Броня крепка

Глава 1

1.

Днём Сергей заехал проведать мать. От калитки увидел непогашенный в кухне свет и сердце упало в дурном предчувствии. Со всей силы дёрнул запертую изнутри на хлипкий шпингалет дверь. Мать лежала на полу кухни, рядом — перевёрнутая коробка из-под обуви, служившая аптечкой.

Эта смерть перечеркнула многие планы, и он с Диной вернулся в осиротевший дом. Обзавестись отдельным жильём Сергей не успел. До этого три года счастливые молодожёны порхали по съёмным квартирам, перекатывая на подержанной «шестёрке» Сергея чувалы с одеждой и парой кастрюль. Дина была дочерью военного. С повышением звания и должности, отца перевели служить из прибалтийской столицы в российский краевой центр. Для неё гром переезда грянул в середине выпускного класса. Поступление в провинциальный институт культуры она приняла за наказание небес, время учёбы — за испытательный срок. Ей долго снились одноклассники и старинные мощённые улочки детства. На новом месте её органам чувств недоставало вкуса ржаного хлеба с тмином, запаха кофеен и лоска красивого города. Южная краевая столица казалась ей цивилизованной деревней: бесконечная мозаика из крепких и некрепких частных домишек, глухие заборы в рост человека — ржавые металлические, гнилые деревянные, кирпичные и шиферные — всё шло в дело у жильцов в неуёмном желании отгородить собственность от враждебного мира. По узким, плохо асфальтированным и даже грунтовым дорогам сновали красные трамваи. Это архитектурное бедствие было густо замешано на буйной зелени акаций, лип, клёнов, платанов и фруктовых деревьев. Растительность была настолько густой, что Дине казалось, будто не деревья высаживались вдоль улиц и во дворах домов, а дома и улицы отвоевали себе островки в море леса. От несовершенства предложенного ей мира Дина спасалась в местной филармонии — старинном здании с залом, который напоминал Большой театр в миниатюре. В этих золочёных интерьерах на мягких креслах красного бархата проводила Дина своё студенчество. Посещала всё подряд — от концертов камерных симфонических оркестров до казачьих плясок и заседаний дискуссионного Молодёжного музыкального клуба. Самостоятельно вернуться в родной город она твёрдо решила в самом начале первого курса, но в самом конце четвёртого влюбилась, познакомившись с Сергеем в той самой филармонии на выступлении известного барда. Так, не приходя в сознание после получения диплома, Дина оказалась «замужем за местным» на зависть многим иногородним подругам.

— У-у, понаехали! — нарочито-недовольно мычал в сторону обожаемой жены Сергей, потомок местных казаков, если в очередном житейском споре ему приходилось капитулировать.

— Родилась и выросла в настоящей столице! — иронично-нравоучительно напоминала в ответ жена, испытывавшая трудности с дыханием в утреннем трамвае, битком набитом перегарным людом, не знавшим дезодоранта и ежедневного душа.

Все временные пристанища молодой семьи были с привычными «столичной штучке» благами цивилизации. Но вскоре инсульт унёс свекровь, и Дина оказалась «на земле»: душ — в тазике, туалет — на улице. Малая механизация наводила на Дину тоску, будила воспоминания о бытовых условиях студенческих бригад, брошенных в местные совхозы на сбор винограда и яблок. В ударники физического труда молодая хозяйка решительно не годилась. К тому же, теперь в распоряжении «девочки с пятого этажа» был собственный палисад, над которым нависали настоящие деревянные ставни с резными наличниками. Каждый вечер на романтическом закате их дурацкая конструкция, такая привычная для Сергея, отравляла Дине атмосферу уютных вечеров. Хлестал ли ноябрьский ливень, мела ли крещенская метель, приходилось выбегать на улицу и протискивать в специальную дырку в стене дома внушительной длины металлический штырь, чтобы запереть ставни изнутри. Стоило забыть их закрыть, и для уличных прохожих ты — рыба в аквариуме. Дине не нравилось быть рыбой. Она извлекла из старенького шифоньера покойной свекрови выцветшие, но довольно плотные шторы, и очень расстроилась, что повесить их не довелось: древняя деревянная гардина была рассчитана только на тюль, а дополнительно сверлить рыхлые саманные стены Сергей не решился.

Наружные проблемы органично перетекали во внутренние, сливаясь в диалектическое единство. Оказалось, что дом изнутри нужно белить два раза в год — по весне, перед Пасхой, и по осени, в бабье лето, ближе к зиме. Сергей с упоением рассказывал, как это делала его матушка, с особым, как казалось Дине, садизмом напирая на факт, что в их краях этим всегда занимались женщины.

— Почему, думаешь, бабье лето называется бабьим? – подначивал он Дину. — А чтобы баба успела закончить к зиме всё, что не успела за лето. Летом — огород, закрутки-закатки, а осенью — как милость ей, нерадивой — неделя тёплой погоды, чтобы хату успела побелить!

Дина же скисала от мысли, что на белые бугристые стены никак не получится наклеить обои один раз и на много лет, как это делалось в привычных ей городских квартирах. Домик их был совладельческий, неказистый, но довольно крепкий, хоть и построенный в год кончины Ленина, если не врала домовая книга — затхлая амбарная тетрадь с вереницей записей о домовладельцах. Согласно преданию, которое устно прилагалось к домовой книге, две сестры разругались и поделили родительскую вотчину пополам. Огромная русская печь по центру дома пришлась на линию дележа. В половине Сергея и Дины она торчала бесполезным глухим монолитным кубищем, отхватывая от крохотной комнаты внушительное пространство. Вся деловая часть печи — под, горнило и заслонка — приходилась на другую половину, доставаясь в единоличное распоряжение совладельцу-старожилу Ивану Фёдоровичу. Собственно, топить печь в те времена уже было без надобности. Участок их, тоже поровну делившийся на двух хозяев, давным-давно, силами нескольких десятилетий, из окраинных просторов перебрался в центр города. Дом имел современное отопление от «индивидуальных газовых котлов» — так значилось в технических бумагах. Белить Дина ничего не собиралась, потому что не умела, и учиться тонкостям разведения извести тоже не входило в её ближайшие жизненные планы. В её планы входило материнство. Ежевечерне Сергей выслушивал просветительские монологи «столичной» жены о том, что к началу третьего тысячелетия в цивилизованном мире, помимо газовой колонки, человечество придумало туалет и ванну внутри помещения. Любовь и стремительно приближавшиеся сроки пополнения семейства ускорили в Сергее процесс переосмысления ценностей быта. Прежние съёмные, но со всеми удобствами квартиры успели подточить и его домостроевские устои, развратив буржуйским уютом. Сергей решился на переустройство.

2.

Не сказать, что совладелец Иван Фёдорович был рад этому обстоятельству. Напротив, ни за что бы не дал «валить хату», если бы не законодательные послабления. По стране кипела перестройка: бушевали первые хозрасчётные отношения — «куй железо, пока Горбачёв» — граждане стремительно открывали свои дела, зарабатывали, обустраивались. Строиться стало можно без разрешений, уплачивая вполне посильный штраф. Сергей, успешно раскрутивший свой кустарно-пошивочный бизнес до аренды целого ателье, хотел купить престарелому соседу квартиру взамен и даже с доплатой за его долю. Но старик наотрез отказался от переезда.

— Стройтесь, — сказал он, прищурив и без того узкие глаза, и хитро улыбнулся выцветшими губами на вытянутом, как у лошади, гладко выбритом лице. Этим лицом, прищуром и этой улыбкой он всегда напоминал Сергею киношного артиста, игравшего в советских фильмах вертухаев или предателей. — Только чтобы потом всё по закону, — щурился и улыбался Иван Фёдорович. — И печку рушить не дам. Будет война — ещё топить будем! Об этом у нас договорённость ещё с твоей, Сергей, матушкой была.

3.

Жить в частном секторе оказалось целой наукой, не позволившей Дине размахнуться сообразно фантазиям. По законам, о существовании которых Дина и не догадывалась, полагалось, например, отступать от соседской межи сколько-то десятков сантиметров и только потом распоряжаться собственной землёй. Другая соседка, Тимофеевна, чей забор как раз приходился на общую длину их с Иваном Фёдоровичем половинок, посильно вводила Дину в курс совладельческих дел.

— У меня с ним свои счёты, — заводила соседка разговор через низкий шиферный забор, если случалось пересечься с Диной, когда каждый на своём участке окучивал розы или подрезал виноград. — Он мужа моего, фронтовика-инвалида, в могилу свёл. Хитрый этот Иван. Раз в год брался вроде как за обустройство двора — заборчик поправлял по периметру. Стучит весь день, пилит, а в конце смотрим, заборчик-то его на несколько сантиметров в нашу сторону подвинут. За много десятилетий сантиметры-то в метры перерастали. Ругались мы с ним нещадно, — водила рукой Тимофеевна в сторону других соседей. — И свекровь твоя, царствие небесное, тоже настрадалась. Вы, если землю замерите, увидите, что у вас меньше, чем у него. Вот в один из таких скандалов сердце моего мужа-то и не выдержало, помер.

В шуме и пылище валящихся старых стен половины дома молодых хозяев, в разгар их ругани с мастерами, Иван Фёдорович любил подойти с бумажкой в руках:

— Вот надумал над своим уличным туалетом козырёк шириной в тридцать сантиметров прибить, прошу вашей подписи.

— Да ну! Ваш дом — что хотите, то и делайте. Теперь же можно. Ну какое нам дело до вашего козырька, сами подумайте?! Стройте, мы потом вам всё подпишем! — дружно отмахивались Сергей и Дина.

— Э, нет! Мы совладельцы. Нужно по закону, нужно разрешения спрашивать. Это ж документ будет! — щурился и улыбался Иван Фёдорович, и самописная бумажка укоризненно тряслась в его руках.

Но молодые соседи гнули свою свободу, к нему не шли, его двором не интересовались, ничего не просили, ни о чём не спрашивали. Из общих нужд, ради которых стоило бы объединиться, у них была лишь борьба с крысами. В те времена грызуны прилагались к старому частному дому по сезонному графику: после уборки урожаев, ближе к зиме. В эти времена, когда Сергей уезжал в командировки на пару дней в неделю, Дина, особенно в тёмное время, передвигалась по дому нарочито шумно, чтобы непрошенные твари успевали скрыться с глаз. По утрам она замирала от страха и омерзения при виде очередной, похожей на опрокинувшуюся серую каплю, тушки с длиннющим хвостом и стеклянными глазами на передавленной мышеловкой голове. Дина ждала ребёнка, и картинки эти ей ужасно досаждали. Она звала друзей и родственников, чтобы те в отсутствие мужа помогали ей справляться с крысино-мышиным наследием. Иван Фёдорович тоже заглядывал вечерами и делился своими методами побед на крысиных фронтах.

— А я крыс не распугиваю. Я, наоборот, кормушки расставляю, прикармливаю их… хе-хе… зерновой мукой. А в муку то алебастр подсыплю, то цемент, — щурился в улыбке сосед. — А рядом ставлю чашку с водой, да воды побольше, побольше. Крыса поест муки, попьёт водички, а потом еда у неё в желудке-то и каменеет. И тут она убегает куда подальше. В муках они умирают, конечно… Ну так что ж! — рассуждал старик, и Дина ужаснулась мысли, что больше всего в этом способе травли его привлекала пыточная составляющая.

Было ему далеко за семьдесят, и изо всех своих старческих сил Иван Фёдорович всего берёгся. Как ветеран войны два раза в год он помещал себя в местный госпиталь на профилактическое обследование. Был он одинок. Из давнишних разговоров соседи-старожилы припоминали, что имелся вроде бы у него сын, но сами его никогда не видели. С далёкой уральской роднёй сосед тоже не знался. Заботился только о доме и о себе. Внимательно следил за прогнозом погоды, особенно в холодные сезоны. Если через пару дней ожидались ливни или метель, запасался продуктами впрок, чтобы в слякоть или гололедицу совсем не выходить из дому: травм очень боялся. Если непогода затягивалась, просил соседей купить ему хлеба или молока. Обращаясь с просьбой, всегда мешкал, хехекал и щурился. С другим выражением лица Дина его и не знала.

Как-то вернувшись с рынка, у ворот Тимофеевна облокотила к кирпичной стене забора гружённую продуктами сумку-тележку, завидев подъезжавшую к своему дому машину соседей.

— Как жизнь молодая? — поинтересовалась она у Дины.

Сергей, поздоровавшись с соседкой, отправился разгружать багажник. Пока доставали ключи от калиток, коротко посетовали на растущие цены, обменялись планами на день и собрались расходиться.

— Иван не донимает? — заговорщически спросила Тимофеевна у Дины.

— Нет, — честно ответила та.

Сергей с Диной уже обживали своё узаконенное новое бунгало, когда решили пристроить крылечко, и снова не спросились Ивана Фёдоровича. Она недавно наблюдала из окна собственной кухни, как тот хозяйским глазом заглянул через забор, увидел стоящие в свежем бетоне столбы, помрачнел и ушёл к себе.

— А знаешь, — перейдя на шёпот, подалась ближе к собеседнице Тимофеевна. — У него ведь однажды человек умер. Жил у него постоялец, молодой парень, лет двадцать семь ему было. Вот стало ночью, часов в десять, парню тому с сердцем плохо. Иван-то ноги напарил и спать собрался, а парень просит «скорую» вызвать. Ну что до той «скорой» идти? — Тимофеевна повела головой в сторону длинного одноэтажного здания за забором из металлической высечки в конце их квартала, где на площадке вдоль белёных стен виднелся ряд бело-красных «газелей». — Но Иван отказался. Сказал, что на улице холодно, и лёг спать. Парень той ночью-то и умер.

Сергей эту историю знал, но такие разговоры не поддерживал, а Дина слушала внимательно. Даже однажды поинтересовалась у Тимофеевны, кем был в молодости Иван Фёдорович, где работал.

— Говорили, что особистом он был. А там — кто его знает, — потрясла круглым лицом и по-стариковски махнула рукой соседка.

4.

Как-то ноябрём погода преподнесла сюрприз, ударив небывалыми для того времени обильными снегопадами и тридцатиградусными морозами. Через пару дней, как часто бывает в южных краях, потеплело и потекло, но вскоре уличные градусники снова показали ниже двадцати: водились за местным климатом такие причуды. Несколько дней, при ярком солнце и расчищенными морозом до синевы небесами, всё блистало в зеркале льда: ни пройти, ни проехать, ни кайлом взять. Когда после обеда в ворота постучали, Дина искренне удивилась: выходной день, свои все дома, на улицах ни души.

Офицер милиции, пуская изо рта клубы пара, пригласил исполнить гражданский долг — стать поняты́ми. Он повёл Сергея с Диной во владения Ивана Фёдоровича. Вскрыли замок калитки. Посреди двора у беседки с гостеприимной надписью по торцу козырька лицом вниз лежал окоченевший труп мужчины в чёрном пальто. Возле головы — серая ушанка, словно в неё требовалось положить подаяние. Рядом с окоченевшим телом — приставная лестница. Стало понятно, что хозяин пытался очистить от шапки наледи старенькую деревянную беседку: приставил лестницу, возможно, даже успел подняться, но то ли лестница поскользнулась под ним, то ли он на ней. Милицию вызвали соседи, когда заметили, что вторые сутки в домике Ивана Фёдоровича не зажигался свет. Кто-то из сотрудников прибывших служб перевернул труп на спину. Открылось лицо мертвеца. Под толстой коркой прозрачного льда, грубо примятое, оно походило на мороженную синюшную куриную тушку из советского прошлого. Дина молча рассматривала окоченевшее тело и не могла понять, что в такую погоду подняло осторожного соседа с тёплого дивана у сохранённой на случай новой войны их общей печки? Какая силища погнала вверх по шаткой лестнице на скользких надолбах нерасчищенного двора?

— Это судьба, — перехватил мысли жены Сергей. — Расписывайся в протоколе, пошли домой.

5.

Опустевшую половину вскоре купила большая шумная семья вынужденных переселенцев из Абхазии, бежавших от локального конфликта. Обновлённая жизнь совладения заиграла красками добрососедства. Прошло несколько лет, за которые дружные горцы, навалившись всем своим родственным миром, построили на месте старой саманной половинки двухэтажный особняк. Та часть печки, которая торчала бесполезным кубом в комнате Сергея и Дины, наконец перешла в их единоличное пользование, и вскоре в освободившейся нише они устроили шкаф-купе. Потом решили вместе приватизировать участок. Пересчитали доли земли. На абхазской половине действительно оказались лишние метры.

— Зачем крал их Иван Фёдорович у соседей, если так и не придумал вариантов забрать их с собой в могилу? — как-то за ужином спросила Дина у мужа.

— А, может, придумал, да не успел, — почему-то серьёзно отозвался Сергей.

6.

Прошёл ещё десяток быстрых лет. Их сын готовился к школьным выпускным экзаменам и уже с отцом на пассажирском сиденье уверенно водил семейный «форд» по окраинным дорогам, прячась от патрульных полицейских машин. В один из дней на имя Сергея — владельца дома — по почте пришло предупреждение от городской газовой службы.

— Женщина, поймите, у меня компьютер запрашивает его паспортные данные. Принесите, я их вобью и задолженность погасится. А иначе за все годы оплатить её придётся вам, или мы отрежем вам газ! — орала на Дину грудастая, с двумя подбородками женщина по ту сторону стойки. — Ну и что, что давно умер?! Ну и что, что отдельные котлы?! Несите данные. Всё! Следующий! — монументальных размеров служащая силой взгляда за плечо Дины отодвинула её от окошка.

Лавируя между паспортным столом, архивом и конторой квартального комитета с его двумя приёмными часами в неделю, выстаивая очереди и томясь в ожидании ответов на запросы, Дина самоотверженно боролась за жизнь своей семьи без Ивана Фёдоровича. Потом, отпрашиваясь с работы, она снова шла к газовикам, протягивала добытую копию свидетельства о его смерти, объясняла, что паспорт меняется на это самое свидетельство, но в ответ неслось: «У меня компьютер запрашивает номер его паспорта, понимаете?!» Дина не понимала, и потому однажды расплакалась прямо там, в помещении с пластиковыми ширмами и вереницей белых окошек в траурных окантовках уплотнительных резинок, за которыми сидели похожие друг на дружку дородные женщины — труженицы ненасытной газовой конторы. От пожизненной прописки почившего совладельца Сергея с Диной спасли соседи-абхазцы. После покупки дома в вещах покойного Ивана Фёдоровича они нашла чудом сохранившуюся старинную, самую первую домовую книгу. Обременённые мудростью предков, находку сохранили. На её толстых охристых страницах в записях семидесятых годов Дина вычитала драгоценный номер паспорта и отнесла это сокровище в контору, чтобы там усмехнулись: «Ну вот, нашли же!»

— Ох и система! — выдохнула Дина, вернувшись в машину к ожидавшему её Сергею. — Ни живым ни мёртвым покоя нет!

— Броня крепка и танки наши быстры … — взял Сергей нарочитым басом и нажал на педаль газа.

Дома, пока он загонял машину во двор, Дина вынула из почтового ящика письмо.

— Из налоговой… — сообщила она мужу, разглядывая штемпель. — Только почему-то на имя твоей матери.

Они вскрыли большой белый конверт и уткнулись в текст. В нём сообщалось, что Надежда Спиридоновна Горбунова, собственница домовладения, в котором проживали теперь Сергей с Диной, обязана в установленный срок оплатить задолженность по налогу на имущество за прошлый год.

— А знаешь, что самое занятное? — Дина воткнула письмо в руки мужа, когда оба нервно отсмеялись. — Твоя мать умерла восемнадцать лет назад. И у них получается, что все семнадцать последних лет она исправно платила налоги, а задолжала только за один прошлый год. Слушай, такое впечатление, будто в пределах отдельно взятого государства уже случилось второе пришествие, и умершие воскресли!

— И поставлены на налоговый учёт! — уточнил Сергей. — Ну, с нас хватит Ивана Фёдоровича. За недоимками с Надежды Спиридоновны пусть воскресители сами побегают.

Сергей бросил письмо в мангал — пригодится для розжига, закурил и направился к соседям: нужно было вернуть на вечное ответственное хранение старинную домовую книгу.