбу, которую отец привез из Москвы с турнира «Известий» и позовет всех поиграть. Против шайбы со снеговиком никто не устоит. Все кинутся, побросав портфели, и Крапивин тоже – вот тогда и будет у него момент, чтобы взять краски.

И если что, он ничего не знает.

С тех пор прошло уже полгода, и все эти полгода Димка носил в себе отвратительную тайну. Никто не знал, что его жизнь полностью изменилась с тех пор, как ленинградские краски покинули портфель Крапивина. Умный Димка не стал класть их к себе, он припрятал коробку под книжным шкафом в классе, и забрал только через несколько дней, когда новость о краже красок уже отзвенела.

Влетело Крапивину или нет, он толком не узнал. Даже если влетело, то не сильно – не было похоже, чтобы тот сильно расстраивался. А вот шума в классе было много, краски искали, всех заставили вывернуть портфели, и Димка с чистой совестью открыл свой, развязал шнурки на мешке со сменкой и поднял полы школьного пиджака, показывая, что ничего у него нет. Все прошло гладко.

А потом Димка принес краски домой и внезапно понял, что не знает, что с ними делать. Достать их дома не было никакой возможности. Приносить в школу было опасно. Недавнее счастье его жизни, ленинградские краски были у него в руках, но пользоваться ими было нельзя. Даже хранить дома нежелательно – мать всегда могла наткнуться на них во время уборки.

Димка отнес их в подвал и спрятал в деревянных ящиках. Иногда он приходил туда, доставал краски и мечтал, как все могло быть хорошо. С такими красками он бы рисовал лучше всех! Его рисунки вывешивали бы в школьном коридоре. Да что там в коридоре – он отправил бы их в «Пионерскую правду» и в «Юный художник», и их бы напечатали. Все бы восхищались и говорили, какой Димка талантливый. Все, а не только мама с бабушкой.

Димка вздыхал, закрывал краски и снова их прятал. Он перебрал в голове сотни вариантов, как можно было бы принести домой свою добычу: проще всего было бы сказать, что он их нашел. Ему бы наверняка поверили, но тогда отец велел бы отнести краски Валерке.

А если сказать, что краски ему кто-то подарил. Но кто? Ммм… незнакомый дядька в парке? Вот так подошел, подарил и ушел, даже не представившись. Димка морщился и понимал, что версия трещит по швам. Дни шли за днями, краски лежали в подвале, а Димкины рисунки становились все хуже. Он уже давно даже не мечтал о бумажных звездочках, лишь бы Нелли Григорьевна родителям не жаловалась, и на том спасибо.

Каждый день Димка доставал альбом и часами сидел с карандашом в руке, не зная, что нарисовать. Еще не рожденный рисунок уже казался ему неинтересным, и он начинал придумывать другой и так по кругу. А потом открывал первые страницы, видел то, что рисовал раньше и чувствовал, как бессильные злые слезы начинали размывать изображение.

Димка отдал написанное пожелание отцу и задумался: как тот думает передавать его олимпийскому Мишке? Мишка же в Москве. Хотя нет, здесь Мишка тоже есть – стоит в витрине ЦУМа. Он, конечно, не такой большой, но, наверное, тоже может исполнить желание, тем более, что у Димки оно не такое уж трудное.

Когда отец вышел из комнаты, Димка схватил другую бумажку и коряво написал по диагонали:

«Хочу вернуть краски».

Мишка действительно улетел в небо. Димка сам видел по телевизору, как он плыл, по-доброму улыбаясь, покачиваясь в темнеющем московском небе. А люди махали ему и плакали. И тоже улыбались. И сам Димка всплакнул – даже не понял, от горя или от радости. Мишка унес на небо его желание, и теперь оно обязательно должно было исполниться.

Август пролетел, как последний троллейбус, идущий в депо. Димка допоздна гонял во дворе, их компания становилась все больше – пацаны и девчонки возвращались из деревень и от родственников. Однажды появился и Крапивин, весь загорелый и с отбитыми коленками.

Димка долго не думал. Он отозвал Валерку в сторонку и сказал, что у него есть кое-что важное. Странное это было ощущение – словно он летел с горы на санках. Оттолкнулся и засвистел, набирая скорость, замирая от страха, но остановиться уже не мог. Сгонял в подвал, принес краски, протянул Крапивину.

Тот изумленно свистнул:

- Ну надо же!

Димка открыл рот, чтобы пролепетать что-то невнятное, вроде «пошутил», «не хотел»… Но Крапивин не дослушал, он повернулся к ребятам и заорал:

- Прикиньте, Димон мои краски нашел! Я их еще перед Новым годом потерял, думал, что украли, а он нашел!

Рот сам собой закрылся.

Когда все разошлись по домам, Димка сел на скамеечку у подъезда и задумался. Теплый желтый свет начертил на земле квадрат, в котором мелькали легкие тени – мотыльки кружились в воздухе. В открытом окне на втором этаже было видно, как соседи садились ужинать. Играло радио: «До свиданья, наш ласковый Ми-и-и-ииша…»

Димка вспомнил свою записку и восхищенно присвистнул – Мишка сдержал обещание, все доставил куда надо. Наверное, самому дедушке Ленину. Точно. Ведь дедушка Ленин никогда не врал и учил октябрят быть честными. Вот он и дал Димке храбрости, а сам бы он ни-ни.

Хотя… Дедушка Ленин, вернее, Володя Ульянов сказал бы Крапивину, что украл краски. А он, Димка Тюменцев, не смог. Слишком обрадовался, что все обошлось. Наверху скрипнула балконная дверь – мать вышла и увидела его, смирно сидящего на лавочке.

- Сынок, домой пора. Поднимайся.

- Иду.

Димка поднялся и пошел в подъезд. Он потом скажет. Наберется храбрости и скажет. Напишет еще одну записку и подождет, когда снова полетит над городом олимпийский Мишка.

Железная звезда

Вой поднялся откуда-то с той стороны дома, повис в воздухе и начал расширяться, заполняя собой небо. Еще недавно равнодушно-серенькое, оно напружинилось, потемнело и застыло в судороге, исторгая из себя тонкий звук боли и страха. Светка выпрямилась и выронила ножик.

Навстречу ей уже бежал Серега, лицо его полыхало – ярким пятном между белой футболкой и такими же белыми волосами. Затормозив, он согнулся пополам, уперся ладонями в колени. Шумно вдохнув, выпалил одним духом:

- К черту ножички! Ты прикинь, там Валерку хоронят!

Еще раз хватанул воздуха и просипел на выдохе:

- Ферапонтова. С 22-го дома.

Светка сорвалась с места, подхватив ножик. Но у подъезда путь ей преградила какая-то фигура. Она нырнула влево, потом вправо, а потом почувствовала, как на плечо легла тяжелая рука. Цыганка Чарген Петровна, продавщица из молочного, одним коротким жестом придавила Светку к земле.

- Не ходи туда. Не надо.

Похороны – это всегда событие. Это… почти как праздник, только круче. Причем ты можешь делать вид, что тебе все равно, ты можешь быть в другой части двора и даже возле соседнего дома. Ты можешь прыгать в резиночку или уверенно втыкать ножик в растрескавшуюся от жары землю, но всем понятно, что это дешевая бравада. В глубине души ты умираешь от неприличного и пугающего желания подойти ближе, впитывая специфический сладко-хвойный запах, и заглянуть в гроб.

Увидеть покойника.

Это он лежит там и магнитом тянет к себе.

Светка с Серегой выглянули из-за угла. Возле третьего подъезда 22-го дома толпились люди. У дороги стояли три ПАЗика, а чуть поодаль несколько человек курили, составив на землю инструменты. Большой барабан и такую же большую медную трубу.

Погода портилась. Налетел ветер, подхватил с земли бумажки и мелкий мусор, закрутил воронками. С проводов попадали птицы, закружились в общем вихре, закричали, заплакали, пытаясь перекрыть этот чертов вой. Но не смогли – он становился больше, перешел в отчаянно-монотонный крик и оборвался только когда докурившие музыканты вразнобой грянули похоронный марш.

Стало совсем темно, словно над 22-м домом включили ночь. Ветер усилился, начал злобно рвать белье с веревок, забивал глаза пылью. Светка с Серегой, как мелкие хищники, кружили вокруг собравшейся процессии, не решаясь вклиниться в толпу. Им было неловко обнаружить терзавшее их томительное любопытство. У людей горе.

Валеркину мать, теть Люду, и не узнать вовсе. Да и Валерка с фотографии в черной рамочке смотрит непривычно: усатый, коротко стриженый, в форме – совсем взрослый. А ведь он не такой был. Долговязый, лохматый, смешливый, и усики у него только пробивались. Он по вечерам залезал с ногами на скамейку во дворе, курил и играл на гитаре. Если попросишь, мог Боярского спеть или Лозу. Но сам любил иностранщину, ударял по струнам, прокашливался и запевал на весь двор сильным хрипловатым голосом:

Everybody listen to me

And return me

My ship

I'm your captain

I'm your captain

But I'm feeling mighty sick

Его призвали по осени, и ушел он тихо. Так же тихо, как теть Люда шептала соседкам: «В Афган отправили». А теперь вот. Привезли его в огромном металлическом ящике с маленьким окошком.

- Солдат всех в свинцовых гробах привозят. Жарко там, - шептал Серега со знанием дела.

- А туда посмотреть можно? – Светке было очень стыдно и еще больше страшно, но жгучее желание соприкоснуться с тайной смерти было сильнее. Серега покачал головой:

- Там ничего не увидишь. В большом гробу, который свинцовый, стоит обычный гроб, и там уже Валерка. Бесполезняк.

- Аааа… - разочарованно выдохнула Светка.

И тут снова поднялся вой. Малой птичкой он возник из воздуха где-то совсем рядом. Светка завертела головой, пытаясь понять, откуда он исходит, а он нарастал, креп и становился протяжным нечеловеческим криком, выворачивающим наизнанку даже камни. Это кричала теть Люда.

- Замолчи! Хватит! – истерично заорала какая-то женщина, – Люда!

Люди загудели, зашевелились и единой волной потекли в сторону матери. Замелькали руки, клетчатые носовые платки, кто-то закричал:

- Водки! Водки ей налейте!

А Светка осталась у гроба совершенно одна. Прямо перед ней стояла огромная махина с маленьким окошком, замазанным краской, на котором кто-то уже процарапал пятачок. Светкино сердце замерло и, кажется, даже перестало биться, когда она сделала шаг вперед, вытянула шею и заглянула внутрь. Там действительно было темно и ничего не видно. Светка приблизила лицо к стеклу, практически уткнулась глазом в пятачок, и навстречу ей, как со дна реки, выплыл едва различимый силуэт. Серега все наврал.

Откуда там был свет, если Светка закрыла собой окошко? Но он был и даже становился ярче, вытягивая из темноты Валеркино лицо. Стали видны лоб и скулы, подбородок, и глубокие, черные провалы на месте глаз и рта. Острый, костлявый нос выступал вперед, а щеки заросли неопрятной щетиной. Страшен он был в этой темноте. Немой и неподвижный, он существовал, он тянул в себя свет, тепло, звуки и запахи. Все исчезало в нем, как в бездне. Светка силилась, но не могла оторвать взгляда, даже когда почувствовала, что прижатый к гробу живот сводит от холода.

Звуки стихли. Визгливый, тяжелый марш, теть Людин вой – все исчезло, словно в уши Светке натолкали ваты. Мир сжался до пятачка в стеклянном окошке, где щека мертвеца внезапно дернулась. Уголок рта приоткрылся и скользнул вверх могильным червем. Веки дрогнули, приоткрыв белесые глаза без зрачков. И тут грохнули литавры, завизжали женщины, и Светка обнаружила себя сидящей на бордюрчике за плотной людской стеной. Ноги не держали. Последнее, что она помнила: окошко и ухмыляющийся мертвец, глядящий на нее весело и злобно.

Неделю она почти не спала. Хорошо, что в комнате есть бабушка, но она рано засыпает, а Светка одна всю ночь слушает редкие троллейбусы и трясется от страха, вспоминая Валеркино лицо. Она рассказала Сереге, но он авторитетно заявил, что все это чушь. Не могла она видеть Валерку, ибо в свинцовом гробу был другой гроб, накрытый крышкой. А уж про ухмылочки всякие и вовсе плод больной фантазии.

Он считал себя экспертом, ведь ему было уже двенадцать, и он в третий раз остался на второй год. А значит, в сентябре они со Светкой опять будут в разных классах, только Светка пойдет в пятый, а он останется в четвертом. Он не признавался, но его это задевало, и ухмыляющийся мертвец был отличным поводом показать свое моральное превосходство.

- Да мне вообще школа эта не сдалась. Получу справку и пофиг. Буду кооператором, куплю себе джинсы и сапоги-дутыши. А ты будешь ходить с золотой медалью в своем облезлом пальто.

Светка пожала плечами. До зимы еще далеко, до золотой медали еще дальше, а на мороженое в парке, куда они с Серегой намылились, у нее было.

- Ладно, тебе тоже куплю, - расщедрился Серега, - а вот предкам моим шиш! Ни рубля не дам, пусть хоть в ноги кланяются. Задолбали, алконавты…

Троллейбус ощутимо тряхнуло, и Светку впечатало в какую-то потную тетеньку. Надо было на автобусе ехать. И вообще на кой хрен они поперлись за тридевять земель в парк Горького? Чего они там не видели? Все равно в кафе-самолет просто так не пустят, мать говорила, что там только по блату.

Разогнавшийся троллейбус летел по Партизана Железняка. Силуэты домов и деревьев мельтешили, мерцали, создавая странные месмерические образы. Мерный гул сначала бил по ушам, потом поднялся вверх и улетучился, оставив ощущение тишины и тяжести. Лица и спины граждан мелькали перед глазами, качались туда-сюда, собирались в странные узоры, как в калейдоскопе. Светка и сама качалась, повиснув на облезлом кожаном ремешке, вдыхая запахи пота, духов, нагретого металла и чего-то тошнотворно сладкого и хвойного. Влево-вправо, влево-вправо, и с каждым качком этот запах становился сильнее. Влево-вправо, влево-вправо, и Светка его точно знала, но не могла вспомнить. Влево-вправо, влево-вправо, и это плохой запах, очень плохой. Он лезет в ноздри, как настырное насекомое, как чей-то злобный и пристальный взгляд, от которого не скроешься.

Светке стало не по себе, она оглянулась в поисках Сереги, но его затерли куда-то в угол. Влево-вправо, влево – она смотрела сейчас и почему-то не хотела поворачиваться вправо. Запах шел оттуда, со стороны водителя, и ее вдруг сильно затошнило. Непереносимая, омерзительная вонь накатывала волнами. Надо попросить водителя остановить. Светка повернула голову вправо, троллейбус снова качнуло, и из-за чьего-то плешивого затылка выглянуло мертвое лицо Валерки Ферапонтова.

Показалось? Посреди бела дня, в переполненном троллейбусе, среди людей! Светка завертелась, как обожженная, часто задышала, покрылась холодным потом. Но вокруг были только жирные зады и затылки, руки, спины и ни одного человеческого лица. Не считая Ферапонтова.

Полосы света мелькали по салону, в них он то скрывался, то появлялся снова. Белесые, почти потерявшие цвет зрачки в черно-фиолетовых провалах глазниц, синие губы и серая кожа. Он смотрел на Светку, не сводя взгляда, и обведенный траурной каймой угол рта снова пополз вверх. А потом он поднял голову, и Светка увидела, как синевато-серая кисть ухватилась за поручень. Валерка стал пробираться к ней.

Между ними было примерно полсалона, но мертвец двигался ловко и быстро. Раз! И его лицо мелькнуло за чьей-то головой. Два! Оно появилось левее. Аккуратно и осторожно, никому не наступая на ноги, он огибал людей, словно просачиваясь между ними. Светка попыталась заорать, но крик застрял в горле, вырвался хриплым бульканьем. С трудом повернувшись, она поняла, что дело плохо: перед ней вздымалась непроходимая стена из потных тел, обтянутых дешевыми тканями, сумок и хозяйственных тележек.

- Серый…

Никто не обернулся. А Валерка нежно обнял какую-то дородную женщину, огибая ее сзади – если бы она могла видеть, кто так настойчиво к ней прижимается, наверное, умерла бы на месте. А мертвец уже скользнул дальше, незаметно поменявшись местами с долговязым мужиком. Теперь между ними было человека три-четыре, не больше.

А троллейбус летел, не останавливаясь, и никто не нажимал на кнопку. Светка изо всех сил надавила кому-то в бок, захрипела: «Пропустите», и тут же получила локтем в лоб. В то время как Валерка скользил, не встречая сопротивления. Два человека. Бабка с кошелкой и какой-то парень. Вонь становилась невыносимой. Светка судорожно сглотнула и вдруг кинулась вниз, под ноги.

Где-то над ней покатилась волна крика и ругани. Голени, лодыжки, сумки – где-то совсем рядом мелькнули Серегины треники, и Светка утроила усилия, но обернулась и едва не померла. Ферапонтов полз по полу, как солдат на учениях, змеей огибая ноги. Между ними было каких-то полметра и он протянул к ней руку с неестественно длинными пальцами и траурной каймой на отросших ногтях. Светка почти почувствовала его прикосновение, и, наконец, заорала дурным голосом. И вместе с голосом, обретая силу, вдруг рванула на выход, в дверь резко затормозившего троллейбуса.

Он ищет ее. Он ходит кругами, он постоянно где-то рядом. Валерка караулил ее в сумерках, внезапно оборачиваясь вместо случайного прохожего. Стоял за окном поликлиники, куда она ходила с матерью. Он был рядом, и он ждал удобного момента – спешить ему было некуда.

А Светке было некуда деваться. Она боялась идти домой, шлялась по улицам, стараясь высмотреть кого-нибудь знакомого, чтобы дойти до дома. Вечер еще не наступил, но она уже видела, как удлинились тени и сменился свет. Теперь Светка ни за что бы не перепутала прозрачный утренний свет с послеполуденным.

Она сидела в чужом дворе, скорчившись на неудобной лавочке. Плакать надоело, слезы кончились. Спасения нет, рано или поздно Валерка настигнет ее и схватит холодными полуистлевшими лапами. А ведь когда-то его руки были теплыми: помнится, теть Дуся с первого этажа забыла ключи, и соседи предложили подсадить Светку в форточку. Валерка поднял ее на вытянутых руках, подтолкнул и ухмыльнулся. Тогда у него была совсем другая ухмылка. Тогда у Светки не было страшной тайны, отравляющей жизнь. Что случилось со всеми нами?

- Что случилось? – эхом отозвалось над ее головой.

Над ней склонилась Чарген Петровна, видимо, отработавшая смену в магазине.

- Ничего.

Продавщица прищурилась, а глаз у нее был, что называется, дурной. Люди много болтали вокруг этой женщины с высокой цыганской прической и золотыми зубами.

- Ты как будто дрянь какую-то на себе носишь. Уже и не румяная пионерка, а немочь бледная. Кстати, матери скажи, завтра сосиски выбросим – по килограмму в одни руки.

Она присела рядом, поставив в ногах кошелку. А вдруг… Она же все-таки цыганка, говорят, колдовать умеет. Хотя, может, и брешут. Но если и цыганка не поможет, то дело дрянь. Светка вперилась взглядом в асфальт и честно призналась:

- За мной мертвец ходит. Валерка Ферапонтов. Я тогда на похоронах в гроб заглянула и его видела.

Удивительно, но Чарген Петровна не засмеялась и даже не фыркнула:

- А я ведь тебе говорила. Подожди здесь, - она встала и подняла кошелку, - Я сейчас.

Автобус №61 ходил через Рощу до Солнечного, минуя городское кладбище, знаменитый Бадалык. Светка никогда там не была и теперь отчаянно трусила, хотя вместе с Чарген Петровной было намного спокойнее.

- А зачем мы туда едем? В смысле прямо к нему? Что мы будем делать?

Чарген Петровна хмурилась и отвечала неохотно:

- Делать буду я. Ты мне нужна, чтобы он вылез, и больше ни для чего.

- А что вы будете делать? Он страшный. Очень.

- Я мертвяков не боюсь, живые меня больше пугают.

- Но он укусить может. Или там, в могилу утащить. Вы… вы точно справитесь?

Цыганка посмотрела на Светку с нескрываемым раздражением.

- Знаешь, деточка, я в свое время из табора ушла, чтобы за русского замуж выйти. За такое у цыган убивают, но меня не тронули, ибо я и проклясть могу и сглазить. А для мертвецов беспокойных я слова знаю, меня бабушка учила. Она меня многому учила, за что из пионеров выгоняют, - продавщица внезапно улыбнулась, блеснув золотыми зубами. – Ты не бойся, сейчас день. Он в могилке полеживает, а мы придем и возьмем его тепленьким.

Светка не успела подумать, что Валерка ни разу не тепленький, да и день его особо не смущает, как автобус с фырканьем остановился.

- Пошли, - Чарген Петровна потянула ее на выход.

На Бадалыке хоронили с начала 70х годов, и кладбище разрослось, как раковая опухоль. Его территория тянулась через холмы, овраги, поднималась наверх к Солнечному, и терялась где-то за горизонтом. Где тут найти Валерку? Они же не знают его могилы. Но Чарген Петровна показала пальцем куда-то наверх:

- Туда. Там новый сектор, сейчас хоронят там.

Они пробирались между оградок и могил, пытаясь отыскать могилу Ферапонтова. Светка, движимая тем же гибельным любопытством, заглядывала в фотографии на памятниках. И страшно боялась, что кто-то другой так же подмигнет ей или ухмыльнется. Сектор был новый, тут еще не было мраморных надгробий – только деревянные кресты и сварные пирамидки. Кресты через годик заменят на памятники, а вот пирамидки будут стоять и ржаветь – наверное, их ставят те, у кого нет денег.

Светка подошла к одной такой, с железной звездой на верхушке. Наспех сваренная, она и установлена была косо – не было хозяйской руки, чтобы сделать комфортным последнее пристанище покойника.

«Старцев Николай Анатольевич, участник ВОВ, 1923 – 1988»

Ветеран. И венков почти нет – наверное, хоронили от работы или за общественный счет. Светка неловко погладила памятник, словно хотела утешить старика, и коснулась рукой железной крашеной звездочки. Та скрипнула и покачнулась – совсем плохо приварили. Стало ужасно стыдно. Светка попыталась поправить ее, но ничего не вышло, и она спешно отошла от памятника.

Земля тут была разрытая, сотни ног разносили красноватую глину по дорожкам, и весь сектор тонул в грязи. Дул резкий ветер, трепавший ленты на венках, и на потемневшем небе явно собирался дождь.

Светка обошла могилу Старцева и остановилась перед земляным валом из новой ямы. Где-то сзади шла Чарген Петровна, читая надписи на памятниках, и Светка решила ее подождать. Ветер становился сильнее, и редкие капли, как пули, падали на землю.

Странно, но по ту сторону ямы уже вкопали крест. Разве не должны его привезти вместе с покойником? Светка напрягла зрение, чтобы прочитать надпись, и вдруг поняла, что вокруг потемнело.

«Ферапонтов Валерий Иванович, 1969 – 1988»

- Чарген Петровна! Он здесь!

Она повернулась к цыганке, чей силуэт мелькал сзади, и еле устояла на ногах. В проходе у могилы ветерана Старцева стоял Валерка.

«Почему его не закопали?» мелькнула в голове дурная мысль. Светка сделала пару шагов назад и глянула вниз: а там все тот же свинцовый гроб с замазанным окошком. Почему его не закопали?

Валерка одобрительно кивнул головой и приоткрыл черный рот.

- Правильно. Тебе туда.

На фоне потемневшего, почти черного неба, мертвенная белизна его лица почти светилась. Так странно, что у мертвых людей продолжают расти волосы – сейчас ему бы не помешала бритва. А вот на голове волос было мало, видимо, его в армии стригли под машинку.

Сейчас, когда Светка могла его хорошо рассмотреть, она видела, как плохо он выглядит: черно-фиолетовые провалы у крыльев носа, вокруг губ и глаз. И странная грязная вмятина у правого уха. Почерневшие отросшие ногти на худых руках с выступающими суставами. Это уже был не Валерка, но в жутком облике покойника она все равно улавливала знакомые черты, и это было хуже всего.

Светка словно приросла к месту. Позади нее была открытая могила, перед ней – мертвец, который постоянно сплевывал землю из черного рта. Вдруг он резко поднял палец и, как по команде, с ближайших могил взмыли в небо черные кладбищенские вороны. Провел в воздухе круг – и вороны закружились, образовывая над ним большую черную воронку.

- Фокусничаешь?

Чарген Петровна хлопнула в ладони и вороны с криком рассыпались, разлетелись по сторонам, почти теряясь на фоне грозового неба. Валерку перекосило, он заскрипел зубами, будто пережевывая землю. Но цыганка быстро вышла вперед, заслонив собой Светку.

- Зачем прицепился? Чего от нее хочешь?

Она незаметно толкнула Светку вбок, и та отошла за могилу Старцева. Вцепилась в железную пирамидку с красной звездочкой на верхушке, аж ногти посинели.

- Чего хочешь, говори!

- Жить хочу! – Валерка рванул когтями ворот гимнастерки, обнажая шею, на которой до самого уха тянулась рваная рана. - Видишь? За что это мне? Что я сделал?

Он повернулся спиной, цыганка охнула – вместо затылка у Валерки была почерневшая каша. Светка заскулила и схватилась рукой за ту самую злополучную звездочку. Звездочка хрустнула и обломилась, оставшись в ее руке бесполезной железякой.

- Да, вот так. А я жить хочу. Песни петь, воздухом дышать, радоваться.

- И ты хочешь забрать чужую жизнь?

Валеркино лицо почернело:

- Мою жизнь забрали.

- Но чужая тебе не поможет, сынок. И ничто не поможет. Мне очень жаль.

Черный провал рта открылся широко, как в крике, и из него посыпалась земля вперемешку с червями:

- Не жаль! Тебе не жаль. И никому не жаль, всем наплевать. Никто не ответит за меня - ты будешь жить, она будет жить, все будут жить. А я сгнию тут, в этой яме. В чем я виноват? Мне девятнадцать лет было! Нас обстреляли на дороге, на какой-то сраной дороге, и я даже не знаю, куда она ведет. Я не знаю, зачем я там оказался. Зачем все это было нужно? Я хочу жить! Просто жить!

Чарген Петровна опустила руки и сгорбилась, словно постарев сразу на много лет. Яростный порыв ветра опрокидывал прислоненные к крестам венки, швырял птиц по небу, силился поднять комья могильной земли, но не мог. Единый с мертвецом в тоске и злобе, он хотел выместить свою боль на ком-то, но не мог – ее было слишком много.

А Валерка вдруг повернулся и, влекомый ветром, словно и не было в нем никакого веса, подплыл к Светке. Короткое мгновение и вот он – прямо перед лицом, смотрит белесыми глазами, а во рту словно что-то шевелится. Светка даже дышать перестала. Под пальцы легла железная звездочка, и, не понимая, что делает, она с размаху воткнула ее Валерке в грудь.

- Ой, Валера, прости… - испугалась еще больше, будто и вправду могла ранить мертвого. Да что ж это такое, ему и без нее досталось – не унесешь.

Он пошатнулся и опустил протянутые руки:

- Светка?

А она заплакала. От страха, а еще больше – от непереносимой жалости к Валерке, к себе, к теть Люде и вообще всем на свете. Заревела, подняв кулаки перед лицом, и даже затопала ногами в бессильной ярости. Валерка растерялся, встал, как болван, и страшное лицо его разгладилось, стало чище.

И тут они услышали слова на незнакомом языке.

Мертвеца словно ткнули ножом в спину, он качнулся вперед, к Светке, но невидимая сила потянула его назад, будто оттаскивала за шиворот. Чарген Петровна говорила что-то, и голос ее креп. И каждое слово заставляло Валерку отступать, словно утягивало обратно в землю, в сырой могильный мрак. Он боролся, рычал, а потом плакал, цеплялся за чужую оградку, но все же задом дошел до могилы. Запнулся об землю, закачался и рухнул вниз, на свой свинцовый гроб. И заструилась то ли рыжая земля, то ли афганский песок, поглощая его, девятнадцатилетнего мальчишку с красной железной звездой в груди. Горькая обида застыла на мертвом лице, но вот и оно исчезло в земле. И словно ничего не было, только ветер трепал облезлые ленты «Воину-интернационалисту».

Потом они молча шли по улице, укутанной в сумерки, где в кронах деревьев уже притаилась тьма. Начали зажигаться окна, во дворах кричали дети и лаяли собаки. Струйками поднималось тепло из асфальта к темнеющему небу. Вот и дом Чарген Петровны – навстречу им уже бежал ее муж дядя Митя.

- Где ты ходишь?

Светка слышала, как цыганка что-то говорит, и речь ее катится ручейком по камушкам. Махнула рукой, пробормотала «досвиданья» и побрела к себе – еще через два дома. А на улице уже темнело. Светка остановилась, огляделась и поняла, что это совсем другая тьма. Та самая, теплая и полная запахов летняя ночь, когда так хорошо сидится с ногами на лавочке.

Она уже почти дошла, но внезапно, повинуясь странному чувству, свернула во двор 22-го дома. Подошла к скамейке, пустовавшей после осеннего призыва, и залезла на спинку. Раньше она совсем не так воспринимала это место, можно сказать, совсем его не видела. А теперь все изменилось, и даже вечерняя тишина во дворе была какая-то особенная.

Она еще только начнет учить английский с первого сентября, а пока она не знает ни одного слова, но, видимо, у нее способности. Потому что в голове возникали слова и целые строчки, которых она не понимала. Светка подняла голову и неожиданно для себя запела сильным, чуть хрипловатым голосом:

Everybody listen to me

And return me

My ship

I'm your captain

I'm your captain

Though I'm feeling mighty sick

Гагарин

В небе далеко-далеко моргал синий спутник.

Юра наблюдал за ним и, как в детстве, думал, что там летит Гагарин. Он ведь не погиб, он несёт свою секретную службу для уже несуществующей страны. А иначе зачем всё это было? Зачем его, Юру, назвали в честь того, кто бездарно размазался по земле холодной весной 1968 года?

Ночи в августе тёмные, растворяют не только дневную заботу, но и чёрные силуэты елей. Опусти палку в эту высоту, помешай хорошенько, да смотри, как звезды крутятся вперемешку с горящими окнами. А потом где-то гулко гавкнет собака, и всё кончится. Щёлкнут позвонки, опуская голову — земля и небо снова встанут на место, оставив лёгкое чувство нереальности. Будто выпил чуток и совсем не торопишься накатить вторую.

Выпить бы. Да. Слюна наполнила рот, вызвав сладкую дрожь в мышцах. Юра шумно вдохнул сквозь зубы и подумал, что в городе к вечеру он бы настрелял хотя бы на чекушку. Зато тут воздух… Сладкий, как водочка, и совершенно прозрачный — вон, даже спутник на орбите кажется светом в дверном глазке. Подходи да зажимай пальцем. А ещё тут никто его не знает. Пришёл Юра в деревню, как новый человек в мир — голенький и без всяких прегрешений. Можно грешить заново.

Будучи под хмельком, свободный человек Юра любил поразмышлять, как ему удалось сломать систему. Он покинул крысиные бега, безмятежно прогуляв материну однушку — жил себе на улице, и было ему нормально. Нор-маль-но. Гордость заливала горло, и ему хотелось смеяться, как сумасшедшему. Тогда он запрокидывал голову и долго-долго хохотал. Юрка-хохотун - так его и звали немногие знакомцы.

В этой среде все предельно честно, поэтому каждый держится поодиночке. Они не нужны друг другу и знают об этом, и не пытаются никого обманывать. Юра чаще бывал один, и его это не тяготило — вот и сейчас он смотрел в темное звездное небо: единственный человек в мире на пространстве от одной лесополосы до другой.

Но, несмотря на предельную демократичность бездомной братии, из Красноярска его изгнали с позором. Слегка оглушенный произошедшим, Юра вышел из электрички на станции Минино, и шагнул в надвигающуюся осень. Пожелтевшие верхушки деревьев проводили его до окраины поселка, где он долго бродил, прежде чем взяться за почерневшую от времени калитку. Пальцы заскользили как по мылу, калитка жалобно простонала и рухнула в бурьян.

Дом был неважнецкий, и это еще мягко говоря. Провалившееся крыльцо щерилось обломками досок, норовило цапнуть за ногу. В окнах под закрытыми ставнями осталась едва ли половина стекол, зато печка была на вид исправная. Юра попробовал ее растопить — напустил полный дом дыма. Потом проветрил, и вроде пошло дело: тепло есть, значит, жить можно.

Заросший участок одной стороной выходил в лесополосу, а с другой тянулся чахлый забор — там уже кто-то жил. Стояла добротная изба, сарай и баня, да из трубы по вечерам вился дымок. Юра опасался, если честно — бездомный человек как птичка божия: дом у него в небесах, а на земле и права птичьи. Но прошел день с его заселения, другой — никто не приходил. И Юра понемногу выдохнул.

Утром он выходил, перепрыгивал дыру в крыльце и садился на ржавую бочку. Смотрел, как туман окутывает деревья, как колышется на ветру оборванная паутинка — радовался. Где-то за лесополосой изредка грохотали электрички, а здесь, на краю мира, было тихо.

Сидел он так однажды: взгляд перебегал с вершины ели на провалившую крышу бани, следовал за туманной дорожкой к соседскому забору, и вдруг наткнулся на черную фигуру. Юра аж подпрыгнул: высокая, худая старуха в черном платке стояла за забором, сложив руки на животе, и молча смотрела прямо на него.

От неожиданности у него пересохло в горле, и поздороваться он не догадался. Наверное, соседка — надо бы познакомиться, но что-то не хочется. Юра только кивнул молча и смотрел, как она повернулась и ушла, медленно растворившись в тумане.

Но в остальном у Юры все было хорошо.

Так он прожил почти весь август, понемногу воруя с дальних огородов. Наладил какой-никакой быт. Но вот беда - стал ему сниться Гагарин. Почти каждую ночь приходил, садился на край постели и говорил с ним до самого утра. А может, и не до самого - во сне время странно бежит, не угонишься.

Был он приятный, вроде и большой человек, а уважительный. Говорил с Юрой не как с бомжом, а как люди друг с другом разговаривают.

- Понимаешь, Юра, мы такое большое дело сделали. Мы дверь открыли в новый мир, для нового человечества, а туда сейчас мусор выбрасывают. И человечество все то же самое, ничуть не поменялось.

- А с чего ему меняться? Жрёт да срёт.

- Не с чего, Юра, а зачем. Чтобы двинуться дальше, чтобы полететь в космос, надо измениться. Нас тут не только земное притяжение держит, но и подлая натура человеческая. Мало развить вторую космическую скорость, надо перестать быть мудаками.

Гагарин встал и стал ходить взад-вперед по замусоренному полу.

- Почему у тебя так грязно, Юра?

- Чай тут не дворец.

- Не дворец, но ты же можешь подмести и помыться, а то извини, но от тебя пахнет.

Юра почувствовал себя задетым.

- Ты сам пришел, я тебя не звал.

- Верно. И я хочу спросить у тебя: почему ты такой? Я в твоем лице всех людей спрашиваю, Юра. Почему ты ничем не интересуешься, ничего не делаешь, никого не уважаешь, даже себя? Почему ты ленивый и безвольный, по случаю жестокий и очень глупый? Почему ты просто жрёшь и срёшь, и ничего другого знать не хочешь?

- Ээээ... - Юра очень оскорбился, что его сравнили с другими людьми, с безмозглыми муравьишками из большого города. Но, по зрелому размышлению, Гагарин был прав, он ничем от них не отличался. - Не знаю. А зачем мне?

- Затем что есть другая жизнь, и бесконечное число миров - прекрасных, удивительных. Но тебя туда не пустят, не годишься ты. А мог бы со мной в звездном патруле работать. Я сейчас там, смотрю, чтобы люди с Земли не сбежали. Нельзя их таких во Вселенную выпускать, стыдно.

- Ну и ладно, - примирительно сказал Юра, - мне и здесь ништяк. Я не претендую.

Гагарин покачал головой и остановился напротив окна, глядя в далекое звездное небо.

- А там хорошо. Там свобода такая и радость... я тебе этого даже передать не смогу. Перед тобой Вселенная, и она открыта тебе, как и ты открыт ей. Вечность тебе шепчет... Вот что, Юра. Ты подумай о жизни, а я пойду, у меня дел невпроворот - люди рвутся в космос, чтобы обглодать его, забросать мусором, разорвать на куски и присвоить. Но не будет этого, вселенная их выплюнет. Не пройдут они, уж я обещаю.

Он отступил в тень и исчез, как много раз до этого, а Юра почему-то лежал на своем топчане и долго не мог заснуть.

Утром он пошел к соседке. Сто раз зарекался не красть там, где живёт, но сегодня его одолела лень. Стараясь не выходить из полосы тумана, Юра добрался до старухиного участка и немного пощипал помидоры в теплице. Нашел у сарая полведра мелкой картошки и пересыпал в свою футболку, завязав её узлом.

Тут бы ему и слинять, но Юра увидел погреб. Хороший, с капитальной железной крышкой, закрывавшейся на засов — там явно было чем поживиться. В Юриной деревенской жизни был один недостаток: на жратву особо не наклянчишь, только красть. Про выпивку с куревом и вовсе забыть можно — разве что дернуть из погреба консервы да попробовать сменять. Хотя… где тут менять-то?

Стараясь не шуметь, Юра потянул на себя тяжелую крышку. Крепкая деревянная лестница уходила в темноту. Хороший погреб. Несколько шагов, и Юра спустился под землю, как в могилу. Пахло там подмороженной картошкой, землей и сыростью. От холода сводило зубы, но, когда глаза немного попривыкли, Юра увидел ряд деревянных полок с соленьями. А еще — несколько свертков, завернутых в пеструю тряпочку. Юра бережно взял один, поднес к лицу и вдохнул пряный дух соленого сала: счастье-то какое!

А потом наверху что-то хлопнуло, и все погрузилось в полную темноту.

- Бабусь, а бабусь… Я безвредный. Прости, бес попутал.

- Бабуся! Ну будь ты человеком! Я просто жрать хочу…

Пальцы давно заледенели — что на руках, что на ногах. Юре казалось, что он сидит в погребе уже две недели, хотя прошло, наверное, минут пятнадцать.

- Бабуся, смилуйся! Я ж померзну тут. Насмерть. Стоит ли человеческая жизнь куска сала?

Это был хороший вопрос, ответ на который Юру не радовал. Он отлично знал, что человеческая жизнь иногда не стоит даже обмусоленного бычка. Но те самые «нормальные» люди, которых он презирал, часто заблуждались, приписывая жизни несуществующую ценность.

Бабка помариновала его еще минут десять, а потом открыла засов. Услышав щелчок, Юра изо всех сил навалился на крышку, и, как ошпаренный, вылетел на воздух. После погреба кусачий осенний воздух показался ему парным молоком.

- Человек, говоришь? А шакалишь, как крыса.

У соседки было сухое и жесткое лицо с длинным прямым носом и водянистые глаза без ресниц. В руке она держала полено, но оно мало бы ей помогло, если бы на месте Юры оказался кто-то другой.

- Я есть хочу, правда. Вот.

Он положил на землю украденное сало.

- Так я верю. Но я тебе не мамка, сиську не должна.

Всё это Юра слышал за жизнь миллион раз в разных вариациях. Он не возражал — не должна, так не должна, лишь бы милицию не вызывала. Стараясь всем своим видом демонстрировать кротость, Юра поднял руки и стал аккуратно пятиться к забору. Футболка оставалась у погреба, но вываливать картошку обратно было как-то неловко.

А, черт с ней, все равно все пошло наперекосяк!

- Я это, пойду. Ты прости, мать, я не хотел обидеть, просто пузо подвело от голода.

Бабка толкнула ногой футболку с картошкой:

- Одежу свою мне оставил? Забирай. – Подумала и добавила, - ладно, с картошкой забирай, буду я чиниться из-за мелочи.

Потом наклонилась и подняла сало:

- На, ешь. Не голодать же.

Обалделый Юра что-то залепетал: божился отблагодарить, отработать, но бабка только сморщилась.

- Ничего ты не отдашь, не ври. И благодарности от тебя вовек не доплачешься, такова уж природа человечья. Только не пакости тут — если уж невмоготу станет, приходи, придумаем что-нибудь.

К вечеру похолодало и выстудило дом. Юра трясся и лязгал зубами, пытаясь затопить печь. Хорошо, что на прошлой неделе он спер на станции пачку газет - не бензин, но горит ясно. Он рвал бумагу на куски и вдруг замер: его внимание привлек броский заголовок.

«Дюжина аварий за 7 лет: в космической отрасли России что-то пошло не так». Юра прочитал передовицу о том, как падают ракеты-носители и надолго задумался.

А потом пошел мастерить веник из прутьев.

С непривычки убираться было сложновато, Юра аж вспотел, но в комнате чище не стало. Зато потянуло блаженным теплом и сразу стало лениво, захотелось откинуться на топчане, забросить под язык кусочек сальца и тихо порадоваться. Юра все-таки не дурак: кто-то горбатился, выращивая эту свинью, кормил ее, убирал говно, потом резал и разделывал, солил сало, тряпочкой оборачивал…

А ест его Юра, который ничего этого не делал. И хорошо ему, и вкусно.

Вот такой вот

Большой секрет для маленькой,

Для маленькой такой компании,

Для скромной такой компании,

Огромный такой секрет.

Как Юра вскорости выяснил, его соседку звали Ольга Михайловна Трошина, а проще – бабка Трошиха. К ней часто ходил сын, высокий, крепкий мужик лет пятидесяти. Он Юре очень не понравился, ибо Трошин поймал его в переулке и встряхнул так, что мозг отчетливо стукнулся о черепную коробку.

- Значит, новый сосед у нас появился. Скромняга какой — даже не здоровается.

Юра подождал, пока мушки перед глазами перестали мелькать, и вежливо поздоровался.

- Сало материно жрешь с картошкой и не давишься. Знаешь что — нам тут бичи не нужны.

Знакомая песня. Но сейчас почему-то стало нехорошо, словно он успел за неполный месяц прикипеть к своей печке, топчану и острым пикам елей на темнеющем небе.

Но Трошиха, оказывается, вышла за ограду вслед за сыном:

- Оставь его, Мишань. То мое сало и картошка, и я сама ему их дала. Да и он мне помог — воды вон принес с колонки.

- А то тебе воды принести некому! – голос Трошина был тихим, но злым. Юра шкурой почувствовал, что этому человеку лучше под руку не попадаться.

- Он же ворюга. Он тебя обчистит и не чихнет.

- Да кто бы сомневался. Но сало он не крал, да и человек всештаки — куда ему идти? Сам видишь, бездомный он.

- Ну ты даешь, мать! Не жалуйся потом, если он тебе башку проломит.

Да какую башку? О чем он вообще? Юра даже подвальных кошек не обижал и воробьям булочку крошил, коли перепадало. Безобидный он, нет в нем злобы — потому и гонят его повсюду. Мир жестокий, он добрый…

Мысли катились колесом по накатанной колее. Но запнулись о бабку Трошиху, подпрыгнули на ухабе и понеслись вскачь по полю. Удивила, старая. Он ведь и вправду украл бы сало, если б не попался — да и дальше спокойно крал бы, а теперь вот как-то неловко выходило.

В сумерках ярко горел световой короб. Юра насобирал бычков у круглосуточного ларька и с тайной внутренней дрожью шагнул внутрь. Сегодня был счастливый день: возвращавшиеся в город дачники подали ему целых две сотни. Теперь он выбирал алкоголь, как истинно богатый человек.

Хватило на чекушку «Путинки». Ощущая ладонью ее гладкую поверхность, Юра захлебывался слюной. Скорее куда-нибудь приткнуться и пригубить — нежно, как поцелуй красавицы, который в Юриной жизни тоже когда-то был. Впрочем, это не точно.

На пустой детской площадке он сел на бортик песочницы, всосал чекушку одним глотком и почувствовал блаженный удар в голову. Тепло покатилось по телу, делая его мягким и податливым, поднимая вверх уголки губ. Юра уставился на старую ракету, сваренную из труб. Она целилась носом в небо — казалось, что между ней и моргающим спутником есть невидимая связь.

- Это… Юрь Алексеич… Ты того, поговори со мной немного, у меня тут вопрос назрел. Вот ты говоришь, что у нас будет светлое будущее. Ну допустим. А откуда оно возьмется, ты мне объясни? Вот я например, или тот же Трошин, мудак грёбаный. Мы же злые как собаки. Вернее, как эти… люди. А собачки – они хорошие. Какое нам будущее, мы и прошлого-то не заслужили. Я серьезно… Гагарин!

Но Гагарин молчал. Облезлая ракета холодила ладони, а спутник уплыл куда-то за облако. Ночь спустилась на Минино, все сначала стало черным, а потом увалилось в бесконечную пропасть.

Как Юра к утру не околел — чудо. Это не город, где до октября относительно тепло — здесь по утрам на траве изморозь, и даже вода в бочках покрывается первой корочкой. Уснешь на улице в обнимку с фуфыриком, и не проснешься. Поминай как звали.

Стуча зубами, Юра торопился домой. Там вчерашняя картошечка, сало — там можно затопить печку и спать, пока не пройдет дурнота. Отвык он от спиртного, и даже понять не может, хорошо это или плохо.

Кутаясь в легкую куртку, Юра ускорял шаг. В голове шумело, будто какой-то заблудившийся колокол ночью заполз к нему в ухо. Вернее, колокольчик. Но гудел как большой: БУММ-БУММ!

А потом Юра перестал понимать, где это гудит: внутри или снаружи. Чем ближе он подходил к дому, тем явственнее слышал звонкие удары железом о железо. И не ошибся: сосед Трошихи с левой стороны ставил забор. У Юры отлегло. Его не озаботило даже то, что сама бабка бегала вдоль столбиков, отчаянно ругаясь.

- Ирод ты, Витька! Ничего, Мишка придет с работы, мигом найдет на тебя управу.

- Боюсь-боюсь! Сейчас обсерусь.

Сосед Витька — дюжий сорокалетний парень, злобно усмехался, размахиваясь кувалдой, дабы вбить поглубже стальную трубу. Говорили, что он металл подворовывает, но этого никто еще не доказал.

- Да ты ж на полметра себе прирезал, паскуда! Это моя яблоня, она на моей земле стоит. Люди, грабят посреди бела дня!

Завидев Юру, Трошиха протянула к нему руки, будто он и не бомж вовсе, а мировой судья. Юра растерялся, тем более что Витька тоже его заметил и крикнул весело:

- Эй, мужик! Иди сюда, работа есть для тебя — забор будем ставить.

Это как?

- Давай, - красная морда Витьки светилась ехидством, - будешь сетку разматывать. Бутылку дам, всё по честному.

Все уставились на Юру, в том числе обалдевшая Трошиха. А он что… Бутылка – это хорошо, это вот прям очень здорово, но неудобно как-то. И зачем вообще он тут пошел, надо было сразу к себе — что ему за беда в их разборках?

- Не, я это… домой… Звиняйте.

Он опустил глаза и быстренько побрел к своей развалюшке, стараясь не смотреть в сторону Трошихи. Витька нехорошо прищурился:

- Домой? А откель у тебя тут дом взялся? Уж не чужой ли ты занял, мил человек?

Юра ускорился, а в спину ему летело:

- Я с тобой еще разберусь, ты не радуйся. Нам тут бичи не нужны.

К вечеру столбики стояли крепко. Витька смотрел на мир через сетку-рабицу и ликовал — наконец-то он поставил точку в давнем споре. Потом пришел Михаил Трошин, обошел новый забор и велел матери заткнуться.

- Цыц! Без тебя разберусь.

Но, глядя на тяжелый колун в руке сына, Трошиха завопила в два раза громче. Витька глумливо усмехался из-за забора, вращая в руке ломик. Он был моложе Трошина лет на десять, но Юра бы на него не поставил — Трошин был мужик большой и сильный. И очень злой.

Впрочем, тут все злые. И не только тут — врал всё Гагарин про светлое будущее. Есть только настоящее, и сейчас в нем кто-то встретится с землей — или Трошин или Витька. Юра аж дыхание задержал. Он не очень хорошо видел в сумерках, но чувствовал нависшее напряжение.

Минута.

Две.

Трошин отступил. Опустил топор, повернулся и ушел, злобно вколачивая сапоги в землю.

- Миша! Мишенька! Да как же так?! Он что, ирод, мои яблоки будет жрать?!

И темнота ответила:

- Я сказал цыц…

Спалось ночью плохо. Опухшая луна светила в окошко, трогая Юрино лицо, будто ей кто-то разрешил. Он ворочался, пытался спрятаться от ее беспокойного света. Но тот становился ярче, и в какой-то момент Юра понял, что в комнате светло как днем. Это было очень странно.

На кровати сидел Гагарин.

- Здравствуй, Юра. Извини, но вчера я был занят.

Сглотнув слюну, Юра силился вспомнить, когда и зачем он звал Гагарина, но в голове было пусто. Зато почему-то вспомнились Витька с Трошиным, разделенные металлической сеткой.

- Ты про будущее спрашивал.

А, вот оно что.

- Знаешь, мне трудно тебе это объяснить. На твоем месте я и сам бы не понял. Так что я лучше покажу.

Что? Но Гагарин встал и протянул Юре руку — крепкую и теплую, живую, будто и не умирал никогда в искореженных останках самолета. Светилась лунная дорожка перед его ногами, светилась его знаменитая улыбка. «Приснится же…» - подумал Юра, но все-таки поднялся, немного стесняясь своего бичевского вида. Этот сон ему нравился.

А потом было нечто восхитительное — под ногами удалялась земля с ее таинственной, первобытной теменью и островерхими елями. Юра с Гагариным летели в невероятный желто-сиреневый рассвет, каких на Земле не бывает. Рассвет горел поверх привычного Юре мира, плотно закрывая собой темный, влажный, дурно пахнущий шар. Простор и свобода — только и можно, что плакать от счастья, слушая знакомый голос:

- Видишь, здесь хорошо. Вон там — орбитальные станции, на них наши белые города и звездные водопады. Там живут счастливые люди, которые однажды перестали быть мудаками. Все на самом деле просто, Юра.

За ночь тепло вынесло, печка остыла, в окна колотили струи дождя. С трудом сдерживая дрожь, Юра присел перед печной дверцей, но топить было нечем, трухлявые доски во дворе отсырели. Юра ругнулся и вдруг подумал: а ведь ему ничто не мешало заранее позаботиться о дровах.

В прекрасном мире будущего, который ему приснился, он бы сделал все загодя: заготовил дрова и щепу, имел бы бумагу для растопки. Не прыгал бы через провалившееся крыльцо, да и вообще не жил бы в заброшке на окраине какого-то поселка. Мысли его приняли привычное направление, но Юра сам себя одернул: нет, сначала нужно что-то сделать, а потом и жизнь изменится. Именно в таком порядке.

Юра сам бы себе не поверил, но, не дожидаясь, пока кончится дождь, он пошел собирать дерево по участку. Пусть оно сейчас мокрое, но уже завтра большая часть высохнет под крышей. Натаскал он изрядно, весь вымок и реально трясся, испытывая огромное желание бросить все к чертовой матери. Реально ведь глупость.

Хотел даже крыльцо починить, но понял, что устал. Нафиг, на сегодня хватит, дивный новый мир не сразу строился. Да и не умеет он ничего чинить, маловато от него толку, если честно.

Тем не менее, за несколько дней Юра немного облагородил свой участок. Выдернул бурьян вокруг дома, убрал мусор, даже попробовал полы в доме помыть. Получалось не очень, легкий на вид путь на деле выходил каменистым. Сколько раз Юре хотелось от него отказаться – и не сосчитать.

Наблюдая за собой, Юра постоянно видел, что он недотягивает. Пасует, тяжело ему и непривычно. Хорошо Гагарину и тем светлым людям из будущего — они вон какие, а он вон какой. В общем, как всегда.

А осень тем временем катилась к зиме. Уже серьезно похолодало, и теперь Юра конопатил свой домик любыми найденными тряпками. По утрам подмораживало, но все происходящее Юру радовало. Особенно то, что Трошин все-таки отбил Витькину атаку, вызвав из города кадастрового инженера.

Тот приехал, сделал межевание и вынес предписание отодвинуть забор обратно. Витька послал их всех нахер, но местный мент был свояком Трошина, и дело обернулось драмой.Когда Трошин взял кувалду и вынес первый столбик у забора, Витька буквально взвыл. Этот яростный вопль испугал Юру до спазмов в животе — была в нем первобытная злоба и ненависть. А торжествующий Трошин лишний раз уточнил у инженера, где проходит граница, и вбил новый столбик.

Витька бился как лев, но когда ему пару раз саданули под ребра, он успокоился и перестал трепыхаться. Только с ненавистью процедил сквозь зубы:

- Я тебя всё равно порешу, скотина. Убью — гадом буду.

Трошины переставили забор обратно, яблоня вернулась во владения Трошихи, и все на время стихло. Витька неделю пил, а потом появился — заросший и мрачный, злой как черт. Зато молчал, распространяя вместе с перегаром ядовитые пары ненависти.

Верхушки осин и берез пожелтели, воздух стал прозрачным и звонким – крикни, и звук копеечкой покатится вокруг земли. Долгие дожди размягчили землю, и это было очень кстати — легче копать могилу для Трошихи.

То ли ее потрясла заборная эпопея, то ли время пришло, но, как зарядили дожди, она слегла в постель. Неделю лежала — Юра видел в окно край ее кровати с неожиданно большими старческими ступнями. Плохо, что лица ее не было видно, и Трошиха не знала о его визитах. Вроде и разницы никакой, но, когда она умерла, Юра больше всего жалел, что не простился.

Как бы мало он ни знал бабку Трошиху, она была к нему добра. Не гнала и не гнушалась им, подбрасывая нехитрый провиант. Юра старался в долгу не оставаться: как мог мел двор, носил дрова и воду — пока Мишка Трошин не видит. Ему казалось, что Трошиха замечает его старания, понимает, что он понемногу, внутри себя приближается к светлому будущему, к белым городам и светящимся звездным поясам.

Впервые в жизни Юра почувствовал, что действительно остался один.

Попрощаться с телом его не пустили. Беспричинная злоба Трошина выплеснулась наружу — он не просто выгнал бомжа, но и как бы случайно приложил его о землю. Даже грубые сельские мужики поморщились, ибо не было в том никакой необходимости.

Юра ушел к себе и заплакал. Трошихи не стало, Трошин его ненавидит и нипочем не оставит жить по соседству, а ведь зима уже близко. Куда он пойдет, что будет делать, если совершенно ни к чему не годен. Даже с соседкой проститься и то не заслуживает.

Впрочем, он придумал, как отдать Трошихе свой последний долг: Юра пошел на кладбище и попросил могильщиков дать ему лопату. Но копать он тоже не умел, ладони моментально вздулись и заныли, да и кидать землю оказалось слишком тяжело. Мужики терпели-терпели и выгнали его взашей.

- Этак ты будешь до второго пришествия ковыряться.

Что ж, он хотя бы попытался. Пошел дождь, превращая следы сапог в маленькие лужицы, которые потом соединялись, становясь большими. Так и небольшое, робкое добро сливается с другим, чтобы стать мощным потоком, способным вынести утопающего на твердую землю. Если хорошо подумать, в Юриной жизни была не только Трошиха, добрых людей на его пути было много. Но он их не ценил, всю жизнь он только брал, обижался что дают мало или не так, и не испытывал ни малейшей благодарности.

Да уж, как бы он ни пыжился, царствие небесное ему не светит. Ибо он мудак, форменный мудак и никогда не станет ни на йоту лучше. Прекрасное далеко стало совсем далеким — Юра уже и не различал его за полосой дождя.

Назавтра пробросило снегом. Сидя на крыльце, Юра кутался в куртку, смотрел в небо, искал тот самый спутник, на котором летает Гагарин. Сияющая картинка будущего, в котором ему нет места, всё никак не отпускала. Ему вспоминались героиновые торчки, влекомые своим миражом — как и они, Юра тосковал по тому, что еще не случилось. И уж точно никогда не случится с ним.

В холодном воздухе даже малейшие звуки мгновенно разносились по окрестностям, и голову на хруст Юра повернул быстро. Трошин. Пришел в опустевший материн дом разбирать вещи.

В сумерках зажглись окна. Юра смотрел на них и представлял, будто это Трошиха — ходит себе по комнатам. Потом выйдет на крыльцо, и можно будет подойти к забору, поздороваться, перекинуться парой слов. Хоть и не была она разговорчива, а все ж душа живая. Кто еще станет разговаривать с Юрой?

Но в пятне света от открывшейся двери появился Трошин. Прошел по огороду, открыл погреб, поставил упор и спустился. Становилось темно, но у него был с собой фонарь, теплый отсвет которого добавлял темноте густоты и плотности. Время от времени он вытаскивал наверх какие-то банки, и Юра с тоской думал, что скоро погреб опустеет. Опустеет дом, поселок и все пространство от промерзшей земли до неба.

И тут Юра заметил движение в темноте. Крупная фигура стремительно пересекла огород и одним пинком вышибла упор из-под крышки. Та захлопнулась с металлическим лязгом, оставив Трошина в погребе.

- Эй, ты че творишь?! – слова вылетели из Юриного рта, прежде чем он успел подумать. Не стоило этого делать, ох, не стоило. А тень замерла и тут же отступила в темноту. Напрасно Юра всматривался, вцепившись потными руками в заборную жердь. Ничего не было видно.

Кроме Витькиного лица, возникшего буквально из ниоткуда.

- И тебе не хворать, гаденыш…

Упппс… От неожиданности Юра хапнул полную грудь воздуха, но он весь куда-то провалился. Резкая, обжигающая боль в боку толкнула его на колени, а потом заставила приземлиться лицом в свежевыпавший снег. Больно… Господи, как больно-то…

- Вот же говнюк, а. Откуда ты взялся, прыщ гнойный? – Витька шумно дышал где-то совсем рядом. - Ничего, в овражке полежишь до весны, а там тебя звери съедят. Блядь!

С досады он пнул Юру, выбивая из него остатки жизни.

- Бензин еще на тебя тратить, гнида.

Сплюнул и пошел прочь, видимо, за машиной.

Снег.

Легкое-легкое, совершенно неземное прикосновение к Юриной щеке заставило его открыть глаза. Он увидел искристые снежинки, танцующие в воздухе. Снега было много, словно Витькин нож вспорол большой мешок за плечами у зимы.

Красиво-то как! Он тут напачкал своей кровью, но небушко приберется, укроет его грех белой скатертью, и снова сделает всё чистым. Когда-нибудь всё станет чистым и красивым, он сам видел.

В голове сильно шумело. Но сквозь нарастающий гул, Юра слышал, как Трошин долбится в крышку погреба. Долбись — не долбись, смысла никакого. Здесь только черные ели да дурная ворона, орущая где-то в темноте. И ещё Юра, но это ненадолго.

К утру Трошин околеет. Если Витька не совсем дурак, он откроет задвижку — ну, упала крышка, случайно вышло. Похоронят его рядом с матерью, и всё забудется. Скрипнет грязное колесо и сделает ещё один оборот, увязая глубже в земле и крови. Светлое будущее отодвинется еще на шажок, и Гагарин станет внимательнее беречь рубежи Вселенной. И правильно: мудакам там не место.

Больно…

Юра перевернулся и выбросил вперед правую руку.

Цепляясь за землю и жухлые стебли, каких-то десять метров Юра полз сто лет. Ему так казалось — чем ближе была крышка погреба, тем тяжелее давалось каждое движение. Дерьмово все вышло, но что теперь поделаешь. Юра утешался мыслью, что сейчас он скажет Трошину прямо в лицо:

- Мудак ты, Миша.

И тот не посмеет ему возразить.

Адский колокол в голове сменился на противный высоковольтный гул. Юра вцепился в задвижку непослушной рукой, но открыть не мог – сил не хватало. Трошин внутри орал и колотился – только мешал почем зря. Пытался сдвинуть щеколду так и эдак, Юра растерял последние силы. Полежал минуту, сделал вдох, преодолевая лютую боль, и рванул. Он ничего не увидел, но услышал как крышка подлетела вверх.

Не понимая зачем, Юра протянул руку. И ее взяли. И такая знакомая улыбка засияла перед ним, разгоняя тьму:

- Здравствуй, Юра. Ну что, поехали?

Столешница

- Осторожно, двери закрываются!

Снежная чача под левой ногой куда-то уехала, и Олег, уже сделавший рывок, почувствовал, как падает прямо перед открытой дверью. А ведь думал, что успел, оторвался — в переполненный автобус вслед за ним Нине нипочем не заскочить.

Думал… Чьи-то спины и бока в ста оттенках серого взметнулись ввысь, дым из-под порога фыркнул практически в лицо, оставалось только встретиться с дорогой. Но Олег почему-то сначала замер, а потом внезапно взмыл вверх — как был, вместе со столешницей.

- Держись, мужик.

- Спасибо! — он не понял, кого благодарить. Спасшая его рука просто выросла из плотной людской массы, а потом втянулась и исчезла, будто и не было её. Закрывающиеся двери чиркнули по спине, и Олег ощутил облегчение. Тронулись. Без неё.

По лбу и вискам тек пот, шапку подмывало, и она норовила сползти на глаза, но поправить было нечем — руки заняты столешницей, чтоб ей провалиться! И все же Олег выдохнул — в самой плотной толпе он чувствовал себя свободнее, чем с ней.

Автобус слегка тряхнуло, и Олегова щека прижалась к целлофану, мигом запотевшему от его дыхания. В месте, где упаковка была немного порвана, пахло деревом и маслом. Не, хорошая штука, тут не поспоришь — натуральное дерево и всё такое, жаль только, что Олегу оно нахрен не упало. Он и со старой столешницей нормально себя чувствовал.

Ну серьёзно, ну были там пятна — да и пёс с ними. Жрать они не просили, готовить не мешали, и уж точно не заставляли Олега тащиться на другой конец города без машины.

- Потому что тебе нужна не новая столешница. Тебе нужно, чтобы я задолбался.

Неужели он сказал это вслух? Реально задолбался, ибо Нины тут, к счастью, нет — после того, что она тогда сказала, он физически не мог её выносить. Вспомнил — и передернуло, но думать было некогда, ибо ехать две остановки, и пора пробиваться к передней двери. Отдохнул немного и будет — Олег поудобнее перехватил столешницу и вздохнул поглубже:

- Извините…

- Простите…

- Разрешите пройти…

Но в момент, когда он со своей ношей начал прорезать тканево-меховую массу, он вдруг почуял запах. Стиснутый со всех сторон, прижатый лицом к столешнице, Олег не мог шевельнуться, но сразу понял, что Нина здесь, прямо за ним. Её приторные «зимние» духи, пахнущие одновременно конфетами и дешевым мылом, тянулись в спертом воздухе маршрутки, как разогретая жвачка.

Она здесь. Олег рванулся к закрывающейся двери, почти снёс нескольких человек и всё-таки выскочил. На одну остановку раньше, чем планировал, но так даже лучше:

- Да пропустите же! Дышать нечем!

На прощание маршрутка обдала Олега вонючим дымом, который немного поднялся вверх и стал небом — таким же серым, как перемешанный с грязью снег. Во рту стало противно, словно он облизал железяку — Олег сплюнул и почти бегом кинулся направо, в подземный переход.

Ступеньки скользкие, столешница большая, он почти ничего не видит, только чувствует, как подуло в лицо тёплым воздухом. Нагретый где-то в подземных лабиринтах, тот пахнет старыми тряпками, но стоит слегка замедлиться — и в привычной затхлости прорезается тошнотворная конфетная нотка. Да когда же ты отстанешь!

С психу Олег чуть ноги не переломал — ботинки на нём осенние, скользят, а на ступенях наледь. Хорошо, что устоял и просто проехался, как по горке, затормозив столешницей о какую-то бабку.

Надо переобуваться. Машину он давно переобул, а себя всё было недосуг, да и не привык он, этим всегда занималась Нина. Он мужик, просто всунул ноги в то, что в прихожей стоит, и пошёл. Это ж какой ресурс надо тратить на ерунду, если обо всём думать.

И в то же время из-за этой ерунды...

Мимо Олега проносились чьи-то лица, он не успевал на них смотреть, даже краем глаза не всегда успевал зацепить. Выглядывая из-под сползающей шапки, Олег пытался не упустить главное — блёклую трапецию неба впереди и сверху. Там угасал день, там из низкого облака падал мягкий снег и смешивался с грязью. Туда он зачем-то стремился с трижды ненужной ему столешницей, а за ним всё так же неотступно следовала Нина.

Он слышал её шаги за спиной — один шаг его, два её. Как бы он ни толкался, она успевала проскользнуть за ним. На лестнице, когда Олег уже поймал ноздрями свежий воздух, было особенно людно. Его толкали слева и справа, обгоняли и даже материли:

- Раскорячился тут со своей бандурой!

А он виноват? Ему это надо? Он вообще-то хотел генератор в машине поменять на новый, пока еще можно купить хотя бы китайский. Но куда там, столешница важнее. Она настолько важна, что ради неё можно перечеркнуть человеческую жизнь. Неужели Нина тогда сказала правду?

Олега в очередной раз толкнули, и он почти упал на металлические перила. Столешница больно стукнула по уху, вызвав всплеск ярости, утонувший в скрежете зубов и окаменевших мышцах. Ноги скользили, и он с трудом выпрямился, мысленно пообещав себе, что непременно найдёт в шкафу зимние ботинки. Должны же они где-то быть.

Хорошо, что осталось недолго. Олег снова перехватил столешницу и двинулся дальше, по аллее, где уже раскинулся новогодний базар. Разноцветная мишура сверкала в отблесках садящегося солнца, торговки в необъятных пуховиках поворачивались красными лицами, как подсолнухи. Пластмассовые Деды Морозы нестройным хором говорили «Хо-хо-хо», а уличный громкоговоритель печально пел голосом Магомаева:

«Ты — моя мелодия…»

Легко оттянутый карман говорил ему, что Нина здесь. Она всегда так, вцепится, как ребенок, в карман или пояс. Ладно, пояс, но карман потом оттягивается и некрасиво торчит, как собачье ухо. Олег снова дёрнулся. Накопленное раздражение рвалось наружу, заставляя крепче сжимать онемевшие пальцы. Какого хрена он вечно делает не то, что хочет?

И Нина... Она никогда не понимала, насколько он несвободен, ей почему-то казалось, что Олег живет припеваючи и делает, что хочет. Может взять и отложенные на столешницу деньги потратить на ремонт машины, да. Свободнее некуда — бери и подпевай Кипелову.

А он жил как цепной пёс, ограниченный длиной цепи. И Нина наверное так же, но так живут все. Возможно, его цепь была чуть подлиннее, но Олег не понимал, откуда взялись те пропитанные ядом слова, каждое из которых он уже полгода крутил в голове. Неужели Нина и правда так думала? Неужели развелась бы с ним после стольких лет... из-за столешницы?

«…Я — твой преданный Орфей…»

Толпа внезапно кончилась, и Олег от кого-то увернулся в последний раз, чтобы нырнуть в небольшую арку между домами. Здесь было темно и безлюдно, и следы Олега первыми ложились на задутый ветром снег.

Уличный гомон стих первым, потом не стало шума автомобилей. Последней сдалась песня — когда Олег дошел до конца арки, вокруг него было совершенно тихо. И тут он вдруг понял, что не слышит Нину. Всё это время он её слышал — в самом сильном шуме отчетливо выделял её два шага на один свой, а теперь словно оглох.

Дернулся — слишком легко, никто не оттягивает карман. Даже конфетно-мыльный запах и тот куда-то делся, словно Нина наконец от него отстала. Олег скосил глаза из-за столешницы — ничего не увидел. Странная тревога поднялась в нём: он хотел точно знать, там ли Нина, и одновременно боялся повернуться.

Арка закончилась, он вышел на площадь, удивительно пустую в это время дня. Солнце садилось где-то за домами, и вокруг не было ни души. С каждым шагом Олегу всё больше казалось, что он тут один, и это было невыносимо.

Он дошел до ближайшей скамейки, поставил столешницу, опустил руки и с наслаждением встряхнул ими несколько раз. Но это не помогло избавиться от противной дрожи, нараставшей где-то в районе позвоночника. Медленно, всем телом, Олег обернулся, уже понимая то, что сразу почувствовал: Нины не было.

На свежем снегу отпечатались только его следы — вот он вышел из арки, вот добрёл до скамейки и немного потоптался. Знакомые следы протектора поплыли перед глазами: Нина ведь была с ним, он точно знал! Он чувствовал её запах, он шел, примеряясь к её шагам: два её, один свой. В конце концов эту столешницу он тащил для неё, это она её хотела!

Олег закрутился на месте, словно пытаясь высмотреть в тёмной арке ускользающую тень. Сердце ушло в пятки, как в детстве, когда ему случалось отпустить в толпе мамину руку. Но Нины не было, на огромной пустой площади он был один.

И не только на площади: Нины больше нет, её духи пылятся на комоде в прихожей. Её шаги не слышны в пустой квартире. Но самое страшное — Нины нет и внутри него. Раздражающий, но утешительный голос, с которым почти полгода Олег разговаривал, спорил и соглашался — это не она. Потому что Нина умерла, её нет, и больше никогда не будет. И самая дорогая в мире столешница её не вернёт.

Он согнулся пополам, хватая воздух. Мысль, что столешница эта, как и его жизнь, никому больше не нужна, шибанула Олега под дых. Он здесь один. Нина не узнает, что он её купил, не возьмёт назад свои слова и никогда уже не ответит, всерьёз ли она собиралась разводиться.

Короткий зимний день заканчивался на глазах. Дома, окружающие площадь, наливались темнотой, но открытое пространство между ними всё ещё светилось отражённым светом. Желтая искра зажигала оконные стекла, быстро перебегая с одного на другое, и этот свет был ярче электрического.

Окна полыхали и гасли, словно объятая пламенем вода. И ни одного звука не проникало снаружи в наполненный закатом стакан, Олег был в нем, как в теплом ватном одеяле. Он стоял и смотрел на меняющее цвет небо, и казалось ему, что площадь раздвигается, выпуская его вслед за Ниной — оттолкнись ногами и лети под парусом.

Но парус не желал распускаться — ветра почти не было, только легкое движение воздуха обозначало пустоту, которую отныне придется заполнять самому. Заменить столешницу, достать себе зимние ботинки и ждать, что когда-нибудь внутри него тоже наступит тишина.

Олег вытер лицо ладонью, посмотрел на красный след от столешницы — тяжёлая. Вздохнул, подхватил её и внезапно почувствовал, что она стала легче.

Много легче.

Шпроты

Земля в иллюминаторе, земля в иллюминаторе,

Земля в иллюминаторе видна–а–а–а…

– Ну наконец–то, Вован! Я тебя заждался! Зырь сюда, скорее!

Петька Кириллов схватил Сапрыкина за плечо, аккуратно развернул в тесной прихожей – так, чтобы видеть гостиную. Столы стояли буквой Т, и за ними уже набилось много народу. А в середине горным утесом возвышался начальник цеха Пал Саныч Шахворостов вместе с супругой.

– Пришел, – ахнул Сапрыкин.

– Ага, я сам не верю, – Кириллов сиял. Заполучить в гости такого человека – это серьезный шаг. Будет Петька старшим мастером, как пить дать будет.

– Как ты его уломал?

– Не ломал я его, – заржал Кириллов, – просто пригласил. Сказал, бабуле будет приятно, что такой человек пришел ее поздравить.

– Так они же не знакомы.

– Можно подумать, на юбилеи только к знакомым ходят. Пожрать идут да выпить, благо есть чего.

Кириллов крутанулся, пропуская в гостиную жену, несущую селедочницу с золотистыми рыбками, благоухающими копченым маслом. Сапрыкин выпучил глаза:

– Шпроты?! Рижские?!! Вот буржуй, а!

Петька тонко улыбнулся.

Разноголосый гомон не стихал даже за дверью туалета. Сапрыкин нарочно медленно мыл руки, чтобы немного отдохнуть от навязчивого хохота и «Земли в иллюминаторе», которую крутили уже в десятый раз.

Чисто у Кирилловых. Молодец Наташка. И как она все успевает: марафет наводить, обруч крутить на талии, да еще за домом приглядывать. Надо было самому на ней жениться, но Кириллов его и тут опередил.

Надо же, Шахворостов пришел. Вот так и делаются карьеры – за столом, да под водочку. Сапрыкин с удивлением заметил маленький букетик в вазочке, стоявший на полке под зеркалом. Он потрогал – цветы были живые и свежие. Пара анютиных глазок, одуванчики и, кажется, жарок – все это росло в их дворе в любых количествах, но делать букетики и ставить на полочку в ванной додумалась только Наташка.

Сапрыкин вытер руки и вышел из ванной.

Где Кириллов достал шпроты?

– Пал Саныч, Володю Сапрыкина помните? Помните конечно, он у нас в ОТК работает. Друг детства, практически с рождения дружим.

Кириллов приобнял Сапрыкина за плечи:

– Он у нас интеллигент, мне за него постоянно драться приходилось. Помнишь, Вов, в девятом классе тебя рощинские жлобы долбили?

Сапрыкин кивнул и подумал, не скрыться ли снова в туалете – ему было почему–то тошно от бодрого тона Петьки. Но в туалет уже просочились женщины, и это было явно надолго.

– Я это… на балкон покурить.

Кириллов развернул его за локоть:

– Извини, Вов, в спальне белье сохнет. На площадке кури. А то потом вонять будет куревом, Наташка меня убьет.

Целую долгую секунду Сапрыкин смотрел, как закатное солнце колышется в свисающих до полу белых простынях. Стерильный лабиринт с сияющим нутром. А потом Петька захлопнул дверь в спальню.

Место ему выделили на диване, между дядей из деревни и еще чьей–то родственницей. Молодая, полная женщина с мокрыми кругами в подмышках взглядывала на Сапрыкина чаще, чем было необходимо по их соседству. Он вежливо кивнул ей и стал внимательно изучать стол.

Шпрот на нем не было. Селедочница стояла на холодильнике, возле хозяйского места. Видимо, Наташка потом обнесет стол, чтобы каждый взял себе по рыбке. А как иначе, поставь такое – те, кто ближе, сразу все сожрут, а другим гостям не достанется.

Тут, наверное, без Наташки не обошлось. Вернее, без ее подружки–стюардессы – она постоянно им подкидывала что–то дефицитное. Правда по конским ценам: весной Наташка предложила Сапрыкину одеколон Dzintars за три рубля. Он обалдел и, конечно же, отказался. Одеколоном потом благоухал Кириллов.

– А где юбилярша–то?

Сапрыкин оторвался от раздумий и призадумался, что и правда не видел сегодня бабу Клаву. Так–то в двухкомнатной квартире Кирилловых спрятаться было негде. Она и спала на том самом диване, где сейчас сидел Сапрыкин с пышнотелой девицей и деревенским дядей, пахнущим конюшней.

– Юбилярша принимает почести, – Наташка плюхнула на стол дымящееся блюдо с картошкой и котлетами. – Клавдии Иванне восемьдесят, сегодня утром приходили ее поздравить из райкома и совета ветеранов. Премировали почетной грамотой и поездкой в Шушенское.

– Как–то странно гулять без юбиляра.

– Ничего страшного, она сказала, чтобы мы начинали и не стеснялись. Она потом к нам присоединится.

Блин, да с бабкой или нет, но когда стол ломится от закусок, только дураки заставляют себя упрашивать. Петька попросил мужчин разлить водку и поднял первый тост за бабу Клаву.

Зачем ему подсадили эту деваху? Какого черта Кирилловы вечно его сватают? Сами с собой бы разбирались, а то по цеху поговаривали о Петькиных тесных взаимоотношениях с бухгалтерией. Но он не кололся, даже Сапрыкину ничего не рассказывал, только отшучивался.

Ну и фиг с ним. Сапрыкин, как мог, отодвинулся от девушки, но далеко уйти не удалось – слева его поджимал деревенский дядюшка. Девушка постаралась придвинуться поближе, ее горячая ляжка упорно прижималась к Сапрыкину. Он отодвинулся еще – в какой–то момент ему стало интересно, насколько она готова гоняться за ним по дивану.

Выпитая водка приятно грела пищевод и стимулировала аппетит. Пришла пора покушать как следует. Он накидал себе на тарелку побольше и принялся за еду. Настойчивая девушка тоже ела, забыв обо всем на свете и даже о Сапрыкине.

– Прошу внимания, – Петька встал и поднял рюмку, – я хочу поблагодарить присутствующих за то, что разделили с нашей семьей праздник. В том числе Пал Саныча…

Его полупоклон в сторону Шахворостова вызвал у Сапрыкина очередной приступ внутренней тошноты. Или это картошка была слишком жирная? В общем, как–то неважно он себя почувствовал и в какой–то момент захотел просто оказаться подальше от этого места.

– Извините, – он потрогал пальцем горячее мягкое плечо соседки, – пропустите меня, пожалуйста.

Девушка оторвалась от еды, словно вынырнула из озера и испуганно закивала, торопливо дожевывая котлету.

– Спасибо.

Он достал сигарету из пачки и взялся за ручку входной двери, но передумал. В подъезде курить – никакого удовольствия. Другое дело – на балконе, глядя в сиреневые сумерки двора, густо заросшего зеленью. Свежесть начала лета, которую трудно с чем–нибудь перепутать.

Сапрыкин убедился, что все едят и пьют, и тихонько проскользнул в спальню, прикрыв за собой дверь. Вся комната была завешала бельем, как странный лабиринт – белые, совершенно сухие простыни висели, полностью заполняя собой пространство комнаты. Сапрыкин осторожно пробирался, стараясь не задевать хрустящую поверхность ткани.

Вот и балконная дверь. За ней теплый воздух, большие тополиные листья, как детские ладони, и никого. Ни песен, ни тостов, ни толстой девицы, пахнущей духами и потом.

Сапрыкин облокотился на перила, прикурил и стал смотреть вниз. Было ему почему–то противно и тоскливо. Вспомнилось детство, в котором Кириллов постоянно за него дрался. Но ведь не искренне дрался, а чтобы показать свое превосходство. Он всегда был такой, и сегодня ясно это показал. Вся их дружба на всю жизнь строилась на однозначном превосходстве Кириллова.

Петька был лучше во всем: в учебе, в спорте, в зарплате и должности. У него была красивая жена и чистый, ухоженный дом. У него даже шпроты на столе были!

Сапрыкин остановился и прислушался к себе: точно, шпроты. Весь сегодняшний гадкий день начался со шпрот – он сам не понял, насколько сильно его задели эти маленькие копченые рыбки. Вернее, не рыбки, а несправедливость.

– Если бы не шпроты, может и простил бы я тебе Петя, все твое дерьмо, как всегда прощал. Но тут…

Сигарета догорела, а он ее почти и не курил. Сапрыкин затушил ее о перила и скинул вниз, в кусты, потянулся в карман за следующей, и чуть не умер на месте. В углу балкона, в старом кресле сидела Клавдия Иванна.

– Драсссьте… – Сапрыкин едва не подавился слюной. В сумерках старухино лицо выглядело совсем неживым. Глаза закрыты, голова запрокинута, и рот немного приоткрыт. Руки лежат на коленях, как будто их туда положили и забыли.

– А я тут это… покурить вышел.

Старуха ничего не ответила.

Сапрыкину стало не по себе. Он махнул рукой перед лицом Клавдии Иванны. Никакой реакции. Махнул еще раз с тем же результатом.

– Клавдия Иванна… баб Клав… я извиняюсь…

Осторожно, пальцами, он взялся за коричневое запястье с синими линиями вен. Ледяная рука старухи не пошевелилась, и это было по–настоящему страшно.

Совсем рядом раздался оглушительный треск. Зажегся уличный фонарь. Сапрыкин отпрянул, и в золотистом свете фонаря стало видно, как черные тени легли на бабкино лицо, очертив глазницы и провал рта.

Судорожно вздохнув, Сапрыкин бросился с балкона.

Медленно, по стенке, Сапрыкин пробрался обратно в зал и сел на краешек своего стула. Сильно, до спазма захотелось выпить, и он бесцеремонно потянулся к запотевшей бутылке.

– Вов, ну ты чего как питекантроп? Пей со всеми, сейчас тост будет про нашу дорогую юбиляршу.

Сапрыкин вспомнил ледяную руку этой юбилярши и снова потянулся за бутылкой. В голове у него грохотал кузнечный пресс: ну Петька, ну дает! В Шушенское бабку повезли… Тут Сапрыкин нервно засмеялся. Сидящая справа толстая родственница вздрогнула.

Ну а что, понять можно. Банкет готов, водка в холодильнике, котлеты в духовке, гости на пороге, и даже сам начальник цеха пришел! А подлая юбилярша берет и помирает в районе завтрака.

Сапрыкин взял очередной кусочек колбасы, отправил в рот, сняв шкурку и вдруг замер: из–под локтя толстой родственницы высунулись наманикюренные пальцы и почти профессиональным движением утащили колбасную шкурку. Девушка положила ее себе на тарелку, а сама ухватила кусок и запихала в рот вместе со шкурой.

Сапрыкина разобрал дикий хохот. Он больше не мог сдерживаться:

– Да возьми ты эти шкурки, что ты по одной таскаешь! – он пододвинул родственнице кучку своих шкурок, – ну ешь колбасу со шкурой и ешь, если тебе нравится. Какая разница, кто как колбасу ест.

Девушка побагровела и выскочила из–за стола, Петька метнул на него яростный взгляд. Дядя из деревни укоризненно прошептал:

– Зачем вы так ее ославили?

Петька постучал вилкой по бутылке:

– Товарищи! Прошу внимания! Давайте все встанем и выпьем за нашу юбиляршу Клавдию Иванну! Чтобы каждому из нас дожить до ее лет!

Заскрипели отодвигаемые стулья, гости потянулись к рюмкам. Сапрыкин тоже встал, поднял свою рюмку и неожиданно громким голосом произнес:

– Только не чокаясь! За покойников не чокаются.

– Ты перепил, что ли? – побледневший Петька опустил рюмку. На Наташку вообще было жалко смотреть – пряди у лица развились и повисли, губы посерели. Сапрыкин поднял рюмку выше:

– Выпьем за Клавдию Иванну, за упокой ее души. Славная была женщина, вон какого остряка вырастила, – он сделал жест в сторону Кириллова, – В Шушенское, сказал, бабулю повезли. К вождю. Ну, в общем, верно.

– Ты что несешь?

– Не, Петь, я понимаю. И не осуждаю: все ж расходы. Вон, сколько всего наготовлено. И даже шпроты.

Сапрыкин горько усмехнулся, бросив взгляд на заветную тарелочку на холодильнике.

– Кто ж виноват, раз так вышло. Банкет оплачен, не пропадать же ему. Опять же и Пал Саныч пришел, надо обработать – когда еще такая ситуация представится?

– Ты чего? Вовка?

Сапрыкин сделал отрицательный жест – мол, помолчи.

– Да, Пал Саныч, вас пригласили, чтобы обработать. Петя хочет быть старшим мастером, и где, как не в домашней, доверительной обстановке, вас на это уговорить. Под звон бокалов и хруст французской булки. Не, я ничего не имею против, Петр – хороший специалист и с работой справится. Вы это сами знаете. Но вот что мне непонятно: как можно было так поступить с Клавдией Иванной. Вот с кем угодно можно, а с ней…

Лицо Сапрыкина сморщилось, он вспомнил долгие летние дни во дворе и голос Петькиной бабки, зовущий их «вечерять».

– Она же жизнь на тебя положила, Петя. Все отдавала, все ради тебя…

– Да что случилось–то? – вскочил Шахворостов и стукнул кулаком по столу. Сапрыкин будто и не услышал его:

– … ты решил, что пусть и в последний раз тебе послужит, так ведь? Пусть посидит там на балкончике мертвая, а мы ее простынями завесим и будем водку пить за ее здоровье. Не отменять же банкет из–за нее, правда?

Наташка взвизгнула и со звоном уронила ложку. Петька побелел как смерть. Казалось, он сейчас рухнет прямо на заставленный стол, посреди миски с котлетами и селедкой под шубой.

Сапрыкина трясло. Он, наконец, опустил руку с рюмкой, подумал и одним махом выпил содержимое. Сел и закрыл лицо ладонями.

– Там она. На балконе, в кресле сидит. Какое там Шушенское…

Шахворостов молча встал и прошел мимо сидящих людей в супружескую спальню, а оттуда на балкон. Секунда тишины, а потом за ним бросились все – сдернули с веревок простыни, затоптали их, закурили прямо в комнате. Кто–то пришел с тарелкой и поставил ее на кровать. Дядя из деревни бегал с бутылкой, все спрашивал, кому налить.

Клавдия Иванна сидела в кресле, освещенная уличным фонарем и уже занявшейся луной. Голова ее съехала набок, рот открылся. Шахворостов замер, не зная, что и сказать. Бледный, как смерть, Петька, не решался подойти ближе. И только Наташка кинулась вперед, схватила старуху за ледяные руки и затрясла:

– Баба, баба, ты чего? Зачем… Как это… Баба…

Шахворостов схватился за голову:

– Ну вы даете…

Клавдия Иванна дернулась и всхрапнула.

– Чагой–то вы тут толпитесь? Зачем ты столько народу назвал? Геть отседова! – старуха махнула большими коричневыми ладонями и поплотнее уселась в кресло. – А ты чего? Тебя паралик разбил?

Шахворостов тихо сполз по стенке.

Наташка лопотала, как заведенная

– Это ее любимое кресло! Петя ей купил и туда поставил. Баба там часто сидит! Ей нездоровилось, мы вчера скорую вызывали. Она не захотела с нами праздновать, вот мы и закрыли комнату. И про Шушенское сказали, чтоб не лезли к ней. А то вечно как напьются – расскажи, да расскажи про войну… Никогда бы такого не сделали… никогда…

Петька прислонился к стене и сжал виски пальцами. Углы челюсти надулись нехорошими желваками, как в детстве, когда ему предстояла драка.

– Слушай, Сапрыкин, – почему–то очень тихо сказал он, и Сапрыкина резануло звучание его собственной фамилии, – а зачем ты весь этот цирк устроил?

– Это… ну… растерялся я. Думал, что Клавдия Иванна того. Извините, ради бога, – повернулся он к юбилярше.

– Нет, я не об этом. Почему ты ко мне не подошел и не спросил? Если решил, что бабе плохо, или она, как ты выразился – того?

Кириллов так и не разжал пальцы правой руки, сжимавшей лоб. Судя по побелевшим ногтям, сжимал он крепко. Сапрыкину стало не по себе.

– Я ж тебе говорю – растерялся я. Ну и выпимши немного, чего уж тут… Бывает.

– Бывает… – эхом отозвался Кириллов. – Ты себя за столом слышал? Ты ж распинался, что я на костях своей бабки карьеру делаю.

Клавдия Иванна с интересом слушала.

– Петюнь, а ишшо он сказал, что все бы тебе простил, но шпроты простить не может, – она захихикала и вся мелко затряслась, как хрустальные висюльки на люстре. Сапрыкина передернуло, у него крутило в желудке. Смесь страха и ярости грозилась вырваться наружу, окончательно закрепив за вечером статус праздничного.

– Мне простить? – Кириллов опустил руку, – что ты мне хотел простить, гнида?

– От гниды слышу!

Красные пятна на лице Сапрыкина цвели первомайскими гвоздиками. Он не видел их, но чувствовал, он понимал, как сейчас безобразен. И бесился, не будучи в силах взять себя в руки.

– Гнида ты, Кириллов, ненавижу тебя. Как в детском саду возненавидел, так всю жизнь и проходил. Ты паскуда и приспособленец, ты всегда везде пролезешь, хоть в жопу без мыла.

– Да ты охренел… Я за тебя пятнадцать лет дрался.

– И за это тоже ненавижу. Думаешь, ты лучше всех? Думаешь, мне твои подачки были нужны? Бедному никчемному другу Вове на бедность. Эту корову жирную ты мне подсадил? Конечно, у тебя Наташка фифа, а лоху Сапрыкину и прыщавая родственница сгодится. Все равно он никому не нужен. Ненавижу тебя! Все это ненавижу! Квартиру твою ненавижу с цветочками! Мещане вы!

Как в карусели смешалось багровое лицо Кириллова, Наташкин визг, чьи–то руки–ноги, трясущаяся хрустальная люстра и хохочущая бабка в медалях. Сапрыкин ощутил несколько болезненных толчков по разным частям тела, и сам не понял, как очутился на лестнице. Сразу на первом этаже.

Он поднялся на ноги, пригладил волосы трясущейся ладонью и пробормотал:

– Не нужны мне такие друзья. Лучше никаких, чем такие.

Снаружи уже стемнело. Фонарь у подъезда рассыпал по асфальту золотистые конфетти в честь юбилярши. Небо расчистилось – ветер отнес грозовые тучи куда–то в район завода Медпрепаратов. Воздух пах дождевой водой и деревом. Наверное, где–то все же вылился дождь, прибил пыль и духоту.

Тополя негромко переговаривались о чем–то своем, и в траве уже застрекотал сверчок. Наступала летняя ночь, теплая и бездонная. Сапрыкин достал из кармана пачку «Родопи» и долго искал в ней целую сигарету. Нашел, попытался зажечь спичку, но пальцы тряслись. С большим трудом прикурив, он вдохнул терпкий дым и поднял голову: далеко–далеко в небе мелькал огонек. Спутник. Летит над страной, смотрит вниз и видит его – Вову Сапрыкина. Он маленький, но гордый. Он не мещанин, как некоторые со своими шпротами.

– Шпроты… Так ведь и не поел.

И Сапрыкин заплакал.