Будет больно, но прикольно

Глава 1

Порой я сижу на берегу. Не часто, но случается. Там скамейка под вербой, она вдалеке и редкие прохожие не мешают. Думаю о разном, сам себе противоречу, курю и улыбаюсь под нос, как дурак. Это спокойствие, необходимое, прекрасное. Но много его нельзя. Как, собственно, ничего нельзя много, так и этого.

Один раз я неделю жил тихо. Гулял, ел и плавал. Ничего не писал и не рисовал. Странно, но во мне ничего не скопилось, никакой рассказ, никакая картина и не думали будоражить покой. Размеренность поглотила меня, я даже стал выспаться и бриться каждый день, не впопыхах, а с чувством, с толком. Я прочитал книгу до конца, и ни одной идеи не посетило меня, как водится, когда, бросив книгу посередине, хватаешь ручку и строчишь горячее свое, некстати наложившиеся на чужую историю.

Мне даже понравилось это круглое чувство завершенности, самодостаточности бытия. Я спал, мне было классно.

А потом отпуск кончился. Студенты привалили на занятие такие же вареные и тихие, заспанные от каникулярного нережима. Они спросили:

— Что дальше? Опять порвем третий курс? Или может нафиг?

— Порвем... — равнодушно ответил я. — Или нафиг.

Они смотрели и ждали, что я расскажу им забубенный план на этот семестр.

План у меня был, но я знал, что если поведаю все сейчас, этим вот нудным голосом, с этим равнодушным настроем, то все — кирдык семестру. Стопроцентно.

Я пошел в туалет, посмотрел в зеркало на унылую рожу и сказал себе: «Срочно вспомни, сукин сын, что-то эдакое, чтоб штормило!»

Глубоко в черной дыре зрачка заработал профессиональный поисковик: мозг ожил лениво, болезненно, сопротивляясь и ворча. Башка заболела.

Это длилось пару минут, затем я распрощался со спокойствием, смыл с лица всю уютную размеренность, утерся салфеткой и вернулся в студию.

— Будет больно! — сообщил я с порога. — Но прикольно.

— Что? — слегка прифигел класс.

— Просыпаться!

— В смысле? — класс осторожно занервничал. Просыпаться до обеда в их планы не входило.

— Поднимайтесь. Да-да! Подъем!

— Эмиль Львович, вы садист... — меланхолично сообщили с галерки.

— Не отрицаю. Но в первую очередь я — мазохист. Вставайте, вставайте.

Заскрипели отодвинутые мольберты, класс с болью оторвал пятую точку от теплых стульев.

Они смотрели на меня, ждали. Модные, разные, свободные, с разноцветными волосами, дредами, тоннелями в ушах, с татухами на руках и шеях, а Микка-фрик вообще ходит с черным маникюром. Многие с плохой осанкой, как водится у дрыщей-художников, и с недосыпом от ночных аниме-сериалов. Есть пару очень домашних девочек. У таких аккуратные хвостики, белые блузки и прорва личных дьяволов под кроватью. Обычные подростки, как по всему миру во все времена.

— Мы разберём ваши личные два последних дня с трех позиций: первое — самое отвратительное событие, которое хотелось бы забыть, второе — самое сильное зрительное впечатление, которое хотелось бы помнить подольше, третье — самая интимная подробность, о которой... просто самая интимная, без подробностей.

Класс засмеялся.

— И нечего ржать, господа. Я начинаю. Самое мерзкое со мной произошло сегодня утром, когда зазвенел будильник. (Класс ободряюще вздохнул. Они понимали.) Холодный пол, чернота за окном. Мотоцикл убран в гараж до весны. Переполненный автобус. Прямо вот битком. В автобусе орет ребенок, милый мальчик верещит, как свинья, наушники не спасают. Только застрелиться. Еще я видел вчера дохлую лису в парке. Съеденные птицами внутренности, все такое, но орущий ребенок перебил впечатления. — я довольно хлопнул по столу. — Ну вот, я пожаловался. Теперь вы!

И их прорвало.

— Ночью видела паука в холодильнике. Самого мерзкого в мире паука. Теперь, наверное, умру с голода.

— Пролил утром термос с кофе на скетчбук, тушь разъело, кабзда наброскам.

— Бабушку отвезли в больницу. Опять приступ.

— Тетка какая-то сегодня упала с велика, прямо в грязь, колено в крови. Ревела, как маленькая. Неприятное зрелище.

— Водитель автобуса сморкался в кулак, а потом этой рукой за руль — я чуть не блеванул.

— Опять зима, — сказал кто-то.

— Опять глисты, — добавил остряк.

Но никто не засмеялся. Зима всех напрягала ни на шутку.

— Ладно, размялись. Образы уже кой-какие есть. Мало, но для разгону. Теперь о прекрасном. Скажу по секрету, у моей соседки красный шелковый халат. И когда она выносит мусор...

— Вы смотрите в дверной глазок... — предположил все тот же остряк с галерки. Его зовут Тимо. Я рад, что он такой засранец. Иначе работать было бы скучно.

Класс хихикнул, я продолжил.

— Это была интимная подробность, если что. А прекрасное. В коридоре, тут у гардероба, есть старенькая аварийная лампа. Видели? Она отражается в зеркале, отражение накладывается на отражение окна, в котором покрытые инеем деревья. Таким образом лампа, загнанная в самый мрачный угол училища, выходит погулять на набережную, и не просто погулять, почувствовать себя уличным фонарем или даже солнцем. Утром на улице дубак, но очень красиво. Иней, светлое небо, кадмий желтый темный плюс белила. Пардон. В общем лампа гуляет сколько вздумается. Ее никогда не выключают. Это прекрасно.

Всю пару мы сочиняли картины — сказки. Складывали прекрасное и ужасное. До интима так и не дошли. Да я и не планировал. Так, активация интереса, выход из зоны комфорта, в зону активного творческого моделирования, композиции и сюжетики художественных объектов. Так, чтобы с огоньком, пауком, пролитым кофе, трагедиями и комедиями человеческой жизни. Чтобы живое, чтобы в кайф.

А размеренность — ну ее нафиг. Не жили спокойно, нечего и начинать.

Раз уж зимы не миновать, хоть повеселимся с пользой.