Брехня

Оплошность-01

Глава первая. Находка

Рыба в реке была. Не могла не быть. Она шевелила плавниками в глубине и уж точно время от времени поднималась к поверхности, чтобы блеснуть чешуей или плеснуться в отдалении. Глотала мутную воду, пропускала через жабры стоки близкой столицы, но не клевала. Ни со дна, ни в полводы, ни в наброс. Ни на тесто, ни на червя, ни на опарыша, ни на ручейника, ни на муху. Ни на прикормленном месте, ни в стороне.

«Зажралась», — с тоской подумал Илюха Разливахин — слегка обрюзгший рукастый мужичок из близлежащего городка.

День не задался с самого начала. Секильда и та долбила поплавок от безделья, а не от бескормицы. Леска кудрявилась от ветра, потрескавшаяся бамбуковая удочка тяжелела от влаги, предутренний озноб сменялся досадой, досада комом в горле. Поэтому, когда укутавший реку ночной туман рассеялся, церковные луковицы, кресты и жестяные крыши на противоположном берегу сверкнули утренними бликами, а на близком понтонном мосту появились первые пешеходы, Илюха плюнул, бросил в воду оставшееся тесто и начал сматывать удочки. Уже скинув дождевик и упаковавшись, он взял старенький спиннинг и решил слегка покидаться, рассчитывая не на удачу, а на полное невезение, которое следовало вычерпать без остатка, чтобы не осталось на другой раз. Удачи и в самом деле не прибыло, зато, словно в насмешку, на пятой проводке вслед за блесной пришла щука. Остановилась мутной торпедой в пяти шагах от низкого берега, замерла, обмахиваясь плавниками, словно задумалась, куда ж девалась кривая железная рыбка? Илюха едва не заскулил от обиды, затаил дыхание, изогнулся, отпустил катушку и блямкнул блесну к самому рыбьему носу. Щука открыла пасть, выпустила неслышное рыбье «дурак», с разочарованием развернулась и степенно ушла в глубину. «Килограмм на пять», — затосковал Илюха, скинул сапоги, расстелил дождевик и опрокинулся на спину не для того, чтобы высмотреть что-нибудь в утреннем пока еще не выгоревшем от солнца небе, а чтобы отстоялась муть, поднявшаяся в душе.

Земля слегка холодила спину, но озноб уже сменился блаженной негой, в ушах жужжала и стрекотала полевая насекомость, сквозь луговую свежесть пробивалось что-то церковное, неужто донесло запах от монастыря, до него же за километр, нос щекотала принесенная ветром травина. Илюха закрыл глаза и подумал, что дурак, конечно, а кто же еще? Зачем «ложку» бросал? Никогда щука не брала с этого берега на «ложку». А была ли у него другая блесна? Была…

Зажмурившись еще крепче, он стал вспоминать все запомнившиеся ему уловы и незаметно для самого себя как будто окунулся в детство, когда в охотку было залезть мальчишеской оравой с бреднем, собранным из распоротых картофельных сеток, в какой-нибудь заиленный пруд и набить алюминиевый трехлитровый бидон упругими карасями почти без воды. Притащить его домой к мамке и наказать ей пожарить рыбу в сметане или хотя бы в майонезе. И вовремя улизнуть, когда она начнет ругаться, что у нее и без этой рыбы забот хватает, сам поймал, сам и чисти. А потом побежать на укромный пляж подглядеть за купающимися девчонками. Затем залезть в придомовой садик к молодой еще Маньке и оборвать у нее вишню. А уж под вечер заскочить домой, резануть ржаного хлеба, щедро посыпать его сахаром и накапать сверху чая из заварочного чайника. И снова на улицу. Какая там рыба? Это уже перед сном…

Еще не открыв глаза, Илюха потянулся в карман за исцарапанной нокией, поднес ее к носу и нажал кнопку. Сквозь ресницы ударило слепящее солнце. Илюха повернулся на бок, похлопал заспанными глазами, прикрыл телефон замызганной кепкой и разобрал черные цифры на сером экране — десять часов. Неплохое начало для последней майской пятницы. Кряхтя, он поднялся, прихватил рыбацкую амуницию и поплелся домой.

Уже перебравшись по понтонам на другой берег и дойдя до магазинчика, от которого начинался родной посад, Илюха вздумал было открыть брезентовую сумку, чтобы проверить, на месте ли и другая блесна, и резиновая китайская рыбка, и прочая снасть, но вместо этого полез в карман, заначенных трех сторублевок в котором почему-то не оказалось. Это удивило Илюху до такой степени, что он поставил сумку на асфальт, прислонил удочки к стене магазинчика и тщательно обыскал себя, ощупывая швы и даже выворачивая карманы наизнанку. Сторублевок не было. Когда же Дашка успела их вытащить? Ведь специально пришлепнул мокрой рукой, чтобы не шуршали в карманах, с вечера были на месте, а в ночь, когда выбирался на рыбалку, проверять было некогда. И выпасть не могли, вот он, клапан, на месте, это что же такое получается? И в сапогах нет. И в сумке. И… Да нигде нет! И что теперь? Утро пятницы. Это как же без эпиграфа? Впереди три дня. В понедельник на работу. Ну, Дашка…

Илюха скрипнул зубами, с тоской заглянул в низкую дверь магазинчика, на полках которого поблескивало то самое, что могло скрасить три предстоящих дня или хотя бы один из них, и зашагал к дому. Идти пришлось недолго, родная улочка неподалеку скатывалась с откоса, загибаясь возле все той же реки, но близость жилья отягощалась накатывающейся тоской. Последняя оставшаяся от отпуска пятница и предстоящие два выходныхгрозились пролететь впустую. Весна — впустую. Вся жизнь — впустую. Даже кошки, разлегшиеся во дворе вросшего в землю двухэтажного дома, смотрели на Илюху с презрением, хотя неизменно терлись о ноги, если он возвращался с уловом. Прямо как бабы. Нет, о ноги тереться необязательно, но ёшкин же кот… Вот всегда так…

Ковыляющая с бидоном через заросший травой дворик крашеная под блондинку уже далеко немолодая бабка Маня из второго подъезда почему-то погрозила Илюхе пальцем точно так же, как она ему грозила лет сорок назад, он отмахнулся, поплевал через плечо от сглаза и, сбивая росу с подорожника, повернул к гаражу. Громыхнул ключами, отодвинул, приподняв от земли, просевшую створку. Поставил в правый угол удочки, бросил сумку, скинул и повесил на гвоздь дождевик, споткнулся о заржавевший, но еще годный велосипед «Прогресс», пнул с досады переднее колесо спящего вечным сном мотоцикла «Урал» и замер, услышав звяканье в коляске. Бутылки! А Дашка-то — вынесла я твои склянки, на помойку вынесла. Нет веры бабам. Ну хоть что-то…

Через пять минут брезентовая сумка наполнилась пыльной стеклотарой. Конечно, цена на нее была уже не та, но на пиво хватит, а там уж как-нибудь. Чихнув несколько раз от паутины и плесени, Илюха запустил руку уже в самое нутро коляски, нащупал два подгнивших валенка, ткнул их в раздражении кулаком и замер. Внутри одного из них булькнуло что-то родное. Он ткнул еще раз, затем наклонился, подтащил к себе разношенное голенище, сунул в гнилое нутро руку и достал то, чего достать никак не мог не только в собственном гараже, но и нигде вовсе и ни за какие деньги. Мать твою… «Божья роса». Местного разлива. Уже лет пять, как комерса, что окучивал эту ниву, прижучили. Сан Саныч Шмаль, хороший был мужик. С понятиями. Жаль только пропал он с концами после то ли наезда какого, то ли внеплановой проверки. А с пару месяцев назад, как раз в конце марта, и вовсе сгорел его законсервированный заводик. Знатная была водка, не жулил Саныч, хотя и использовал привозной спирт. Воду подтаскивал с какого-то проверенного родника. Илюха еще подрабатывал у него сначала на пятьдесят втором, а потом на газели, развозил беленькую по окрестным деревенским сельпо. Два года баранку так крутил, как раз до скончания бизнеса… Когда же он успел ее заначить? Мотоцикл-то как раз те пять лет и стоит. Неужели пьяным был? Случалось, что он не только дня, недели не помнил. Виданное ли дело, при водке обретаться, и отдачи не почувствовать? Но кто бы мог подумать? Или это Дашка? Да нет…

Через несколько секунд Илюха стоял у входа в гараж, рассматривал, повернувшись спиной к собственным окнам на втором этаже, чтобы не запалить находку, найденное чудо, жмурился от удовольствия и нащупывал в кармане сотовый телефон. Так. Дашка, коза в бусах, в загон тебя, и звонить не буду, подотрись моими сотенными. А ну-ка. Вот и Лешкин номер. Весну же проводить сначала надо, потом только лето встречать!

Спрятав бутылку в глубокий карман, Илюха развернулся, с ядовитой усмешкой взглянул на освещенное утренними лучами солнца открытое окно, в котором колыхалась кружевная занавеска, и нажал на вызов другана. Прошла одна секунда, другая, и из родного окна раздался звук Лехиного рингтона.

«We all live in a yellow submarine

Yellow submarine, yellow submarine…»

Оплошность-02

Глава вторая. ООО

Всякий посетитель, если бы он зачастил с доносами или прошениями в первый отдел городского управления внутренних дел, мог бы заметить, что пятница в нем разительно отличается от всех других рабочих дней недели. Голоса сотрудников в пятницу, как правило, звучали гораздо веселее, чем в прочие дни, а дела решались не в пример быстрее. Более того, уже с обеда веселье сотрудников начинало сменяться понятным раздражением — к черту условности, сколько раз приходилось задерживаться и перерабатывать, отчего не отпустить служивых по домам уже с обеда?

Полковник Васин, которого подчиненные, чтобы не проводить досадных параллелей, предпочитали величать Николаем Николаевичем, относился к пятнице явно с противоположным знаком. Еще с вечера четверга он начинал если и не рыть землю, то уж припоминать все недельные прегрешения и недоработки подчиненных ему, как он сам говорил — «обалдуев», то есть отмечать проколы, которых в подобных подразделениях случалось немало, и планировать пятничные наказания, нагоняи, матерные возгонки и прочие акты административного воздействия. По его представлению в пятницу сотрудник должен был отправляться восвояси в тонусе, чтобы в понедельник возвращаться слегка злым и умеренно бодрым. Однако в последнюю майскую пятницу этого года, а именно двадцать четвертого числа, ожидаемый начальственный порыв Васина засбоил с самого утра. В отделе милиции появился неожиданный визитер. Или даже, следуя свежим разговорным веяниям, визитерка.

— О-о-о, — мечтательно закатил глаза Вадим Перепелец (как он сам подчеркивал — через четыре «Е») по прозвищу Пепелац, не просто повторяя гласную букву, а как бы выпуская колечки сигаретного дыма.

— Ты о чем? – не понял Димка Травин — не последний опер данного подразделения, хотя и самый молодой.

Действительно, пятница никак не располагала к труду и обороне, но день только начинался, а его сосед по кабинету — обладатель пшеничной шевелюры, нагловатых зеленых глаз, ослепительно белых зубов и обаятельной улыбки, уже второй месяц как прикомандированный к их управлению внутренних дел старший лейтенант — покоритель женских сердец и веселый гуляка по характеру и текущей жизни — явно выпадал из рабочего настроения. Точнее, он в него и не погружался. Даже для видимости. Собственно, близкое лето и солнечная погода этому как раз и способствовали.

— Ты блондинку у Васина видел? — мечтательно закатил глаза Пепелац.

— Ну? — сдвинул брови Димка. За прошедшие два месяца деления на двоих со старлеем крохотного кабинета он уже понял, что говорить тот может только о женщинах, хотя стройная девушка, прошедшая вместе с Васиным в его кабинет, а затем отправившаяся рядом с ним по коридорам как ослепительная яхта рядом с приплюснутым дебаркадером, и в самом деле заслуживала если не обстоятельно разговора, то уж во всяком случае протяжного вздоха. Пусть даже Димка успел разглядеть гостью только сзади. К счастью, Василиса у отдела не крутилась, а то бы быстро свернула Димке голову даже за вздох, а уж тем более за пристальный взгляд туда, куда не надо.

— Не просто О-о-о, — закинул руки за голову старлей, — а даже Ол-Ол-Ол! Всё с большой буквы. Я бы сказал — All-All-All. Что в переводе с англо-саксонского означает — всё-всё-всё.

— Еще раз для тупых, пожалуйста, — хмуро попросил Димка. — Ну или для сермяжных и посконных. Что тебя так впечатлило?

— Во-вторых, имя, — взгромоздил на угол стола щегольские остроносые ботинки Пепелац. — Ольга Олеговна Олейникова. Я подсмотрел на пульте. Сообщение из главка. Оказывать всяческое и безотлагательное содействие. Причем в порядке безусловного, держите меня, приоритета и, думаю, повышенной секретности. Васин шипел над пультом, как шмат масла на раскаленной сковороде. Она из Москвы, Димка. Подполковник полиции. В полупрозрачном шелковом платье, блин. Я бы даже наплевал на двусмысленность и сказал бы — подполковница! Как думаешь, за что ей плечи звездами украсили? Ей же вряд ли больше тридцати?

— Я ее видел только со спины, — вздохнул Димка. — Со спиной у нее все в порядке.

— Оборотная сторона ничуть не хуже, — хмыкнул старлей. — Так за что нынче дают звания? Прости за риторический вопрос.

— Как за что? — не понял Димка. — Ты меня удивляешь. За выслугу. Или ты генералок в том же возрасте не видел?

— Ага, — кивнул Пепелац и намотал на палец висевшую на шее золотую цепь. — Теперь уже и не развидеть… Хотел бы я посмотреть на эту выслугу. У меня этой выслуги хоть залейся, но ни одного джипа вроде тех, которыми девчонки едва за восемнадцать рулят, что-то не наблюдается.

— Выслуга бывает разной, — с укором посмотрел на Перепельца Димка. — Зеленых пацанов за рулями внедорожников я тоже видел. И не только зеленых. Вот, спроси у своего приятеля из администрации, откуда у него такая машина?

— Из автосалона, — зевнул Пепелац. — А вот откуда у него деньги… Я другими делами занимаюсь, Дима, и деньги в чужих карманах не считаю. Тем более у близких мне людей. Но, знаешь, заполучить такую цыпочку в близкие люди я бы не отказался. Понятное дело, скорее всего, у нее уже есть какой-нибудь покровитель. Но, возможно, у нее нет доброго друга? Мечты, мечты, где ваша сладость…

— Это все «во-вторых»? — уточнил Димка.

— Теперь о во-первых, Димкин! — оживился старлей. — Скажу тебе начистоту, она жутко красива! По-настоящему. Не смазлива, и именно красива. И не только с лица. Со всех сторон. И с тыла, и с фронта, и с флангов. Я бы даже сказал — неприлично красива… Знаешь, что это значит?

— Нет, — буркнул Димка, старательно вынося на отдельный листок список неотложных дел по материалам, срок по которым истекал.

— Она не должна уйти от нас безнаказанной, — фыркнул старлей, сбросил ноги со стола, выпрямился, громыхнул ящиком и тут же пшикнул в рот каким-то аэрозолем.

— От нас? — удивился Димка. — Прости, приятель. Я несколько занят. К тому же я не член клуба одиноких сердец старлея Перепельца. Да и, признаться, с трудом представляю, как ты будешь ее охмурять? А субординация?

— Субординация? — хмыкнул попытавшийся смахнуть с лица остатки сонливости Пепелац. — Забудь про субординацию. Она против харизмы — пустое место. Меня другое мучит, что она у нас забыла?

Димка с тоской потянулся к дыроколу, чтобы поместить в скоросшиватель только что составленный им список, и еще раз с раздражением покосился на соседа по кабинету. Старлей с самого утра не открыл еще ни одной папки и на мученика совсем не походил. Мало того, он опоздал на работу на пятнадцать минут, умудрился провести в полудреме последующий час, а затем еще полчаса весело рассматривал собственную физиономию в квадрате зеркала и гадал, кто оставил ему на скуле отпечаток намазанных помадой губ — Галочка или Верочка? После этого Пепелац набрал приятеля из городской администрации — юриста Жиклерова — и начал обсуждать с ним планы на ближайшие выходные. Нет, Димкин сосед по кабинету не хитрил, не ухищрялся, не измудрялся. Он так жил. Чем бы Пепелац ни занимался, что бы ни обсуждал, в какие бы передряги ни попадал, не только муки, но и даже легкого раздражения на его лице никогда не появлялось.

— Обычно все неприятности и проверки начинаются с понедельника, — блаженно зевнул во второй раз старлей. — Однако сегодня пятница. О чем это говорит? Ситуация из ряда вон выходящая. Непонятная срочность и нераспознаваемая обязательность. Заметил? Васин вокруг нее на цыпочках увивался. И какого черта она обходит все кабинеты? Знакомится с личным составом? За тобой никаких грешков нет? А то я б даже нагрешил немного, чтобы под этакую проверку загреметь. Даже твои грешки присвоил бы. ООО. Просто общество с ограниченной ответственностью! Мечта!

Димка снова с досадой посмотрел на пачку лежавших перед ним дел. Работы не убывало никогда, и как только Перепелец успевал разгребаться с материалами? Никак не меньше Димки был нагружен, а сдавал все вовремя. Даже больше, чем следовало. Вот, подсмотрел, как зовут проверяющую. А ведь точно проверяющая. Прежде чем Димка нырнул в свой кабинет, успел разглядеть встревоженное лицо Васина. По всему коридору разносился его говорок с запинками в местах, где он извлекал из него матерные слова, то есть, почти через слово. Да, было бы любопытно взглянуть в лицо той, перед кем Николай Николаевич так трогательно отчитывался… Но уж если она зацепила Пепелаца… Значит, ООО? Вот бы с ней отправиться на Голубые озера вечером… Прости, Василиса. Даже не собирался. Только представил, только представил.

— Пепелац? А ну-ка, выскочи в коридорчик на пару секунд, — рявкнул открывший дверь в кабинет Васин, и скорчивший гримасу старлей поднялся, щелкнул каблуками и исчез, непостижимым образом просочившись мимо начальника в коридор. — Заходите, Ольга Олеговна. Да, здесь наши оперативники обитают. Не все, конечно, но некоторые. Вот, наш самый молодой сотрудник. Лейтенант Травин. Дмитрий Игоревич. Старательный и шустрый. Надеюсь, что хотя бы он именно то, что вам нужно.

«Хотя бы?» — поморщился Димка.

— Я уж сама разберусь, что мне нужно, — раздался низкий с легкой хрипотцой голос, и в кабинете появилось ООО. Стройное, лет тридцати или около того светловолосое создание в легком, словно воздушном платье на первый взгляд с несколько простоватым, но изящным лицом и внимательным темным взглядом из-под диковинных желтоватых очков как будто вовсе без оправы. Взглядом, который пронзал насквозь. Пепелац был прав на все сто. А может быть, даже на двести процентов. Вместо внешней эффектности визитерка предъявила простоту, пронзительность и глубину. Причем предъявила с такой убедительностью, что вытянувшийся у стола Димка качнулся словно от порыва ветра и поймал лопатками стену.

— Годится, — кивнула она через секунду. — Не так, чтобы то, что мне надо в полном смысле этого слова, но сойдет. Да и надо же хоть на ком-то остановиться? Если что… подучим.

— Значит так, — нахмурился Васин. — Лейтенант Травин! Слушай мою команду! Переходишь на три дня в распоряжение Ольги Олеговны.

— На трое суток, — поправила полковника девушка, снимая очки. — До утра понедельника должны закончить. Но это крайний срок. Если повезет, можем закруглиться и за сутки. Или даже раньше.

— Если не повезет, — неожиданно для самого себя ляпнул Димка.

— На трое суток, — повысил голос Васин и пристукнул каблуком по кабинетному ламинату. — И должен ходить за ней… за Ольгой Олеговной, как пес на поводке. В режиме К9, блин! Я договорился, в служебной гостинице двухместный номер вам выписан. Не волнуйся, кровати там раздельные. В общем, она тебе все сама расскажет. Считай, что ты в командировке. В срочной.

— Николай Николаевич, — растерянно поднял пачку дел Димка, в ужасе прокручивая в голове страшные фразы о раздельных кроватях в двухместном номере и представляя вопрошающий взор Василисы — «Да хоть в разных зданиях, это же… катастрофа!»

— Товарищ полковник…

— Пепелац! — крикнул через плечо Васин и кивнул появившемуся старлею. — Возьми эти дела, если есть что срочное, займись.

«Вот они, мои грешки, — ехидно подумал Димка, — присваивай!»

— «Этот поезд в огне, и нам не на что больше жать…» — со злой усмешкой начал напевать Пепелац.

— Цыц! — рявкнул полковник, показывая старлею кулак.

— Вот это и это, — выдернул из пачки два подгорающих материала Димка. – Тут работы на половину дня. Там все расписано.

— Что б тебя… — улыбнулся старлей. — Хороших выходных и безопасного понедельника. Средства защиты есть?

— Они ему не пригодятся, — процедила сквозь зубы Ольга Олеговна. — Если только мотоциклетный шлем на башку. Травин! За мной!

— Что Василисе передать? — оскалился Пепелац в Димкину спину. — У него девушка есть, Ольга Олеговна. Очень строгая и весомая девушка. Я бы даже сказал, непростительная. И он собирался с ней отдохнуть на выходных.

— Передайте ей, что он умер, — отрезала Ольга Олеговна.

Оплошность-03

Глава третья. Два совета

— Это как это? — спросил Илюха.

Дашка стояла в дверях кухни, засунув руки в муке в карман на клеенчатом фартуке. В домашнем халате, с короткой желтоватой челкой над глазами, пучком на затылке и выбившимися локонами на висках. С бровями вразлет, которые в таком блондинистом варианте, без туши, Илюхе нравились даже больше. Не со слишком тонкими и не со слишком полными губами. Все еще стройная и довольно упругая в свои почти пятьдесят. «Пока смерть не разлучит нас». Нет, никто таких слов в загсе хренову тучу лет назад им не говорил. Но они всегда звучали у Илюхи в голове.

Телефон лежал под вешалкой в коридоре на трех сырых сторублевках. Ну, точно, здесь же висели с утра и штаны. Встал он в половине четвертого. Глаза-то только в гараже продрал, могли сторублевки выпасть? Могли. Или не могли? Клапан-то на месте? Или он его потом застегнул? Может, они к ладони его прилипли, когда он их прихлопывал? А телефон откуда?

Илюха вытащил из кармана старый и испытанный сотовый и снова набрал Лешку. Изделие китайского легпрома задергалось и послушно принялось издавать привычный Лешкин рингтон.

— Ты чего делаешь-то? — спросил Илюха жену, потому что первый вопрос показался ему самому слишком невразумительным.

— Пельмени леплю, — спокойно ответила Дашка.

В голову Илюхе сразу полезли разные картины. Реклама из телика, где весь день проскучавшая у окна молодая жена, увидев усталого мужа, возвращающегося с работы, высыпала на стол покупные мороженые пельмени и припудрила их мукой. Анекдот про рыбака, который заканчивался фразой — «А мой дурак на рыбалку пошел». Но в первую очередь он вспомнил совет того самого Сан Саныча Шмаля.

— Главное, Илюха, это стабильность! — говорил владелец водочного производства, когда Разливахин подвозил его до дома на служебной газели по причине сдачи Шмальского БМВ в ремонт.

— В стране, что ли? — с хохотком откликался на очередное вразумление Илюха, потому как и тогда тоже была пятница, а в ящике с ключами постукивали завернутые в тряпицу очередные умыкнутые им поллитровки «Божьей росы».

— Забудь про страну, — негромко, так, как умел только он, смеялся Сан Саныч. — Если в ней и есть чего стабильного, то об этом лучше особо не распространяться. Роток на замок. Когда соберутся крючить и подвешивать, начнут с тех, кто на заметке стоял, а заметки, боюсь, уже составляются. Так что болтать попусту не следует. Я о семье говорю.

Что там Шмаль выдал про страну и про крючить, Илюха особо не понял. А вот про семью ему стало интересно. Хотя бы потому, что у самого Сан Саныча никакой семьи вроде не было, а у Илюхи ровно наоборот. Красавица и огонь-девка Анна Ильинична на обучении в торговом институте в Москве и Дарья Никитична Разливахина собственной персоной его законная жена — ягодка опять, домохозяйка и она же дежурный техник в ближайшем ЖЭУ, где слесарил и неизменный друган Илюхи Леха — если с полным уважением, то Алексей Алексеевич Попов.

— И чо там? — поинтересовался Илюха. — В семье, то есть?

— Два правила, — стер с лица усмешку Шмаль. — Если хочешь, чтобы у тебя все было в порядке, никогда не спеши. Не торопись, короче. Спешка сам знаешь, где нужна.

— При ловле блох и при поносе! — загоготал Илюха затертой присказке.

— Именно, — кивнул директор. — Считай про себя до… пятидесяти хотя бы. А лучше до ста. И думай, что делать. И не лучше ли не делать ничего. Понял?

— Понял, — кивнул Илюха. — Как не понять. Досчитать до ста. Только тут ведь какое дело, пока до ста досчитаешь, уже ни скандала, ни драки не получится. А выхлоп-то куда девать? И как же это… обида, если что. Или там… правда?

— Правда? — удивился Сан Саныч. — Ты зачем женился, дорогой Илья Степанович? Чтобы у тебя правда была или жена? И кто тебя кормит, дорогой? Правда или жена? Я уж не спрашиваю, с кем ты в постель ложишься…

— Это разве делится, что ли? — удивился Илюха. — Черт. Даже не знаю. Ну ладно. Это ведь первое правило? Хотя, было бы неплохо, чтобы она тоже до ста считала, а не за сковородку или за скалку хваталась. А второе какое?

— Второе еще проще, — вздохнул Шмаль. — Не задавай вопросы, на которые тебе могут ответить что-нибудь такое, что тебе не понравится.

— То есть? — вовсе вытаращил глаза Илюха.

— Что есть то и есть, — буркнул Сан Саныч и посмотрел куда-то в сторону, словно разглядывал что-то, чего Илюха не мог увидеть при всем желании. — Просто прикинь, какой ответ ты можешь получить. Ну, мало ли. Вдруг ты в рот женушке своей какую-нибудь сыворотку правды влил? Или даже не ты влил, а кто-то? И что она тебе скажет? И как ты будешь с этим жить? Ты хочешь с ней разбежаться? Диван пополам двуручной пилой хочешь распиливать? Телевизор? А?

— Упаси боже, — пробормотал Илюха. — Она скорее сама меня распилит.

— Ну, вот и думай, — прошептал Сан Саныч, уже собираясь выйти из газели, потому что остановил ее Илюха прямо у его дома. — Думай, что она тебе может ответить. И надо ли это тебе. Понял?

— Ну как же? — принялся чесать в затылке Илюха, щурясь на своего начальника. — Как же жить-то? С неотвеченными вопросами?

— А вот так! — понизил Шмаль голос, уже вылезая из машины, но обернулся, прежде чем захлопнуть дверцу. — У нее же ведь тоже к тебе может быть ой как много вопросов… И вот еще что. Запомни вовсе самое главное. Для твоего счастья многого не нужно, всего лишь не быть дураком и следовать двум правилам. А вот у баб правил вовсе нет. У них вся жизнь — бои без правил. Но это не значит, что их за это надо порицать. Жалеть их надо, Илья.

— И… — хотел что-то сказать Илюха, но Шмаль уже закрыл дверцу и зашагал к своему коттеджу.

Разговор этот продолжения не имел, но осадок в душе Илюхи оставил. Разливахин, правда, и думать не стал в эту сторону, не хотелось ему баламутить то, что осело и улеглось, но зарубку на сердце тогда сделал. И теперь он косился на Дашку и в самом деле боялся услышать ответ на тот самый прямой вопрос, который висел у него на языке.

Он успел досчитать до пятидесяти пяти, когда Дашка шевельнулась и с фирменной усмешкой выдала:

— Деньги лежали на галошнице. А телефон я нашла на скамейке у подъезда, когда за мукой ходила. Не включала, может, запароленный, хотела написать объявление, да на дверь повесить, но не успела. Пельменями занялась. Чей хоть он?

— Разберусь, — пробурчал Илюха, подхватил Лешкин телефон вместе со сторублевками и сунул его в карман. — А стираешь чего?

— Тюльку из спальни решила постирать, — спокойно ответила Дашка. — Серая уже от пыли стала.

Илюха сделал шаг по коридору и посмотрел через горницу на открытую дверь во вторую комнату. Тюли на окне спальни и в самом деле не было. Карниз, правда, оставался на месте, но дубовым был тот карниз, местного производства. На нем можно было вешаться. Выдержал бы.

«Девяносто два, — продолжал считать про себя Илюха. — Девяносто три».

— Чего делать-то собираешься? — почесала мучной рукой нос Дашка, отчего тот сделался белым. — Я хотела после обеда к мамке съездить. Я велосипед возьму?

«Девяносто восемь, девяносто девять, сто, — закончил отсчет Илюха. — Никогда она раньше про велосипед не спрашивала. Перебор. В обратную сторону что ли отсчет брать?»

За окном спальни, которое как раз выходило на другую сторону дома, засвистела сирена скорой помощи и тут же смолкла. Послышались голоса и даже как будто чей-то стон. На лице Дашки не дрогнула ни одна мышца.

— Ну так чего? — спросила она.

— Не знаю пока, — вздохнул Илюха. — Велосипед бери, чего не взять. А я пойду покурю.

— Ты же бросил! — словно ожила Дашка, то ли удивляясь, то ли собираясь закатить скандал. — Уже лет пять как!

— Иногда надо, — вдруг совершенно спокойно сказал Илюха. — Для сердца. Чтобы… чего не вышло. Я только одну.

За окном снова завелась какая-то машина. Наверное, та самая скорая. Уже не глядя на жену, Илюха сбросил с ног сапоги, сунул ноги, не меня носков, в стоптанные кроссовки и вышел из квартиры. Когда он спустился на первый этаж, покинул подъезд и присел на скамейку, сердце и в самом деле билось в груди так, что захотелось окутать его клубами уже забытого дыма. Но сигарет не было.

Мимо скамейки просеменила пергидрольная Манька, цокая языком и жадно встряхивая тюлевую штору с позвякивающими на ней зубастыми прищепками. Где-то в горле образовалась несглатываемая горечь, и Илюха потянулся к карману, вытянул оттуда ту самую заветную и только что обретенную бутылочку «Божьей росы» и попытался сорвать с нее пробку. У него ничего не вышло. Он с недоумением вытаращился на бутылку, встряхнул ее и снова попытался скрутить пробку, накинув на нее для верности грязный носовой платок. Пробка проворачивалась в ладони вместе с бутылкой, но с места не сдвигалась ни на миллиметр.

«Захрясла!» — понял Илюха и вдруг подумал, что следовать двум правилам не так уж и сложно. Куда как сложнее выполнять то, что Сан Саныч к счету не представил, но почему-то упомянул — не быть дураком. Как будто это зависит от человека. Щелкнул пальцами, и ты уже не дурак.

Илюха покачал головой и, шелестя сторублевками, зашагал к магазинчику.

Оплошность-04

Глава четвертая. Притирка

— Садись, — сказала Ольга Олеговна.

— Куда? — не понял Димка, окидывая взглядом стоянку возле отдела. Прижимаясь к близким трамвайным рельсам, на ней грелись под почти летним солнцем кореец Васина, китайское не пойми что Пепелаца, Матиз хозяйки из прилегающего дома и уродливый Уазик с какой-то шишкой на крыше — на вид чуть длиннее обычного.

— Сюда, — отчеканила Ольга Олеговна и шагнула к Уазику. — Не тяни резину, лейтенант. Никогда «буханку» не видел?

— Так вы на нем? — поразился Димка, забираясь в кабину и озирая салон, набитый какими-то древними приборами.

— Взяла то, что было, — с какой-то странной усмешкой пробурчала подполковница, разыскивая в сумочке, что скорее напоминала офицерский планшет, ключи. — У него, кстати, центрального замка нет, а передние двери вообще не запираются. Ладно, вот и ключи. Хотя можно завезти и отверткой, если умеючи. Так что велика вероятность, что дали то, чего не жалко. Как тебе удобно, так и думай. Ничего, что я на ты? Но по легенде в прошлой жизни это был топопривязчик УАЗ-452Т-2. Или что-то в этом роде. Я в механику не погружалась, но он служил чем-то вроде передвижного топографического пункта, такой увеличенный до размеров автомобиля курвиметр. Или ты и этого слова не знаешь? Плюнь, не забивай голову ерундой. Короче, когда-то эта хрень помогала определять координаты для запуска всякой разрушительной военной фигни. А теперь — наше средство работы и передвижения. Нам что надо? Проходимость и объемистость. С объемистостью, правда, пока не очень.

Она оглянулась в салон и смешно сморщила нос.

— Гирокомпас, вся фигня. Уже не работает давно, а просто так не выкинешь. Ладно, решим и эту проблему. А может, и не будем.

— А это что? — Димка ткнул пальцем в торчащий между сиденьями крашеный в военный цвет стальной лючок. — Я что-то такого прибамбаса не видел на буханках. Тоже какой-то гирокомпас?

— Нет, — посмотрела на него как на тяжелобольного и вздохнула Ольга Олеговна. — Не скажу, что там было раньше, а теперь здесь термос.

Подполковница нажала сразу на две кнопки, повернула крышку, притопила ее, повернула еще раз, откинула и из нержавеющего нутра вытянула обычный икеевский серый термос.

— Кофе. Будешь?

— Попозже, — кашлянул Димка. — Может быть. Куда мы едем?

— Куда скажешь, — ответила Ольга Олеговна. — Главный ориентир — дело Шмаля. Слышал о таком?

— Елки-палки! — удивился Димка. — Так это вам к Пепелацу надо было. Он как раз и прислан был сюда из столицы два месяца назад, когда кто-то запалил законсервированный заводик Шмаля. А сам Шмаль пропал аж пять лет назад. Меня тогда и в отделе еще не было, учился я.

— Ну и как? — со странной улыбкой посмотрела на него Ольга Олеговна. — Выучился?

— Вроде бы, — насторожился Димка.

— Тогда имей в виду, лейтенант, — понизила Ольга Олеговна. — Я тебе объяснять причины своих поступков не обязана. Если я решила выбрать тебя, значит, у меня были для этого основания.

— Какие… — начал было вопрос Димка, но тут же осекся.

— На первый раз сочтем, что ты оступился, — вздохнула подполковница. — Поэтому разъясню. Два пункта. Первый — все, что мы делаем, является абсолютно секретным. А теперь подумай, Травин, можно ли что-то доверить вашему Пепелацу? И еще одно прикинь, с чего бы это он не вернулся туда, откуда был к вам прислан, а осел здесь? И последнее, а что, если я его работу проверяю? И не только его?

— Я понял, — помрачнел Димка. — Только вот что… Он, конечно, тут недавно и вообще… прикомандированный. Только я ни под кого из ребят копать не хочу.

— Тебе и не придется, — отрезала Ольга Олеговна. — Просто выполняй мои указания. Доносы писать не заставлю, кляузничать — тоже. Остальное — по мере поступления. Работы у нас много, но должны успеть. Может, и раньше управимся. Не шутила я по этому поводу. Вторым пунктом на сегодня, хотя я и не знаю, сколько их будет, у нас тот самый сгоревший два месяца назад заводик Шмаля. Дальше посмотрим.

— А первым? — насторожился Димка.

— Твой дом, — развела руками подполковница. — Ты же в частном секторе проживаешь? Мне нужен не просто молодой и шустрый, а молодой и шустрый в полицейской форме. Так что, дорогой, придется тебе переодеться!

— Еп… — сцепил зубы Димка. — Там же… моя Василиса!

— Вот и прекрасно, — улыбнулась Ольга Олеговна. — Заодно и спасем твою будущую семейственность! Что там у вас было запланировано? Голубые озера? Или воскресный шопинг в славном городе Рязани? Пусть видит, что тебе никакой отдых в эти три дня не светит. Заодно и продемонстрируем, какая я стерва. Успокоим твою Василису, обеспечим тебе алиби и последующее сочувствие. Это кстати лучший способ борьбы с ревностью, предъявить подруге объект ненависти. Ложная цель, называется. Да, если есть, возьми халат, чтобы форму не изгадить, резиновые сапоги и лопату. Васин сказал, что ты в частном секторе обитаешь, должна быть лопата. Пригодится она нам. Если нет, купим. Рукавицы у меня есть.

***

На деревенской улице, которыми городок был окружен, словно столовая скатерть бахромой, проходимость Уазика оказалась вполне к месту, хотя и имелась там всего одна большая, уже подсыхающая лужа. Пока Димка натягивал полицейскую форму, которая состояла из неудобных ботинок, брюк, кобуры с ремнем, рубашки с галстуком и фуражки, копался в чулане, разыскивая лопату, халат и резиновые сапоги, да пихал все это, исключая шанцевый инструмент, в рюкзак, куда сунул и нормальную смену приличной одежды, Ольга Олеговна, снова нацепив на нос очки, разговаривала у калитки с вышедшей туда же Василисой — Димкиной девушкой, а по сути гражданской женой. Выглядела Василиса скромно, но не в смысле довольно яркой внешности, а в смысле представленного темперамента, хотя в глубине ее черных глаз посверкивали искры. С тугой черной косой, высокой грудью, основательным станом и глазами миндалинами в правильном месте округлого и румяного лица ей подошло бы стоять на сцене в длинном сарафане (тем более, что сарафан был уже на месте) и исполнять песню «Гляжу в озера синие, в полях ромашки рву». На ее фоне Ольга Олеговна казалась видавшей виды столичной стервой не слишком высокого роста, пусть и высшего разряда. Тем не менее Василиса слушала ее внимательно, время от времени переводила взгляд на их средство передвижения и кивала. В конце разговора, когда Димка уже тащился к уазику, подполковница выудила из планшета рулончик пятитысячных купюр и вручила его Василисе, сказав, как успел расслышать Димка, «если ваш лейтенант поможет мне разобраться с очень важным делом, я ему добавлю еще столько же».

Василиса кивнула Ольге Олеговне, обняла Димку, ткнулась носом в его лоб, поскольку была чуть повыше избранника, и сказала, что потерпит без Голубых озер, тем более, что в саду есть уличный душ, да и погода пока что не так чтобы была очень жаркой. С тем и ушла.

Димка забросил рюкзак между гирокомпасом и какими-то коробками, вставил туда же лопату и с некоторым недовольством спросил:

— Это из каких же фондов?

— Из генеральских, — вздохнула Ольга Олеговна и добавила, явно намереваясь закрыть тему. — Дальше, дорогой мой Дмитрий Игоревич, без реверансов и рефлексии. Я должна решить очень серьезную проблему. Так что разъяснения будешь получать только в необходимом объеме. Это кто?

— В смысле? — удивился Димка и тут же начал крутить головой.

— Если я задаю вопрос, значит, на него надо отвечать, — процедила сквозь зубы Ольга Олеговна, снова надевая очки. — Причем отвечать без глупых уточнений.

Димка поморщился, но тут же проследил за взглядом начальницы и обнаружил, что смотрит она на высокого мужчину в черной рубашке и черных брюках, который стоял возле такого же черного японского внедорожника примерно в сотне метров от обляпанного грязью топопривязчика. Абсолютно лысая голова чернорубашечника поблескивала на все еще утреннем солнце почти так же ярко, как и золотая цепь на его шее. Пожалуй, та казалась толще цепи Пепелаца раза в три. Припаркован придорожник был возле трехэтажного особняка. Тот еще достраивался, и та самая лужа собственно появилась не без помощи тяжелой строительной техники, занятой на этом строительстве.

— Это Жиклеров, — скривился Димка. — Глеб Афанасьевич. Юрист из городской администрации. Дом вот тут строит. Обещал асфальт положить, но потом. А то разобьют дорогу же…

— На бандита похож, — прищурилась подполковница. — Где-то я это уже слышала… Глеб Афанасьевич… Ну точно. Из вашего кабинета и долетало.

— Да Пепелац… — Димка поджал губы. — Перепелец. Вадим Георгиевич. Они приятельствуют с Жиклеровым. Договаривались о чем-то на выходные.

— Похоже, мы ему интересны, — заметила Ольга Олеговна, снимая очки. — Вот и полный комплект. Хорошо.

— Чего полный комплект? — сдвинул брови Димка.

— Не бери в голову, так, техническое… — пробормотала Ольга Олеговна, извлекая из сумки нечто напоминающее миниатюрный шокер. — Значит, ты говорил, что Пепелац прибыл сюда как раз по поводу того пожара?

— Ну да, — кивнул Димка, глядя, как Жиклеров садится в крузак, разворачивается и уезжает. — Завод же вроде как должен был отойти к городской администрации, во всяком случае намечались какие-то торги, а тут пожар. Но так ничего и не узнали. Замыкание проводки или что-то в этом роде.

— Вот и узнаем, — хмыкнула подполковница. — Где он находился?

— С другой стороны города, — ответил Димка. — На территории бывшего «Станкостроителя». Там полно арендаторов, чуть ли не в каждом цеху. Станкостроитель-то гикнулся уже давно. Так что… Но хозяйство Шмаля в стороне располагалось, поэтому никто кроме него не пострадал. Правда, Шмаля уже пять лет как…

— Ладно, — оборвала Димку Ольга Олеговна. — Поехали. Посмотрим на пепелище.

Оплошность-05

Глава пятая. Назадсмотрящий

На входе в магазин Илюха притормозил и глубоко вдохнул. Ошибки он допустить не мог. Триста рублей по нынешним временам считались так себе суммой. Можно, конечно, было взять поллитровку, а если чего попроще, то даже и ноль семь, а что дальше? Завалиться под кустом сирени в родном дворе? Чтобы потом та же Манька не только презрительно морщилась при встрече, но и сплевывала под ноги? Нет уж. Не в этот раз. Тем более, что бултыхалась в кармане благословенная «Божья роса». Нет, все дальнейшие шаги следовало делать выверенно, с максимальной осторожностью и с полным уважением к сущему. А то еще чего не хватало, залить глаза, да пойти к Дашке на разборки. Нет, в отношениях с женой следовало выдержать паузу и легкий холодок. А там уж жизнь встряхнет, и все яйца сами по ячейкам разбегутся. Главное, чтобы не побились при этом. Хотя змеиные, где-то слышал Илюха, мягкие.

Он даже не мог представить, откуда к нему пришла эта мысль про змеиные яйца, поэтому встряхнул головой и вспомнил про дочь. Ощутив явную потребность разбавить не только трезвость, но и душевную смуту, Илюха выцапал из кармана собственный телефон и прямо у магазина позвонил Аньке. Дочь, которая должна была обретаться в Москве еще месяца полтора, — отвечала на его вопросы сонно и выглядела слегка раздраженной. Илюхе даже послышался где-то в отдалении мужской храпоток, но Анна Ильинична тут же успокоила папочку, что никакого храпа нет, просто она чуть простыла и похрюкивает. В подтверждение своих слов она прокашлялась, и храп и в самом деле прекратился. Илюха хотел было возмутиться, но тут же вспомнил про два Шмалёвских правила и просто поинтересовался, когда счастье объявится в родных пенатах? Счастье сообщило, что маменьке уже давно весь расклад выдала, в июне сессия, а там как пойдет, есть вариант отдыха… с подружками в Анапе или южнее, договоримся. Пока, папочка. В телефоне раздались гудки.

Илюха стиснул в кулаке сотовый, медленно досчитал про себя до двадцати одного, зачем-то сказал «очко», потом зашел в магазин, который по какой-то неведомой ему самому причине называл не так, как написано на вывеске, а «Красное и черное», и купил четвертинку, скромный батончик якобы колбасы и половинку хлеба. Как раз триста рублей и растратились почти без остатка. Илюха высыпал мелочь в карман, где она зазвенела о покатые бока «Божьей росы», вышел из магазина и потопал к мастерской справного мужика и художника Андрюхи, что обитал неподалеку от ворот местного кремля.

Все дело было в том, что в свое время художник этот, которого Илюха назвать другом все же не мог, а числил если и не приятелем, то просто уважаемым мужиком, был каким-то там спортсменом, и с тех пор сохранил широкие плечи и крепкие лапищи, пожимая которые, Илюха, который и сам был никак не из мелких и изнеженных, всякий раз морщился, потому как косточки его при этом похрустывали.

Открыв калитку в каменной арке, Илюха обогнул запущенный старинный дом, на первом этаже которого обитали какие-то, судя по стеклотаре, вечно пьяные архитекторы, поднялся на второй этаж и постучал в обшарпанную дверь. Андрюха оказался на месте. На деревянной подставке у него стояла свежая картина, несколько холстов замерли вдоль стен, вывернутые тыльной стороной на случай нечаянного зрителя, еще что-то висело на стенах.

— Илюха? — удивился художник, откладывая кисть и прихлопывая вымазанный краской фартук на коленях. — Ты чего это?

— Привет, — протянул ему ладонь и привычно поморщился от крепкого рукопожатия Илюха. — Дело есть.

— Какое же? — еще сильнее удивился Андрюха.

— Выпить хочешь? — спросил Илюха. — Закусон с собой.

— Блин, — смягчил сорвавшееся с губ ругательство Андрюха, с которым, что Илюха твердо помнил, ему еще ни разу не удавалось выпить. — Ты не в ту дверь зашел, Разливахин. Какого лешего? Я же работаю!

— Извини, — заторопился Илюха. — Это я для порядка. Ну, мало ли. Дело-то в другом. Есть один казус, тебе понравится, думаю. Всех забот — одна минута, зато потом сможешь похвастаться, так и так, был еще такой случай… Только дай мне пять минут, отдышаться, я же все-таки постарше тебя лет на пять…

Андрюха недовольно засопел. Не любил он, когда кто-то вторгался к нему посреди, как он сам говорил, мазни. Илюха об этом знал, потому лишь мельком бросил взгляд на большой холст, над которым Андрюха трудился вот прямо сейчас. Там была изображена заснеженная поляна почему-то с едва различимым розовым оттенком, туманные деревья без листьев, серое небо, дом или амбар в отдалении непонятной архитектуры и невидимая, но явно ощутимая тоска в одном флаконе с покорностью судьбе. Точно в настроение Илюхи. Он уже хотел спросить о чем-то у Андрюхи, но поймал недовольный взгляд художника, развернулся и уперся взглядом в другую картинку, что висела на стене, отчего тут же сказал:

— Ой!

По всей видимости, это было то самое единственное слово, которое Андрюха готов был услышать.

— Чего ойкаешь-то? — спросил он.

— Обалдеть… — выдохнул Илюха.

На не очень большой картине был нарисован Сан Саныч Шмаль. Сходство казалось удивительным. Профиль, тяжелый с горбинкой нос, маленький подбородок, тяжелые веки, розоватость пронзенного мелкими сосудиками лица. Вылитый директор водочного бизнеса. Правда, зимой и летом Шмаль рассекал в какой-нибудь бейсболке, лысая голова у него мерзла даже в помещениях, а тут на голове у комерса имелся какой-то странный то ли клоунский, то ли ночной колпак с завязками, но все равно это был он. На остальное можно было даже не смотреть, хотя, конечно, внимания заслуживали и угловатый кружевной воротник на шее Шмаля, и пижама в горошек черного и кремово-белого цвета на всем его теле, да и красная подушка под его пятой точкой. Несколько удивляло, что сидел Сан Саныч вовсе не в директорском кресле, а ехал куда-то на веселом, несколько карикатурном слоне, который в свою очередь тоже чем-то неуловимо напоминал Шмаля, и смотрел Сан Саныч куда-то назад, что истине никак не соответствовало, потому как бывший начальник Илюхи никогда не оглядывался.

— Это же Шмаль! — выдохнул Илюха. — Сан Саныч! Вот, автор вот этого, его работа!

С этими словами Разливахин извлек из кармана и поставил на стол бутылку «Божьей росы».

— Одно лицо! — потрясенно пробормотал он в полной растерянности и, нащупав табуретку, сел.

— Это, который, что ли, пропал почти пять лет назад? — удивился Андрюха.

— Ага, — кивнул Илюха, продолжая завороженно смотреть на картину. — И у которого два месяца как заводик закрытый на Станкостроителе сгорел. Он тебе позировал, что ли?

— Да я его вообще никогда не видел, — отмахнулся Андрюха. — Слышал что-то, а в лицо никогда. Мне, кстати, до этого никто об этом не говорил. Иногда находили сходство кое с кем, — художник закатил на мгновение глаза, — мол рожа такая же отвратительная, но так ведь и это обманка. Первый эскиз-то от двухтысячного, я тогда его и в лицо не знал.

— Не, — замотал головой Илюха. — Точно Шмаль. Как называется картинка-то?

— Назадсмотрящий, — поскучнел Андрюха и, не дожидаясь вопроса, прокомментировал, — если есть впередсмотрящий, должен быть и антипод. Вот. Считай, что я закрыл тему. Назадсмотрящий.

— А… почему на слоне? — поднял брови Илюха.

— Потому что Россия — родина слонов, — устало объяснил художник.

— Да? — удивился Илюха.

— Ты это… — вздохнул Андрюха. — Давай, что у тебя за дело.

— Так вот, — кивнул на бутылку Илюха. — Ты, конечно, можешь не пить, но… Вон у тебя какие ручищи. Помоги открыть. У меня что-то не выходит. И я сразу уйду! Неволить тебя не стану. И пить тоже здесь не буду. Ни глоточка. Даже не нюхну.

— Детский сад же, — поморщился Андрюха, взял бутылку, обхватил пробку кольцом стальных пальцев и повернул.

Пробка не стронулась с места. Андрюха удивленно поднял брови и зажал пробку уже всей пятерней. Результат был тем же. Художник почесал в затылке и взял с верстака тряпицу. Обмотал пробку тканью, зажал бутылку между колен и с покрасневшим от натуги лицом сделал еще одну попытку.

— Вот! — торжествующе воскликнул Илюха.

— Твою же мать, — процедил сквозь зубы Андрюха. — Да я у обычного бутылька уже горлышко свернул бы. Что-то тут не так. А ну-ка погодь…

В течение последующих пяти минут художник сначала поцокал по горлышку стеклорезом, затем поводил по бутылочному боку надфилем. А после этого завел машинку вроде той, которой ювелиры надписывают металлические подарки, и маленьким колесиком попытался процарапать этикетку, стекло и пробку.

— Хрен! — почему-то радостно сказал Андрюха и схватился за ноут, что стоял неподалеку. — Смотри!

Илюха шагнул поближе и уставился на приятную сердцу картинку. На кирпиче лежали газетка, яичница, стоял стакан, наполненный на треть водкой, папироска и две рыбки, одна, правда, обглоданная до кости. Неплохой закусон, оставленный в небрежении. Мухи уже ползали по нему.

— И чего? — не понял Илюха. — Архивное, что ли? Фотка или натюрморт?

— Эх… — махнул рукой Андрюха. — Имитация! Фаберже. Ювелирная работа. Стакан с водкой из хрусталя. Остальное, что из камня, что из серебра и эмали. Понял?

— Нет, — покачал головой Илюха.

— Это не водка, — понизил голос Андрюха. — Приглядись! Этикетка, пробка, стекло — все из одного материала. Словно в форме отлито. Раскрашено как-то и все. Ты где это взял? Ты же, кажется, работал там когда-то? Не из кабинета упер? А если это такой выставочный экземпляр? Ну, не Фаберже, а что-то в таком же роде.

Илюха ответил не сразу. Он еще раз попытался вспомнить, откуда у него эта бутылка, но так и не смог. Ни одной картины не вставало в мозгу, а те, что вставали, неизменно заканчивались откупориванием похожих бутылок и провалами в памяти.

— Подожди, — замотал он головой. — А это как же?

Илюха встряхнул бутылку. Содержимое ее, подступающее почти к пробке, слегка всплеснулось.

— Тоже хрусталь? Только жидкий?

— А вот этого я уже не знаю… — задумался Андрюха. — Но одно тебе скажу… Раритет это. Я ведь по любому должен был царапину оставить. Даже на хрустале. Тут и алмазный резец не нужен. Аномалия это какая-то, приятель. Так что ты уже держи меня в курсе. Самому интересно. А хочешь я тебе за эту бутылку дам две… нет, три обычных?

— Нет, — поспешил спрятать бутылку в карман Илюха.

Слишком часто он оказывался у разбитого корыта, хватаясь за заманчивые предложения. Тот же ваучер когда-то обменял на бутылку красного, а мог бы, как Леха, на две бутылки беленькой.

Всплывший в голове Леха вконец испортил Илюхе настроение, поэтому он сразу заторопился и метнулся к выходу:

— Ты прости меня, Андрюха, что оторвал тебя от работы. А ведь скажи, интересная штука… Я еще подумаю над твоим предложением…

Оплошность-06

Глава шестая. Сан Саныч

Они отъехали от дома Димки где-то в одиннадцать. Всей езды через город до пепелища на месте бывшего заводика Шмаля было километров пять, но Ольга Олеговна завернула к подвернувшемуся по дороге фастфуду, купила чего-то умеренно съедобного для себя и для Димки, припарковалась тут же и даже расстелила салфетки, после чего отыскала пару стаканов и наполнила их горячим кофе из термоса. Кофе оказался недурным, а сахар, без которого Димка кофе представлял с некоторым трудом, нашелся в бардачке в бумажных пакетиках. Минут через десять столичная стерва уже казалась лейтенанту вполне себе компанейской девчонкой. Хотя какой-то стальной отблеск в ее глазах как будто предостерегал и явно намекал, что воспринимать это самое компанейство лучше всего на безопасной дистанции.

— Отчего же не пошли за столик, — мотнул головой в сторону полууличного ресторана Димка. — Время потеряем? Или со своим термосом нельзя?

Даже в машине, поедая не слишком изысканную еду, подполковница умудрялась оставаться предельно аккуратной и собранной. Вдобавок она не делала ни одного лишнего движения. Допив кофе, Ольга Олеговна посмотрела на спутника и сказала:

— Торопиться — не значит суетиться. Делай все медленно, но точно, и будет тебе счастье. Ресторан — это лишние телодвижения. Не волнуйся, в моей жизни тоже случается расслабуха. Но не теперь. Поел? Отлично. По нужде не нужно? Тогда поехали.

Территория бывшего Станкостроителя располагалась на противоположном краю города между узкоколейкой и довольно широкой рекой. Уазик, на котором, как проверил Димка, имелись вполне себе полицейские номера, погромыхивая, переполз железнодорожный переезд, миновал секретный военный заводик, секреты которого были известны всему городу, прокатил между магазинчиками и частными домовладениями и, повернув направо, въехал на некогда охраняемую территорию. Предприятие, которое не так давно обеспечивало огромными станками изрядную часть международного сообщества, сгинуло в известных обстоятельствах смутной эпохи, и теперь его многочисленные цеха и конторские здания служили оплотом частного и не вполне частного бизнеса. Подполковница чувствовала себя за рулем вполне уверенно, ловко объезжала по разбитой дорогое облепленные разнокалиберными вывесками бывшие цеха, пока уазик не выкатил на заросший еще прошлогодним бурьяном пустырь. Справа метрах в двухстах высилась небольшая горюче-смазочная база, а слева из молодой крапивы торчали черные межоконные простенки сгоревшего и обрушившегося здания. Уазик медленно пополз по разбитому асфальту.

— Пять лет назад, говорят, тут очередь из газелек стояла, — заметил Димка. — Фуры тоже теснились бы, но уж больно небольшой объем производства получался. Якобы была хорошая водка.

— Водка — она и есть водка, — не согласилась Ольга Олеговна. — Если плохая, значит, не водка. Минут пять мне дай, надо подышать немного…

Она остановила машину на замусоренной и наполовину затянутой прошлогодним вьюном, а наполовину засыпанной пеплом парковке. Открыла дверцу, не захлопывая, отошла от уазика шагов на десять, остановилась и замерла. Ветер теребил платье, обнажая загорелые ноги. Откуда-то появившаяся пчела или шмель зажужжала над головой. Ольга Олеговна оставалась неподвижна. Только теперь Димка разглядел, что она обута в цветные, почти детские кроссовки. Почему-то это заставило его улыбнуться.

Он осторожно выбрался из машины, не стал хлопать дверью, прошел к руинам здания, которое протянулось через всю площадку метров на пятьдесят. Да, для серьезного производства площади были маловаты. Сейчас от строения остались лишь полуобрушенные стены, нигде не превышающие рост Димки. Их оголовки казались оплывшими. Середина сооружения была завалена рухнувшей кровлей, превратившейся в труху, несущие стены внутри здания были оплавлены еще сильнее, чем наружные. Но даже на этом фоне выделялся левый дальний угол производства. Там зияла черная яма, занимающая квадрат метров десять на десять.

— Что можешь сказать об этом предприятии? — спросила подошедшая сзади Ольга Олеговна. — Я в курсе, что пять лет ты еще не работал в отделе. Но история громкая, может, что-то долетало?

— Кажется… — Димка наморщил лоб, — здесь работало человек двадцать. Пепелац как приехал, первую неделю то и дело созванивался с этим… Жиклеровым, они обсуждали все это, составляли какой-то отчет. Из этих двадцати вкалывали в самом цехе не более десяти. Остальные вокруг. Погрузчики, техники, бухгалтерия, водители, экспедиторы. Да и этот десяток поделить на две смены. Здесь не нужно было много народа, почти полная автоматизация. Васин сказал как-то, что сюда многие хотели попасть. Что Шмаль не крысил. Платил честно. Ну и весь социальный пакет опять же. Хотя, конечно, главный стимул — водка.

— Что? — грустно засмеялась подполковница. — Так какое главное проклятье над этой страной? Дураки? Дороги? Воровство? Водка? Или же все-таки то самое — ресурсное?

— Норвегии оно не мешает, — пробормотал Димка. — А так-то, я боюсь, что список можно продолжить… Главные пункты вы даже еще не обозначили.

— Возможно, — кивнула Ольга Олеговна, шагнула вперед, протянула руку и обломила край оплывшего кирпича. Он раскрошился у нее в тонких пальцах, маникюра на которых не было или он соответствовал цвету ногтей. — При какой температуре плавится кирпич?

— Не знаю, — пожал плечами Димка и потянулся к телефону. — Можно нагуглить…

— Не надо, — сдвинула брови Ольга Олеговна. — Тысяча двести градусов. Нужно, конечно, еще и время… Но я не понимаю, чему здесь было гореть с такой температурой…

— Здание же двухэтажным было, — сказал Димка. — Второй этаж каркасный, надстроенный, мало ли… Запихнули какую-нибудь химию между щитов…

— Да нет, — пробормотала подполковница. — Обычная стекловата. Даже не базальтовая… Дешевый ДСП, листовой шифер… Никакой экологии. Для эпохи дикого капитализма простительно. А там что?

Она показала на черный квадрат.

— Этому пятну уже лет пять, — сказал Димка. — Я тут бывал уже после закрытия, пацаны залезали внутрь, курочили там, цветмет подворовывали. Васин сказал, что, когда тут начались проверки, беспредел всякий, в какой-то момент Шмаль понял, что не выберется. Ну, перешел кому-то дорогу, не знаю. Кстати, вроде как со стороны администрации его делом как раз Жиклеров занимался. Давил на него, у него тогда еще Туарег был. Ну так его машина тут прописалась просто. Не уезжала со стоянки. Это мне все Васин выдал, когда отправлял сюда мальчишек гонять. Это он по пятницам злой, с понедельника по среду мировой мужик. Только Шмаль не поддался на наезд. Если он был, конечно. Уволил всех с хорошим выходным пособием, остаток средств сбросил на благотворительность, а в тот же день или вечер исчез. Хватились его где-то через пару недель. Не пришел на вызов в налоговую, телефон не отвечал. Приехали сюда, сбили замок, а в том помещении, которое, как говорят работники, всегда было заперто, дверь оказалась открыта. Ну, там вроде как оборудование какое-то стояло, но оно не использовалось для разлива там или еще чего. Запасное вроде. Бухгалтер говорила, что на балансе оно у нее числилось, как запасное. Ну так не оказалось его. Только стальная плита по размерам комнаты. Черная, не очень ровная.

— Расплавилось? — удивилась Ольга Олеговна.

— Ну, скажете тоже, — хмыкнул Димка. — Сталь же. Это даже я знаю. Плавится где-то при полутора тысячах. Тогда бы здесь ничего не осталось уже пять лет назад.

— Возможно-возможно, — задумалась подполковница. — А чего же эту плиту не прибрал какой-нибудь вторчермет?

— Да кто его знает? — пожал плечами лейтенант. — Сразу не решились сунуться, а потом, как его вывозить? Пилить, что ли? Да и городу вроде как все это принадлежит… Что делать будем?

— Работать, — сказала Ольга Олеговна, запрыгивая на обрушившийся простенок и окидывая взглядом сухой бурьян. — Значит так, Дима. Надевай свой халат, сапоги и вытаскивай из машины картонную коробку с желтыми наклеенными кругами. Только очень осторожно. Представь себе, что это фамильный хрусталь. Потом скажу, что делать. Пока будешь трудиться, я тоже переоденусь. Я думаю… мы тут за час или пару часов управимся.

Димка кивнул и отправился к уазику, гадая, чем ему придется занимать здесь час или два. Хорошо хоть день выдался нежарким, не придется потеть в халате.

Картонная коробка с наклеенными на бока желтыми кругами оказалась неожиданно легкой. Внутри что-то не позвякивало, а как будто шуршало. Когда Димка поставил ее на асфальт, подполковница подошла и рассекла упаковочным ножом стягивающий картонные створки скотч. Внутри было два отделения. В одном лежали завернутые в полупрозрачную бумагу желтые шары, похожие на елочные украшения, только большего размера. А во втором стояли желтые же пирамидки вроде тех, что выставляют на дорогу при аварии, разве что меньше раза в четыре.

— И что это? — в недоумении уставился на подполковницу Димка.

— Это буйки, — она показала на шары, потом на пирамидки. — Это метки. Вот сейчас, Дима, и проверим, на что ты годишься. Значит, порядок действий такой. Берешь буек, — Ольга Олеговна достала из коробки один из шаров, развернула его и показала Димке стальной штырь, на который шар был насажен. — Вот тумблер, включаешь, втыкаешь в землю. И так четыре раза. Там, там, там и там.

Она начала крутиться и показывать предполагаемые точки размещения буйков.

— По углам площадки с отступом метра два, не страшно, если в бурьяне. И по внешним углам здания пару буйков. Тоже по паре метров возьми в сторону. Короче, у тебя должен получиться прямоугольник, в который впишется полностью и пожарище, и вся автостоянка.

— А это зачем? — спросил Димка, показывая на пирамидки и удерживая врученный ему буек, который после включения начал мерцать желтым и едва слышно гудеть.

— А потом побудешь немного локатором, — улыбнулась подполковница. — Отмеряешь полосу в метр и идешь с одной стороны на другую. И еще метр. И так, пока все автостоянку не обойдешь. Потом внутри периметра здания. Там постарайся ноги себе не сломать. Идешь и расставляешь пирамидки. А я переоденусь и чуть прогуляюсь, надо… Нужда образовалась. Понятно?

— Понятно, — сказал Димка и тут же поправился. — То есть, не совсем. Что это за штуки, и куда ставить пирамидки?

— Меньше лишних вопросов, — с легким раздражением скривила губы в улыбке подполковница. — Пирамидки ставишь там, где тебе захочется их поставить. Не смотри на меня так. Делай, и все поймешь. А штуки эти очень секретные. Потому и приехала я сюда через пять лет, что раньше этих штук у нас не было. И, пока будешь тут ходить, приготовь мне ответ на вопрос, что здесь делал два месяца назад ваш Пепелац.

Димка хотел было ответить подполковнице сразу, тем более, что ответ был простым, ничего тут не делал Пепелац, постоял возле пепелища, которое пожарка даже заливать не стала, дала прогореть, и пошел в отдел писать отчет, переговариваться с Жиклеровым, может они и сдружились именно на этом деле. а потом и застрял в городе. Но Ольга Олеговна уже нырнула в уазик и даже задернула на окнах выгоревшие зеленые занавески. Так что Димка еще раз присмотрелся к включенному бую, раздумывая, не проломится ли шар, если надавить на него, запихивая штырь в землю, и потопал к углу автостоянки.

На первый взгляд работа оказалась несложной. Шары на штырях сидели прочно, а те уходили в землю легко, словно были не тупыми с нижнего края, а тонкими и заостренными. Когда Димка, нацепляв на халат прошлогодних семян череды, добрался до дальнего угла здания и воткнул под кустом репейника четвертый шар, ему показалось, что в голове у него что-то загудело. Или вдруг загудел весь этот приличного размера квадрат с автостоянкойи сгоревшим зданием. Затем он вернулся к коробке, подхватил сразу с десяток пирамидок и снова пошел к дальнему углу бывшей автостоянки. За стеклами уазика ничего видно не было, да и из открытой двери машины не доносилось никаких звуков, но Димка то и дело посматривал на нее, раздумывая, ушла уже подполковница по срочной нужде или все еще продолжает смену одежды.

Он отшагал уже больше половины автостоянки, когда вдруг гул в его голове сменился звонкими ударами метронома. Димка сделал еще пару шагов, и неприятный эффект исчез. Он вернулся на прежнее место, где ничего не было, кроме налетевшей грязи и опавшей листвы, стук возобновился. Димка подумал и поставил под ноги одну из пирамидок. В то же мгновение звук в голове прекратился, а пирамидка, лейтенант специально ее потрогал, отчего-то стала такой тяжелой, что никакой порыв ветра ее с места не стронул бы.

Пожав плечами, Димка продолжил прогулку по выделенной им самим территории. Всего ему пришлось поставить еще только три пирамидки. Одну в бывшем гараже возле остова сгоревшей и раздавленной балками газели. Одну в дотла прогоревшем кабинете директора. И одну в приемной перед этим кабинетом. Когда он ставил последнюю, ему послышался сначала какой-то треск, а потом свистящий звук, как будто кто-то открыл большой баллон газировки и стравил рвущийся из-под крышки газ.

Димка выбрался из руин и увидел подполковницу. Она выбиралась из бурьяна в сотне метров от асфальтовой полосы. На ней был серо-желтый комбинезон с кучей карманов и почему-то черными погонами без каких-либо знаков различий. Выглядела в этом костюме Ольга Олеговна еще соблазнительнее, чем в платье. На мгновение Димка представил, как этот комбинезон можно было бы снять, подумал, что если бы Василиса увидела представленную ей «стерву» в новом одеянии, то вся проделанная с нею психологическая подготовка пошла бы насмарку, а потом разглядел на скуле у подполковницы ссадину и как будто ожог на подбородке и шее.

— Упали? — позволил он себе вопрос, опуская в коробку не пригодившиеся пирамидки.

— Десять баллов твоему отделу за проницательность, — хмыкнула Ольга Олеговна, снова ныряя в машину. — И минус пять баллов за отсутствие такта.

— Как успехи? — спросила она через пару минут, выбравшись наружу с каким-то прибором, напоминающим небольшой планшет с парой антенн и рукоятью, как у лупы. На подбородке, шее и лбу у нее уже красовались три пластыря телесного цвета.

— Четыре штуки захотелось поставить, — пробормотал Димка, решив, что все это не его дело, пусть она хоть вся в бинтах появится после очередной нужды. С другой стороны, а что он скажет Васину, если с ней что-то случится?

— Отлично, — кивнула Ольга Олеговна и направилась к руинам. — Начнем с помещений. Проверяем каждую точку. Пирамидки собираем сразу, буйки в самом конце.

Подполковница оказалась не только изящна в новом одеянии, но и довольно ловка. Она умудрялась прыгать с камня на камень, не подвергая обувь опасности быть вымазанной или порванной. Димка ковылял за нею в сапогах.

— Так, — остановилась она возле пирамидки, установленной в бывшем кабинете Шмаля. — Почему здесь две рядом?

— Не знаю, — с интересом посмотрел на нее Димка. — Мне так почудилось. Если что, здесь, кабинет директора, там — приемная.

— Ладно, — она подмигнула лейтенанту. — Заодно и проверим.

Ольга Олеговна подвела прибор к верхушке пирамидки и нажала на серую кнопку на рукояти. Раздалось короткое гудение…

— Калибровка, — пробормотала подполковница. — Ну вот. Сразу в яблочко… Что здесь было?

— Здесь? — не понял Димка, пирамидку он поставил в углу некогда просторно кабинета. — Кажется… сейф.

Покореженный железный ящик лежал на боку в двух шагах. Обе его дверцы были открыты.

— А та, — Димка махнул рукой через стенку, — возле стола секретаря. Даже скорее на его месте, но там ничего не осталось.

Он выдержал паузу, потом поморщился и спросил:

— А можно посмотреть?

Она задумалась на одно мгновение. Затем кивнула и шагнула в сторону, держа сканер (Димка решил обозвать прибор именно так) над пирамидкой.

Лейтенант приблизился и наклонился на экраном. На нем были изображены пять бутылок. Ну точно, пять бутылок водки! Они, правда, представали силуэтами, но можно было даже разобрать надпись — «Божья роса».

— Как-то так, — не отрывая взгляда от экрана, заметила Ольга Олеговна, поднимая сканер. — Ну точно, стояли в верхнем отсеке сейфа. Хотя, какой это сейф… Так, железный ящик. Идем дальше.

У второй пирамидки сканер показал уже четыре бутылки. И размещались они где-то на уровне ног секретарши.

Димка недоуменно хлопал глазами.

— Одной не хватает, — пробурчала себе под нос подполковница. — И, скорее всего, пятая пропала уже здесь… Перед транспортировкой… Собственно, это было ясно с самого начала. Как раз одна… Она-то нам и нужна… А ну-ка, пойдем туда. Там ведь гараж?

— Да, — растерянно пожал плечами Димка.

— Вот и она, — выдохнула Ольга Олеговна, проверив последнюю пирамидку в здании. — Сейчас… Какое-то время хранилась в этой газели… Ну что же, мы уже близки к цели.

Она посмотрела на последнюю пирамидку. Лицо ее стало жестким.

— Может быть, там? — спросил Димка, ничего не понимая.

— Вряд ли, — тихо ответила она и пошла к центру автостоянки. — Возьми лопату.

Когда Димка прибежал к ней с лопатой, она уже стояла со сканером над пирамидкой.

— Что там? — спросил он и заглянул через ее плечо.

На экране был изображен человек. Его тело было изломано, словно кто-то скомкал его.

— Са-са… — прошептала подполковница.

— Что? — не понял Димка и сразу вспомнил утреннее от Пепелаца — «Ол-Ол-Ол».

— Сан Саныч, — объяснила Ольга Олеговна. — Мы были знакомы. Правда, очень давно. Ладно. Считай, что я здесь очень сильно не просто так. Так вот ты куда делся, Александр Александрович Шмаль.

— Копать? — спросил Димка, раздумывая, что Васин точно будет не рад очередному висяку.

— Нужды нет, но… копай, — тряхнула она головой так, что светлые локоны рассыпались у нее по плечам.

«Бетон же», — подумал Димка, но начал сгребать листья и прочий мусор. Вскоре лопата звякнула. Под грязью оказался канализационный люк. Димка подцепил его краем штыка и с трудом сдвинул. Уцепился за край и оттащил в сторону. Солнечный лучи проникли внутрь.

В колодце ничего не было. На глубине примерно двух метров лежал засохший ил и были видны отверстия для стока. Даже фекалиями из него не пахло. Пять лет прошло.

— А где тело? — удивился Димка и посмотрел на сканер.

— Почему-то тебя не удивило, что бутылок водки на месте не оказалось, — негромко ответила Ольга Олеговна. — А тело должно лежать? Закрывай люк, а то еще провалится кто-нибудь. Чуть позже я тебе все объясню.

— То есть, тело здесь было, — попробовал догадаться Димка, задвигая люк на место. — И бутылки водки тоже были. Ну, про тело понятно, а водка нам зачем?

— Это особенная водка, — задумалась подполковница. — Очень важная водка. Значит так… Нам надо проверить дом Шмаля и найти недостающую бутылку. Ты, кстати, прав насчет двадцати человек. Если точнее, всего в фирме числилось двадцать два работника. Водителями у Сан Саныча были двое. Разливахин Илья и Пескарев Игорь. Последний умер от инсульта пару лет назад… Хотя, от пьянства, конечно. Начнем все же с Разливахина. На удачу. Адрес я знаю. Так, ты что?

Она посмотрела на Димку, который растерянно чесал в затылке.

— Хорошая штука, — кивнул он на коробку с пирамидками. — Нам бы такую в отдел!

— Это вряд ли, — усмехнулась она. — Давай, Дима. Собирай шары, потом снимай халат, и поехали. У нас еще много работы. Чего еще?

— Вы спрашивали, что здесь делал Пепелац, — вспомнил Димка.

— Не надо, — сказала Ольга Олеговна. — Я уже знаю, что он здесь делал.

Оплошность-07

Глава седьмая. Стечкин

У каждого должен быть друг на крайний случай. У Илюхи таким другом был его бывший одноклассник — Борис Анатольевич Стечкин. Ростом Борька был примерно с Илюху, но за прошедшие с окончания школы почти сорок лет не скукожился, не обрюзг, не стоптался, а как бы ни прибавил роста и ни раздался в плечах. Чем он там занимался первые тридцать лет после получения аттестата зрелости, Илюха так и не выяснил, потому как выпивать ему со Стечкиным в серьезных объемах еще не приходилось, но в последние лет десять, как тот вернулся в родной город, Борька обзавелся слесарной мастерской и даже небольшой кузней, а дружбу начал водить одновременно и с полицией, и с местными бандитами, причем нередко и те, и другие выпивали у него в хозяйстве одновременно, благо постоянной хозяйки Стечкин так и не заимел, а временных спроваживал без церемоний. К этому всему можно было бы добавить, что и мастерская, и кузня его примыкали к двухэтажному особняку, а руки и частично другие части тела, что высовывались из той же летней майки Борьки, были обильно покрыты синими татуировками.

Собственно, и в этот раз Илюха бежал к Стечкину не за какой-то крайней помощью или неотложным содействием. Скорее, он шагал к нему, чтобы подивиться вместе со старым приятелем, с которым и особых причин для встреч как-то не случалось, обнаруженной диковиной. По всему выходило, что если уж сам художник Андрюха — очень авторитетный мужик — заинтересовался его бутылкой, то Стечкин точно без внимания ее не оставит.

И уж самой тайной мыслью, которая зудела где-то под ложечкой, было хотя бы на пять минут встать вровень с серьезным и даже, как говорил тот же мерзавец и бывший друг Леха, опасным человеком.

Борька пропустил Разливахина через чугунные диковинные врата своей усадьбы не сразу. Сначала из черной коробки, установленной над звонком прозвучал недовольный голос:

— Какого хрена?

Илюха слегка опешил от такого вопроса и пока придумывал ответ, прозвучал другой вопрос:

— Илюха, в пень через колоду, ты что ли?

Разливахин поворочал головой, наконец догадался посмотреть вверх, увидел камеру и с облегчением помахал рукой:

— Я, Борь! Есть срочное дело!

— Заходи, — прозвучало в ответ. — Только во дворе Чук и Гек, не бойся. Иди прямо в мастерскую. У меня вчера клинеры были, генеральную уборку творили, так что я пока не суюсь в хоромы, пусть подольше чистота будет, а то жил как в говне. У тебя, кстати, выпить есть что? А то мне в бар топать по чистому неохота…

— А то! — робко протиснулся в приоткрывшуюся калитку Илья, потому как представлял себе, что это такое — Чук и Гек.

Обе собаки — напоминающие уменьшенных до минимальных размеров монстров — были стаффордами пепельно-серого с белым окраса. Илюху они уже ждали прямо за калиткой. Который из них Чук, а который Гек Илюха отказался запоминать еще при первом знакомстве. Все, что он знал, так это то, что надо дать себя обнюхать, а потом уже отправляться туда, куда тебя позвали. Так он и сделал. Пока два пса, состоявших словно из одних мышц, обнюхивали гостя, судорожно пытавшегося закрыть за собой калитку, чтобы не пострадал никто за пределами усадьбы Стечкина, Илюха изо всех сил старался их не бояться. А когда обнюхивание закончилось, и охранники побежали по своим делам, продираясь между зеленых столбов туи, Илюха с облегчением выдохнул и зашагал по гранитным плиткам на зады.

Стечкин был небрит и хмур. Судя по стоявшему между станков разобранному дивану, накрытому пледом, он действительно спал в мастерской. Приобняв Илюху, Борька похлопал его по спине и протянул руку, в которую Разливахин тут же вложил четвертинку и пакет с колбасой и хлебом. Пакет Стечкин бросил на стол, на котором и этого хлеба, и слегка подвядших на блюдах кусков колбасы и сыра было предостаточно, а пробку с четвертинки сорвал и тут же опрокинул ее в украшенный золотыми зубами рот.

— Все, — с облегчением выдохнул он, бросая пустой бутылек в мусорный бак. — Я снова жив и готов… к обороне. У нас с тобой, друг мой Илюха, говорящие фамилии. Я — Стечкин, — тут Борька изобразил стреляющего из пистолета ковбоя, — а ты Разливахин. Только разливаешь ты что-то в мелкую посуду.

— А вот! — с хитрой улыбкой протянул Стечкину бутылку «Божьей росы» Илюха.

— Так это же совсем другое дело! — обрадовался Борька. — Мать моя женщина, светлая тебе память, это ж та самая! Родная! Патриотическая, можно сказать! Где взял?

— Было, — неопределенно ухмыльнулся Илюха. — Последняя.

— Крайняя, — поправил его Стечкин, любовно поглаживая бутылку. — А дело-то у тебя какое?

— Так вот же, — подмигнул школьному приятелю Илюха. — У тебя в руках.

— Ну? — не понял Борька и строго посмотрел на Разливахина. — И чо?

— А ты открой, — посоветовал Илюха. — Сразу и поймешь!

— Это что? — напрягся Стечкин. — Не то, что в самолеты запрещают проносить? Ты что притащил-то?

— Боря, — замотал головой Илюха. — Я ж работал водилой на этом заводике. Пять лет назад, да. Это я сейчас на швейке. Это Шмалёвская водка, только она какая-то… премиальная, что ли. Я только что был у художника Андрюхи, ну, ты знаешь. Он открыть не смог! Силы не хватило! Захрясло или что, но внутри-то настоящая водка!

— Андрюха не смог открыть? — усомнился Стечкин. — У него же лапища, как у медведя, только без когтей.

— Зато у тебя когти, — хихикнул Илюха. — Станки в смысле. Может, зажать в тисках, да… спилить горлышко. У тебя болгарка есть?

— Болгаркой? — ошалел Борька. — Бутылку водки? Ты охерел, что ли? А ну-ка…

Он снова схватил бутылку, крутанул ее один раз, другой, согнулся над диваном, напрягся, даже сунул в рот, попытался прикусить пробку и с ошалевшим выражением лица снова посмотрел на Илюху:

— А я думал, что ты гонишь!

— Диковина! — подтвердил Разливахин.

— А если по-гусарски? — прищурился Стечкин. — Знаешь, как гусары шампанское открывают?

Борька выдвинул ящик, встроенный в стол, погремел вилками и ложками, вытащил широкий нож, отставил в одной руке бутылку «Божьей росы», примерился другой и звезданул по горлышку широким лезвием.

Ничего не произошло. Не только не отлетело ни осколка, даже искры не посыпались. Борька ударил раз, второй, третий, а потом растерянно посмотрел на Илюху:

— Это херня какая-то, братан. Может, она не стеклянная?

— А какая? — спросил Илюха. — Ты посмотри, внутри-ка плещется же. И как это достать?

— Дед бил-бил, не разбил, — пробормотал Стечкин. — Бабка била-била, не… Знаешь, что? У меня в баре в доме несколько пузырей абсолюта, я ради такого случая чистые носки надену и пройду. А пока что…

Он вдруг перехватил бутылку за горло как гранату, размахнулся и запулил ее в дальний угол мастерской, где стоял небольшой горн, наковальня и даже не слишком большой кузнечный ковочный пневматический молот. Илюха зажмурился, но уже в следующее мгновение открыл глаза и с удивлением стал наблюдать, как бутылка отлетает от наковальни к стене, затем летит в боковину молота, бьется о стену, как-то странно гудит, но не разбивается!

Стечкин и Разливахин переглянулись. Оставшаяся невредимой бутылка, покатилась к молоту и замерла.

— Это, — Борька прокашлялся. — Я что-то забыл. А что с этим… Шмалём стало-то?

— Пропал он, — пожал плечами Илюха. — Пять лет уже как. Сначала там налоговая ему счет выкатила, а уж что дальше, я не знаю. Я тогда пил.

— А то ты сейчас не пьешь, — ухмыльнулсяСтечкин, сходил за бутылкой и удивленно воскликнул. — Ни царапины!

— Ага, — согласился Илюха, хотя еще пять минут назад не был уверен, что это возможно. — Потому и не пью. Как это пить?

— Знаешь, — Борька задумался. — Я пару раз ходил к этому Сан Санычу, пацаны мол хотят плечо подставить. Он отказался. Уж не знаю, кто у него был крышей, но кто-то очень серьезный. Я было психанул, но большие люди мне сказали — не трогай, себе дороже станет. Очень авторитетным был человек. До сих пор не знаю, кто же его сковырнул. Любопытно. Он же был… как этот бутылек!

— Что делать-то? — поинтересовался Илюха.

— Попробуем его победитом! — прищурился Стечкин.

В следующие полчаса Борька испробовал едва ли ни все способы расправиться с таинственной емкостью. Он зажимал «Божью росу» в патроне токарного станка, стучал по ней и ручным молотом и паровым, зажимал в тисках и подступал к ней с болгаркой, ничего не помогало. Победитовый резец перегрелся и поплыл, молоты звенели без толку, а самый твердый диск болгарки разлохматился и стерся.

Илюха подошел к тискам, в которых бутылка была зажата с прокладкой из старой камеры, чтобы не выскользнула, и осторожно потрогал горлышко. Бутылка даже не нагрелась!

— Знаешь, что? — обернулся Разливахин к Борьке, который хмуро жрал черный хлеб с колбасой, заедая все это крупно порезанным помидором. — Это не настоящая бутылка, потому что это нарушение законов физики. Этого не может быть! На ней нет даже царапины! Делаем вывод, внутри — ненастоящая водка.

— А мне плевать, — зло сплюнул Стечкин. — И на законы физики, и на водку. Тут ведь как. Или я ее, или она меня. Так что, присядь-ка, Илюша, на диван. Так риску меньше. Прикройся станком. А я парень бедовый, мне насрать.

— Ты чего удумал-то? — забеспокоился Илюха, присаживаясь на диван.

— Видел? — покопался за диванной подушкой и выудил оттуда здоровенный пистолет Борька. — Это тебе не Макаров какой-нибудь. Это Стечкин. Настоящий. Тезка, можно сказать. Никогда меня не подводил. А знаешь ли ты, что я бью без промаха?

— Нет, — пролепетал Илюха.

— За то и ценят, — хмыкнул Борька, стискивая пистолет сразу двумя руками. — За то, что никто не знает, и за то, что без промаха.

Выстрел ударил по ушам. Илюха вздрогнул, но мастерская уже наполнилась гудением вновь не поврежденной бутылки, и только через пару секунд Разливахин понял, что услышанные им еще и странные щелчки были ударами пули по бетонным стенам. Та отскочила от бутылки и, срикошетив несколько раз, вонзилась в дощатый потолок.

— Вечер обещает быть томным, — оскалился Борька и снова прицелился.

Илюха зажал уши и зажмурился, а когда открыл глаза, удивился какой-то странной тишине. Он посмотрел на Борьку, не увидел его, а когда привстал — обмер. Стечкин, так и не выпустив пистолет из руки, лежал на бетонном полу. Во лбу у него образовалась дыра, из которой медленно сползала полоса крови. Глаза у Борьки были удивленными и как будто счастливыми, на лице застыла улыбка.

С минуту или с две Илюха испуганно таращился на тело своего одноклассника, раздумывая словно откуда-то издалека, что вот, секунды назад это был серьезный авторитет, и вдруг стал не пойми что, потом поднялся на трясущихся ногах, проковылял к тискам, с трудом отжал их и спрятал бутылку в карман. Медленно прокрался мимо мертвого Стечкина, вышел из мастерской, позволил Чуку и Геку себя обнюхать еще раз, проковылял по газону к задней границе усадьбы Стечкина, отыскал калитку, выбрался в крапиву и бурьян, и засеменил куда глаза глядят, лишь бы подальше от Борькиной улыбки.

Оплошность-08

Глава восьмая. Пепелац

Ольга Олеговна не стала переодеваться, так и села за руль в комбинезоне странной расцветки с черными погонами без знаний различия на плечах.

«Войска НАТО, блин», — подумал Димка, не очень представляя, как выглядит форма или хотя бы камуфляж войск НАТО.

На выезде, уже у угла бывшего шестого цеха, он вдруг высмотрел тойоту Жиклерова. Ну точно его, ошибиться было невозможно, номер из трех семерок в городе был только у него. Крузак стоял в метре от узкой асфальтовой полосы прямо на молодой траве. Левая дверь его была открыта.

— Это… — посмотрел на подполковницу Димка. — Это же…

— Правильно мыслишь, — кивнула Ольга Олеговна. — Тот самый автомобиль, возле которого стоял лысый качок с золотой цепью. Похоже, не оставляет нас вниманием. Как его?

— Жиклеров, — выдавил из себя Димка. — Глеб Афанасьевич. Юрист городской администрации.

— Если там такие юристы, то я не представляю, на чем ездит мэр, — засмеялась подполковница. — На золотой тачке, внутри которой как минимум золотой унитаз и туалетный ёршик от Луи Витон. А городок-то вроде маленький. Не по чину берут?

— Луи Витон разве выпускают такое? — удивился Димка.

— Если очень попросить, выпустят, — процедила сквозь зубы Ольга Олеговна. — Ты чего напрягся-то? Сам же говорил, что не только сосед твой по кабинету занимался Шмалем, но и Жиклеров? А что, если его интерес еще не иссяк?

— Это ведь он… — Димка запнулся. — Он убил директора завода?

Она посмотрела на лейтенанта чуть внимательнее, чем прежде. Даже выпятила губу и дунула на съехавший на глаза светлый локон. Ответила как будто с неохотой:

— А если и он? Ты ведь уже понял, главное — та бутылка. Надо ее найти, остальное факультативно.

— А почему машина брошена? — спросил Димка.

— Я что, сторож твоему Жиклерову? — удивилась подполковница. — А если он по нужде отошел? Может, по очень большой нужде? Или сидит где-нибудь в засаде и думает, чего это взрослая женщина и юный лейтенантик хренью всякой маются?

— Я не юный, — вздохнул Димка.

— Вот заведешь детей, тогда будешь не юным, — отрезала Ольга Олеговна.

— К вам на работу можно перевестись? — вдруг спросил Димка.

— Ты о чем? — удивленно подняла она брови, выруливая с территории Станкостроителя.

— Я не дурак, — твердо сказал Димка. — Ну, может, звезд с неба и не хватаю… Простите, конечно. Не в этом смысле. Вы же из этих… Как их. Как в кино. Людей в черном. С инопланетянами работаете? Я там не знаю, как насчет науки и техники, но у нас не может такого быть. Я насчет этих… буйков и пирамидок. Прогресс не обманешь, здесь все по-другому.

Ольга Олеговна поглядывала на лейтенанта и то ли сдерживала улыбку, то ли думала о чем-то.

— Я к чему, — продолжал Димка. — Хотелось бы узнать, что мы делаем? Рептилоидов там ловим или еще что? Вы же потом все равно достанете какую-нибудь фигню, щелкните чем-нибудь, и я все забуду. Ведь так?

— А если не так? — усмехнулась Ольга Олеговна и показала Димке шокер. — Если я достану вот такую хрень, нажму на кнопку, и ты исчезнешь. И никаких проблем. А?

— Это вряд ли, — хрипло сказал Димка. — Вы засветились. Телефонограмма. Васин. Пепелац. Вас видели. Машина, опять же. Да и зачем вам это? Я же… полезный.

— Полезно, что в рот полезло, — мрачно проговорила подполковница, притормаживая перед железнодорожным переездом.

— Ну хоть кратко, — попросил Димка. — Зачем нам эта особенная водка?

— Ладно, — она как будто задумалась на минуту. — Ты «Пикник на обочине» читал?

— Читал, — улыбнулся Димка. — В детстве, правда, но читал. И кино смотрел. Но в кино все по-другому, конечно. Мне, правда, больше понравился «Понедельник начинается в субботу», и еще…

— Дима! — перебила его Ольга Олеговна. — Не отвлекайся. Так вот. По поводу «Пикника на обочине» и всяких инопланетных штуковин. Это недопустимо. Понял?

— В смысле? — удивился Димка. — Книга, что ли?

— Книга замечательная, — вздохнула подполковница. — Недопустимо, чтобы хоть что-то оставалось. Неважно, тайным было посещение или явным, ничего не должно остаться. Ни окурка, ни гаечки. И если там рептилоид пописал на кустик папоротника, будь добр, выкопай этот кустик и забери с собой. Ясно?

— Это что… кодекс что ли какой? — не понял Димка.

— Непреложное правило, — отрезала Ольга Олеговна. — А теперь представь, что тот же Шмаль не только водку штамповал, но и изготавливал на том расплавленном оборудовании что-то особенное. Ну… не знаю. Элексир жизни. Холодную плазму. Топливо для звездолетов. Нескончаемые элементы питания. Вечные батарейки, блин! И маскировал их под свою «Божью росу». А?

— Божья роса, — осторожно хмыкнул Димка. — А Шмаль-то с юмором был. Прилетало ему от священников, прилетало. Уж не знаю, как уладил, но кое-кто до сих пор посмеивается.

— Васин, например, — вздохнула подполковница. — Хвастался такой бутылкой в кабинете. Правда, там была настоящая водка. Бережет…

— Так Шмаль был рептилоидом? — прошептал Димка. — И почему его тогда убили? А если… Жиклеров тоже рептилоид? За каким…

— Дима… — поморщилась Ольга Олеговна. — Ладно. Для начала забудь про рептилоидов. Я не скажу, что их не бывает, но я не встречала. Так что это вымышленные персонажи хотя бы на данный момент. А теперь представь такую картину. Мы, земляне, развились до серьезного уровня. Ну, можем путешествовать к звездам. И обнаружили там планетку, населенную людьми. Похожую на Землю. Да и мы сами внешне ну точно тамошние обитатели. Но вот ведь какая незадача, планетка та находится на карантине. То есть, обитатели ее разумны, но как бы не всегда. Воюют друг с другом, убивают себе подобных. И межзвездное сообщество не рекомендует завязывать с этими… идиотами контакт. Настоятельно не рекомендует, а это, я тебе скажу, очень серьезно и с тяжелыми последствиями, если что. То есть настоящие санкции, а не всякая… Однако, — подполковница хмыкнула. — Однако у нас же как… Есть США. Есть Россия, слава богу, хотя… Ну ладно, предположим, что Россия все еще на коне. Гагарин, Королев и тому подобное. И есть Китай. И у каждого свой интерес. И вот все они запускают тайные миссии на эту планетку. Ну, там, для общего контроля и на всякий случай. Мало ли. Важно же застолбить полянку?

— Ну? — затаил дыхание Димка.

— А потом оказывается, что одна сторона не просто сидит на этой планетке, а потихоньку роет яму под конкурентов, — вздохнула Ольга Олеговна. — И даже начинает их убивать разными способами. Зачищать территорию. К примеру… бороться… как это… с англосаксами. Ну просто потому что так надо. Потому что пацаны. За державу обидно и все такое. И условные англосаксы решают прекратить операцию. Тайную миссию отозвать, впредь соблюдать межзвездный кодекс, следы пребывания зачистить. Возможно, ликвидировать конкурентов-идиотов. Если нарываться будут, конечно. Это понятно?

— Понятно, — прошептал Димка. — В общих чертах. А Китай тогда что делает? Условный, конечно.

— Китай-то… — хмыкнула подполковница. — Китай… в стороне. Или даже сидит на горе и смотрит, как две другие стороны покусывают друг друга. Хотя, кто его знает, может, у него под рукой имеется специальная кнопка, чтобы прищучить и тех, и тех?

— Не сходится, — замотал головой Димка.

— Что не сходится? — не поняла Ольга Олеговна.

— Если у нас это так и тянется, ну… США, Россия, Китай. Исламские страны и так далее… Мы же сами должны быть на карантине!

— Важное замечание, — согласилась Ольга Олеговна. — А что, если мы плюем на этот карантин? Отчего, если нам на собственную планету плевать, не плюнуть на все остальное? А? Да и кто нам объявлял этот карантин-то? Мы же как дитятки неразумные. Ты чего поскучнел-то? Не нравится? Так не бери в голову, фантазия все это. Неужели думаешь, если бы я была из какой-нибудь серьезной команды, то на этом барахле бы сюда приехала?

— Так откуда вы? — удивился Димка.

— МВД РФ, — отрезала Ольга Олеговна, останавливая уазик у винного магазина. — Подполковник полиции с богатым воображением, но со скудной фантазией. Вот деньги, купи три коробки приличной водки. По ноль пять. Не самой дорогой, но и чтобы не барахло. Если сам не разбираешься, спроси у продавца. И тащи их в машину. Пригодятся.

***

— Почему мы подъехали к гаражам? — спросил Димка, когда Ольга Олеговна остановила уазик возле вросших в землю кирпичных строений.

— Потому что Разливахин Илья Степаныч живет вон в том доме, — показала она на обшарпанный двухэтажный многоквартирник, окруженный цветниками и окольцованный разбитым тротуаром. — В его возрасте должен быть уже гараж. В большинстве случаев. Как раз чтобы хранить такие вещи, как раритетная бутылка «Божьей росы». Скажем так, это свойственно большинству аборигенов.

— Разве… аборигены их не выпивают сразу же? — поинтересовался Димка.

— Как правило, — согласилась подполковница, выходя из машины. — Но в конкретном случае это непосильная задача даже для аборигенов. Пять минут.

Она сама вытащила из коробки один из шаров, включила его и, не втыкая в землю, медленно пошла вдоль гаражных ворот, поглядывая на сканер. Через две минуты остановилась:

— Здесь!

Димка подошел к облупившимся воротам, посмотрел на экран. На нем явственно выделялась бутылка водки.

— Вскрывать?

— Нет, — задумалась Ольга Олеговна и посмотрела в сторону дома. — Она пролежала здесь примерно пять лет. Но сегодня ее изъяли…

— А если ее все-таки откроют? — нахмурился Димка.

— Исключено, — покачала она головой. — Нет таких технических средств. Но если бы случилось чудо и ее бы открыли… Тогда, дорогой мой, этого города уже не было бы на карте… Если что, не волнуйся, никакой радиации от этого артефакта не исходит. Там в салоне есть пакеты, возьми один, маечку, да положи в нее три… нет, четыре пузыря. Пошли, поговорим с народом.

***

На скамейке у первого подъезда сидели двое. Пожилая селянка с обесцвеченными волосами и одутловатый мужичок с костылями. Одна нога его была заключена в свежий гипс. Оба с презрением посмотрели на подполковницу и с опаской на лейтенанта.

— Здравствуйте, уважаемые, — поздоровалась с аборигенами Ольга Олеговна. — Мы из полиции. Вот, лейтенант Травин, первый отдел. Я подполковник полиции Олейникова. А вы, кто будете?

— Травин, — показал удостоверение Димка, звякнув бутылками, на что аборигены, сидящие на скамье дружно повернули головы.

— А что случилось? — надул губы мужик с гипсом, но старушка тут же саданула его локтем в бок и приподнялась:

— Живем мы тут. Правда, в другом подъезде. Я — Мария Константиновна Приокская, вот социальная карта, бесплатный проезд, да. Пенсионерка, слава богу. А это Леха. То есть, Попов Алексей Алексеевич. Мне не родственник никакой, если что.

— Манька! — запротестовал Леха. — Ты бы прикусила язык-то!

— Простите, — покачала головой Ольга Олеговна. — Нам нужен Разливахин Илья Степанович.

—Дашка! — тут же визгливо заорала Манька, подняв лицо ко второму этажу. — А ну-ка подь сюда! Тут из милиции. За Илюхой пришли!

— Не шумите, — строго предупредил бабку Димка.

— Допрыгался со второго этажа? — язвительно посмотрела на Леха Манька. — А если он руки на себя наложил?

— С чего бы это Илье Степановичу накладывать на себя руки? — удивилась Ольга Олеговна, глядя на перекошенную физиономию Лехи.

— Известно отчего, — уперла руки в бока Манька. — От любви!

— Что случилось? — выскочила из подъезда, запахивая халат, светловолосая женщина.

— Дашка! Это за Илюхой! — снова уселась на скамью старушка.

— Ой! — наполнила глаза слезами, поднесла руку к губам женщина.

— Спокойно! — повысил голос Димка.

— Ничего страшного не случилось, — как можно мягче улыбнулась Ольга Олеговна. — Вы жена Разливахина?

— Да, — всхлипнула женщина. — Дарья Никитична Разливахина.

— А где он сейчас? — спросила подполковница.

— Так отошел… — она растерянно пожала плечами. — Он же в отпуске. С утра на рыбалке был, а потом… пошел прогуляться. А зачем он нужен-то?

Леха, кряхтя и отворачиваясь, почесал костылем загипсованную ногу.

— Дело вот в чем, — снова изобразила улыбку Ольга Олеговна. — Совершенно случайно в руки к Илье Степановичу попала одна вещь. Никаких денег она не стоит, но некоторым лицам она дорога… как память. Очень хотелось бы, чтобы эта вещь вернулась к хозяину, который никого и ни в чем не обвиняет. Взамен Илье Степановичу будет вручено две коробки похожих вещей. Вот таких.

Она повернулась к Димке и извлекла из его пакета бутылку водки.

— Вот, конечно, не «Божья роса», но тоже приличная. «Речная заводь». А? Держите.

Подполковница протянула бутылку бабке, которая тут же стала прятать ее куда-то под подол, отчего лица у Лехи и Дашки вытянулись, но затем вновь обратилась к пакету и одарила бутылками и оставшихся аборигенов.

— И вот еще, — Ольга Олеговна снова улыбнулась, окидывая взглядом потрясенных горожан и протянула вторую бутылку жене Разливахина. — Если кто-то из вас найдет Илью Степановича, то его жена вручит ему вот эту премиальную бутылку. Ведь правда? А две обещанные коробки у нас в машине. Мы вернемся через час-полтора. Хорошо?

Ответом ей было молчание. Подполковница кивнула и направилась к машине.

— Что это было? — прошипел Димка.

— Аукцион неслыханной щедрости, — процедила сквозь зубы Ольга Олеговна. — И оно того стоит, уж поверь мне. У нас есть час или полтора. Проверим дом Шмаля и вернемся.

***

Двухэтажный коттедж, который располагался на территории охраняемого поселка неподалеку, сразу за причаленным к берегу дебаркадером с вывеской какого-то ресторана, пребывал в полном небрежении. На воротах, калитке и входной двери болтались выцветшие полосатые красно-белые ленты, дорожки были застелены прошлогодней листвой, бурьян скрывал рельеф приусадебного участка. На забор был приклеен тетрадный листок с едва различимой надписью: «Сан Саныч или кто там, скоси траву, сука. Пожар же может случиться!»

Димка толкнул калитку и вошел на участок. Ольга Олеговна, сжимая в руках четыре серых с желтыми кольцами диска и сканер, последовала за ним.

— Ключей от дома у меня нет, — пробурчал Димка. — Может, у вас есть? Вы же вроде знакомы были?

— Очень давно, — пробормотала подполковница, оглядывая простое, без изысков строение. — Но я знаю, как открыть, не волнуйся. Все ж таки подполковник полиции, и не такие двери приходилось открывать. А ты пока сделай вот это. Это тоже буи, но объемные. Ну, чтобы нам весь дом не перерывать, мало ли.

Она подошла к углу дома, показала, как поворачивается один из тумблеров на колпаке диска, дождалась его гудения и кольцевого свечения и прилепила к фундаменту.

— Давай, — передала диски Димке. — Еще три угла и заходи внутрь. Осмотрим дом и вернемся к Разливахиным.

***

Димка вернулся к входной двери через несколько минут. На ступенях стоял Пепелац. Впервые Травин видел его неулыбающимся. В руке Пепелац сжимал какую-то хреновину, напоминающую щипцы для закручивания волос.

— Где она? — спросил старлей.

— Ольга Олеговна? — удивился Димка. — В доме. А зачем тебе?

— Надо, — скривился Пепелац. — Ольга Олеговна, блин. Да она такая же… как я…

Старлей стал медленно подниматься по ступеням. Осторожно приоткрыл дверь, вытянул руку, выставил щипцы и резко нажал на что-то вроде защелки. Стальная основа щипцов окрасилась голубым, послышался уже знакомый Димке треск, а затем раздался звон и грохот, как будто повалился на пол шкаф с посудой.

— Сука! — заорал Пепелац. — Где Глеб! Выходи! Не спрячешься!

Димка осторожно заглянул в дом. Сразу за просторной прихожей начиналась запыленная от времени гостиная. Посреди ее стоял старлей и оборачивался вокруг себя, держа перед собой все те же щипцы. У противоположной стены лежал развалившийся шкаф, сверкали осколки посуды.

— Где ты?! — снова выкрикнул Пепелац и опять нажал на защелку. Новая вспышка синего цвета и в стороне снова послышался грохот

Димка машинально потянулся к поясу, но кобура была пустой. Пистолет он сегодня не получал.

— Сука! — сорвался в визг старлей и вдруг раздался тот самый звук вскрытого баллона газировки.

Пепелац обмяк, но не упал на пол, а словно сложился сам в себя. Неведомо откуда взявшаяся Ольга Олеговна стояла у него за спиной. То, что секунды назад было старшим лейтенантом полиции Вадимом Георгиевичем Перепельцом через четыре «е», превратилось в кучку непонятного вещества, побулькивающего и уменьшающегося с каждым мгновением. Вот оно стало лужицей, затем подернулось пленкой, обратилось пылью и развеялось само собой. Исчезло.

Димка окаменел.

— Спокойно, лейтенант! — сказала ему Ольга Олеговна, подошла, обняла, встряхнула, слегка пошлепала по щекам. — И не такое случалось. Помнишь, что я тебе обещала? Кляузы писать не заставлю. Так что… забудь. Ничего этого не было. Быстренько, собирай буйки и поехали за «Божьей росой». А то вечереет уже. Я же говорила, что управимся за сутки?

Оплошность-09

Глава девятая. Санта-Барбара

Когда Илюха снова начала соображать, он обнаружил, что стоит на берегу реки неподалеку от местного дворца спорта. В голове у него было пусто, и он с удивлением понял, что именно в таком состоянии думать о чем-нибудь важном куда как проще, чем закапываться в мусоре обрывочных повседневных мыслей и неуместных фантазий. Стечкина больше не было.

Илюха закрыл глаза и снова увидел отпечатавшуюся в голове картину — его бывший одноклассник, самый резкий из его знакомцев, непробиваемый и неубиваемый Борис Анатольевич Стечкин лежит на бетонном полу собственной мастерской с пистолетом в руке и красной дыркой во лбу.

Почему-то ему вспомнился старый-старый фильм «Два товарища». Та сцена, в которой актер Высоцкий убивает актера Янковского. И песня в исполнении актера Ролана Быкова. Илюха даже прошептал несколько слов из нее:

— Служили два товарища в однем и тем полке…

И все. Вот пуля пролетела и ага. И нет Стечкина. И это даже неважно, кто в кого целился, кто в кого попал, что казус с рикошетом, что преднамеренное убийство, все одно — и то, и другое железная рука судьбы.

А еще Илюхе показалось, что в тот давний день, когда он был еще сопливым пацаном и впервые увидел этот фильм по черно-белому телику, вместе с актером Янковский упал на землю он сам. И лежит там — где-то в крымских степях — до сих пор.

Илюха достал из кармана Лехин телефон. Включил, подумал, забил вместо пароля один, два, три, четыре. Не сработало. И не должно было сработать. Леха всегда считал себя умнее других. Как же тогда… Разливахин посмотрел на медленно текущую воду и набрал — четыре, три, два, один. Телефон включился.

Пощелкав в незнакомом интерфейсе, Разливахин нашел сообщения. Открыл, отыскал Дашкин номер. Начал читать.

«Ушел, раньше обеда не будет. Приходи».

«А если клева не будет?»

«У тебя сейчас клева не будет. Не хочешь, не надо».

«Ладно, иду. Резинка есть?»

«Найдется. Только чтобы без спешки».

Разливахин вдруг хрюкнул, всхлипнул, полез в карман, вытащил оттуда бутылку «Божьей росы» и стал ее яростно открывать, крутить, вгрызаться в ее литую пробку зубами, пока не смял коронку на верхнем зубе и не упал на бок, не согнулся, словно скрутило у него живот, и не заскулил, как собака с перебитым под колесами позвоночником, что отползла в кювет подыхать…

***

Уже подходя к дому, Разливахин вдруг вспомнил, что в гараже так и стоит его брезентовая сумка с несданной стеклотарой, и если что, на пиво ему хватит, а завтра что-нибудь удастся придумать. Мало ли, вдруг рыба будет клевать, тогда Дашка ее пожарит, и он представил собственную жену на кухне у газовой плиты и даже зашевелил ладонями, так ему захотелось подойти к ней сзади, прижаться, обнять, почувствовать Дашкину упругость и мягкость, и поймать ее губы, когда она развернется к нему с улыбкой и прошепчет:

— Опять не побрился, кобель?

Поганец, Леха. Тварь. Утырок конченый. Чтоб ты сдох, поганец!

Возле дома кто-то пел. Да нет же… Не один пел, а сразу двое или трое. Закатывали нестройными голосами:

— Только! Рюмка водки на столе! Ветер плачет за окном! Тихо! Болью! Отзываются во мне…

Разливахин вышел из-за угла. На скамье у подъезда сидели сразу человек пять. Кто-то еще, кажется, и валялся на клумбах. В середине Леха пьяный вдребадан с гипсом на ноге, исписанным маркером матерными словами. Справа бабка Манька, у которой сорок лет назад Илюха обрывал вишню. Слева родная Дашка в распахнувшемся халате со взопревшей ложбинкой между грудей. Затем Петр Иваныч из второго подъезда — вахтер со швейки. Евдокия Семеновна с первого этажа — сторожиха из военкомата. Еще кто-то.

— Илюха! — продрал глаза и заорал Леха, попытался встать, не смог и просто сполз на асфальт, задвигая загипсованную ногу назад и пытаясь встать на колено другой. — Прости, друг! Бес попутал! Только не было ничего! Не дала мне, Дашка! Не дала! Я и зашел полсотни занять на пиво, а она в халате, хорошая же баба, не удержался! Но не дала она! А тут ты звонишь! Я и обосрался, в окно прыгнул, как объяснить-то? Никак! Прости, Илюха! У меня все равно ничего не получилось!

— Прости! — поддержал Леху пьяный хор.

Илюха смотрел на Дашку. А она смотрела на него и, кажется, все понимала. И в углах ее губ и глаз таилась пьяная усмешка. Ничего-ничего, Разливахин. Никуда ты не денешься. Еще скулить будешь у порога. Бриться на ночь опять начнешь. Полезешь губами между ног. Или нет?

Илюха достал из кармана Лехин телефон, положил его на асфальт и поддел носком. Отправил к хозяину.

— Чо? — не понял Леха.

Дашка встала, пошатнулась, удержалась на ногах, облизала губы, подошла, толкнула Разливахина грудью, прошептала:

— Ну ударь меня. Ударь! Вмажь! Будь мужиком!

Ничего он не ответил. Отшатнулся. Ни разу не поднимал руку ни на жену, ни на дочь. Ни пьяным, ни трезвым. Не мог. Не хотел. Не было такой возможности. Опции у него такой не было, как сказал бы Сан Саныч. Да и что это за мужик, если он бабу способен ударить? Падаль, а не мужик…

«Девяносто восемь. Девяносто девять. Сто. Сто один. Сто два. Сто три…»

— Илья Степанович!

Разливахин обернулся. У него за спиной стояли двое. Удивительной красоты молодая женщина в странном камуфляже с пластырем на лице и шее и лейтенант-полицейский с двумя коробками из винного магазина в руках.

— Илья Степанович, — мягко проговорила женщина. — Так получилось, что к вам попал выставочный образец водки «Божья роса». Его следует вернуть. А взамен мы готовы вас наградить вот таким образом.

Разливахин не стал разглядывать коробки. Он просто вынул из кармана «Божью росу», на которой так и не появилось ни одной царапины, и отдал ее женщине. Такой женщине он мог бы отдать все, что угодно. Собственную жизнь. Но собственной жизни у него больше не было. Отдал уже когда-то. Дашке.

— Спасибо! — кивнула женщина и пошла к автомобилю УАЗ-буханка. Полицейский поставил на асфальт коробки и направился за ней.

— Мы же упьемся, Разливахин! — заржала за спиной Илюхи Дашка.

Он открыл коробку, вытащил из ячейки бутылку водки, сорвал с нее пробку и начал пить.

Оплошность-10

Глава десятая. Оплошность

— Ни царапины! — удивился Димка, рассматривая бутылку.

— Еще бы, — хмыкнула Ольга Олеговна, забирая у него «Божью росу» и протягивая рулончик купюр. — Как договаривались. А бутылка… Это только видимость. Силовое поле.

Уазик стоял неподалеку от понтонного моста. До дома Димки километра полтора. От дома Разливахина — меньше километра. В телефоне Травина помаргивал вызов Васина. Но он не брал трубку.

Подполковница повернулась к отсеку для термоса, нажала сразу на две кнопки, повернула крышку, притопила ее, повернула еще раз, откинула, вытянула из нержавеющего нутра серый термос, бросила его назад, вставила в емкость вниз горлом «Божью росу» и захлопнула отсек. Что-то загудело, УАЗ задрожал и как будто наполнился мощью.

Ольга Олеговна подняла глаза. Димка направил на нее похожее на шокер устройство. То, что убило Пепелаца.

— Где я прокололся, — хрипло спросил он. — В чем моя оплошность?

— Спер-таки, — похлопала она по карману. — Молодец. Ловок, сукин сын.

— Я задал вопрос, — повысил он голос. — В чем моя оплошность?

— Рано начинаешь работу над ошибками, — улыбнулась Ольга Олеговна. — Ты сначала двойку получи, а уж потом будешь ошибки исправлять.

— Еще раз, — клацнул он зубами. — В чем моя оплошность?

— У дома Шмаля, — стерла она улыбку с лица. — Буйки были кьябские. Я включила один. Дала тебе три. Третий был заблокирован. Только кьяб мог снять блокировку. Ты сделал это на автомате. А должен был прибежать и пожаловаться, что не включается.

— Черт, — мотнул головой Димка.

— Получишь нагоняй от старшей, — ухмыльнулась Ольга Олеговна. — Как там у вас, телесные наказания практикуются?

— Заткнись, — прошипел Димка и нажал на клавишу. Прибор не сработал. Он нажал еще раз. И еще раз.

— И пистолетик ты не взял, — вздохнула Ольга Олеговна. — И убить не можешь, хотя хочешь. И на телефонный звонок не отвечаешь. А там, наверное, Васин хочет тебе сообщить, что никакой Ольги Олеговны Олейниковой из главка к вам не отправляли. Мелочей нет, Дима. Или как там тебя зовут? Я отключила батарею. Считай, что дала тебе украсть трансклюкатор. Так что…

Она медленно разжала ладонь. На Димку смотрел синеватый цилиндр. Он вытер дрожащей рукой пот со лба.

— Я тебе заплатила? — спросила подполковница.

— Да, — кивнул Димка.

— Претензии есть?

— Нет, — выдавил из себя Димка.

— Что же ты, сука, гадишь?

— Служба… — закашлялся Димка.

— Быстро! — прошипела Ольга Олеговна. — Быстро вылез и закрыл дверь с той стороны!

Он бросил трансклюкатор, сполз с сиденья и вывалился в вечернюю прохладу. 24 мая. Пятница. Ровно неделя до лета.

Уазик задрожал и начал трансформироваться. Одеваться в синеватую броню и медленно подниматься в воздух. Димка вытащил телефон.

— Что там? — раздался голос в трубке.

— Она меня раскрыла, — зачастил он. — Убивать не стала. Добрая, как и все они… Ненавижу… Взлет через минуту. Малый звездолет трансформер DDaL-370. Из последних. Матка может быть где угодно, не дотянемся. Но и ее упускать не следует. Готовь пусковую. Я оставил маячок в салоне. Гравитационный. Не сможет экранироваться.

— Отлично, — ответила Василиса. — Есть пеленг. Минута. Отсчет пошел.

***

Ольга Олеговна посмотрела в окно на Димку, отбросила в сторону простую шариковую ручку в синеватом корпусе, откинулась в трансформировавшемся кресле, взглянула на пульт.

— Кама?

— Слушаю, Олл, — раздался женский голос.

— Взлетаю, миссия закончена. Нашла Саса. Увы, как мы и предполагали, погиб пять лет назад. Но успел все завершить. Зачистка произведена, подробный отчет будет по прибытии. Убрала двоих ауреанцев, причастных к гибели Саса. Раскрыла двоих кьябов. Ага, сама не ожидала, не сразу рассмотрела. Глубокого погружения. Никогда бы не подумала, что так скучкуются. Все из-за Саса. Ждали меня, точно. Но я вывернулась, без чутья никак. Отслеживай, один попытался оставить маячок в салоне, переложила его ему в… футляр для оружия. Сейчас его подруга ударит по нему вакуумной. Ага. Уже. Видишь вспышку?

— Поймала. Готов.

— Ответь по взлетной площадке.

— Отправила. Не уйдет.

— Отлично, — вздохнула Олл и стала расстегивать комбинезон. — Черт… Он же лопату у меня в салоне оставил и резиновые сапоги. Вот куда это теперь все девать?

— Как там все прошло? — спросила Кама. — Не для протокола.

— Домой хочу, — пожаловалась Олл. — Нет, так-то все нормально. Да и аборигены в принципе… душевные. Даже странно, при их обстоятельствах и не оскотиниться полностью. Напитками спасаются. Кстати, взяла тебе пару бутылок местного пойла. Ничего так. Приготовь там чего-нибудь, закуски какой-нибудь, не волнуйся, будем пить мое.

— Когда обратно-то?

— На Землю? Не знаю. Особо не рвусь. Свернули мы пока наблюдение... Тут не все хорошо. Может взорваться. Ну, глобально вряд ли, а так-то вполне. Вот если все уляжется, может, через годик или два восстановим резидентуру. Видно будет. Да и не мне это решать. Слушай, Кама. У меня там отгулов накопилось, не можешь устроить мне путевку куда-нибудь? Нервы подлечить пора... Да куда угодно. Хоть на спутники, хоть в другую систему. Главное, подальше отсюда...

2024

Коньячный коктейль

1

Если бы Борьку Данилкина спросили, отчего он решил стать актером, вряд ли бы он ответил что-то вразумительное. Он никогда не стоял на сцене. Не участвовал в самодеятельности. Иногда бренчал на гитаре, но это никак не приближало его к заветной цели. Пожалуй, его стремление выглядело странным. Впрочем, какая-то таинственная муть непреодолимым валом стояла у него в глазах, поэтому мать смирилась и обреченно сникла. Она была уверена, что из этой затеи ничего не выйдет.

Учился Данилкин неплохо, но и не слишком хорошо. На людях Борька стеснялся, краснел, старался не привлекать к себе внимания и не выделяться из толпы. Он ненавидел примерку одежды, обуви, стрижку, знакомства с незнакомыми людьми, а равно любые перемены в жизни. Всегда и при любых обстоятельствах Данилкин старался выглядеть одинаково. Прямая дорога Борьке была в сельскохозяйственный техникум. В крайнем случае, в педагогический институт. На исторический факультет. Или филологический. Чтобы продолжить не слишком удачные попытки Борькиных учителей донести сельским детям очарование истории и литературы. Но Данилкин решил стать актером.

Ранним июльским утром, когда птицы еще только начинали просыпаться и перед началом пения прокашливались и пропискивались, Борька надел пошитый к школьному выпускному вечеру костюм, спрятал в потайной карман выданные матерью семьдесят рублей, набросил на плечо дерматиновую сумку и вышел из дома. И когда солнце вскарабкалось над верхушками окружающих проселок елей, Данилкин уже пересек границу Московской области. Дошел до узкой бетонки. Дождался одышечного рейсового автобуса. Заплатил сорок копеек мелочи и через какое-то время оказался на станции. Вскоре подошла Конаковская электричка. Убедившись, что односельчан на сером перроне нет, Борька нырнул в вагон и счастливо проспал до Клина. Дальше электричка не пошла. Среди вываливших из вагонов пассажиров поползли тревожные слухи. Кто-то крикнул, что перед Москвой диверсия, взорваны пути.

— Олимпиаду пытаются сорвать, — флегматично отозвался вокзальный дворник. Данилкин судорожно трепыхнулся, метнулся к пешеходному мосту, выскочил на вокзальную площадь и, чувствуя спиной преследующую толпу, прыгнул в такси. Мечта стать актером таяла на дальних подступах. Внезапно Борька подумал, что ни за какие деньги не хочет вернуться обратно в совхоз, где мамка без сомнения уже раззвонила по всем переулкам, что поехал ее ненаглядный Боренька поступать в актерский институт. Обратного пути не было, поэтому Данилкин, не колеблясь, кивнул в ответ на требование заплатить двадцать пять рублей, отделил почти половину от имеющейся наличности и, откинувшись на просторном волговском сиденье, принялся мечтать о будущей жизни. Он ехал в Москву, ехал на «Волге», и даже преодолел первую трудность на пути к фантастическому успеху.

Таксист высадил его в городе Зеленограде. Борька прыгнул в душный автобус, доехал до Речного вокзала, спустился в метро и вскоре уже звонил в дверь двоюродной тетки, у которой должен был переживать абитуриентский период. Тетка, румяная уроженка астраханского края, расцеловала его в пыльные щеки, накормила, напоила чаем с вареньем, определила для проживания комнату уехавшей на лето дочери и заторопилась в ночную смену. Уходя, она погладила Данилкина по голове, как гладят не шибко страдающих, но вместе с тем неизлечимых, а, следовательно, безнадежных больных, вздохнула и, пришептывая «Ой, ты горе наше, горе луковое, бестолковый мальчик Боря», хлопнула дверью. Данилкин послонялся по квартире, покопался на книжной полке, выудил из хлебницы батон, распустил его вдоль, густо намазал сливочным маслом, набросал сверху диковинной черной икры, которой в теткином холодильнике обнаружилась почти полная литровая банка, и уселся у телевизора. Начиналось все очень неплохо.

2

Путеводной Борькиной звездой был Всесоюзный Институт Кинематографии, потому как мечты Данилкина радужными миражами стояли в области «главного из искусств». В театре Борька никогда не был, хотя и прочитал о нем все, что нашел в сельской библиотеке, начиная от томика Станиславского и заканчивая воспоминаниями о Михаиле Чехове. Но театр оставался миром непознанным и непонятным. Кино же было вещью простой, очевидной и ослепительно яркой. Яркой и манящей. Однако Борька не считал себя мотыльком, пытающимся пробиться сквозь стекло лампы накаливания. У его мечты были крылья. Или сердце. Но об этом после.

На следующий день Данилкин выбрался из метро, обогнул ВДНХ, замедлив шаги у «мосфильмовских» рабочего и колхозницы, с придыханием миновал киностудию имени Горького и вышел на улицу Вильгельма Пика. ВГИК показался ему серой громадой. Широкие ступени сбегали к тротуару, сверкающие машины стояли у края проезжей части, красивые люди входили в большие тяжелые двери и выходили из них. Борька попытался поставить на нижнюю ступень ногу, что-то внутри щелкнуло, нога задрожала и не поставилась. Данилкин сделал еще две попытки, но какая-то пружина у него внутри соскочила со своего посадочного места и не давала ноге становиться на ступеньку. Борька спустился вниз по улице в сторону Северянинского моста, дошел до перекрестка, вернулся по другой стороне и вновь попытался подняться по ступеням. Получилось это только на пятом круге, поэтому, когда Данилкин оказался в фойе, состояние его было близким к обморочному. На первом этаже толпились встревоженные конкурсанты, у стены справа поигрывая скулами, стоял актер, только что отметившийся в главной роли в сериале «Два капитана», впереди, уходя влево, поднималась в заоблачные кинематографические высоты широкая лестница. Именно по этой лестнице вверх и полетел, панически спотыкаясь, к какому-то таинственному проректору Борька, когда раздраженная женщина в окошке сказала, что творческий конкурс для жителей Подмосковья закончился зимой, и теперь принимают только иногородних. Проректор оказался существом отзывчивым, поддержал чуть не сбитого с ног Борькой актера Золотухина, иронично улыбнулся и успокоил Данилкина:

— Скажите, что я разрешил!

— На словах? — удивился Данилкин, растерянно раскрывая ладони, в которых не оказалось ни наряда, ни справки, ни какой-нибудь другой важной бумажки.

— А что, есть еще какой-то способ? — удивился проректор и отправился вглубь высоких коридоров по своим таинственным или вполне заурядным делам.

Преодолев минутный столбняк, Борька спланировал с лестницы и вновь сунул голову в заветное окошко.

— Ну? — обратился к Данилкину щуплый паренек, стоявший сзади него и оказавшийся в курсе проблемы.

— Нормально, — гордо отмахнулся Борька, только что совершивший очередную маленькую победу.

— Золотухин! — восхищенно прошипел кто-то в толпе.

— Где? — откликнулись сразу несколько голосов. Толпа развернулась и вперилась сотнями глаз в спускающегося по лестнице Золотухина. Борька посмотрел на конкурсантов с чувством внутреннего превосходства. После недавнего столкновения он чувствовал себя почти знакомым с известным актером.

3

Во ВГИК Данилкина не приняли. Щуплый паренек, оказавшийся Павликом из Саратова, принялся успокаивать Борьку. Павлик был существом с бледной кожей, слабым прерывающимся голосом, но неунывающим характером.

— Ницего стгасного, — не выговаривая половину букв, убежденно объяснял он Борьке на ступенях исторгнувшего их учебного заведения. — Подумаес. Меня вот вообсе только из-за дикции не взяли. Мозно было бы гугаться, но зацем? А потом и уцица здесь? А у меня мезду пгоцим спгавка есть от логопеда, цто дикция у меня в погядке!

Данилкин почти не слышал Павлика. Мозаика сложилась в обыденный и предсказуемый орнамент. Теперь уже и ему казалось странной собственная мечта. Не успел он огорчиться, что курс набирает не Герасимов, а какие-то неизвестные педагоги, и насторожиться, что якобы во всей группе свободных осталось только два места, как из дверей аудитории, определенной для прослушивания, выглянула девушка и объявила первые фамилии. Конкурсанты стали заходить туда пятерками, и такими же пятерками выходить через несколько минут обратно, чтобы с лицами людей, переживших внезапную потерю близких, проследовать к выходу. Наконец выкрикнули и фамилию Данилкина. Вместе с ним в группе оказались две девушки и два парня. Павлик из Саратова. Какой-то темный, похожий на степного пастуха юноша с копной черных волос, спускающихся до самых глаз. Девчушка, напоминающая уточку, затянутую в домашний трикотаж. И еще одна девчонка, выглядевшая слегка нагловато из-за несходящей с лица нервной усмешки. Эта усмешка ее и погубила. Она с усмешкой назвала свое имя. С усмешкой объявила репертуар. И с такой же усмешкой начала читать стихотворение.

— Это негный тик такой, я тоцно знаю! — прошептал на ухо Данилкину Павлик, когда девчонку остановили на четвертой строчке и попросили присесть.

Между тем прослушивание продолжалось. Оставшиеся кроме самого Данилкина трое претендентов на актерскую судьбу поразили его тем, что с трудом выговаривали слова. Павлик, декламировавший что-то из Рождественского, выглядел со своими звуками выручалками «г», «ц» и «с» настолько комично, что комиссия в полном составе легла на столы, чтобы удержаться от хохота. Девочка-уточка читала что-то так тихо, что разобрать было невозможно ни слова. На третье категоричное требование комиссии «погромче, пожалуйста», она, не прибавляя громкости, села на место и продолжала читать сидя, словно отрабатывала какую-то специальную и таинственную задачу. Но и в сидячем положении ее слышно не было. Даже слезы, побежавшие из глаз, громче разбивались о потертый линолеум. Парень же со степным взором, который попытался прочитать стихотворение Пушкина «Анчар», каждое слово произносил ровно до половины, с успехом проглатывая или зажевывая окончания, а иногда и суффиксы.

— А что вы нам приготовили? — с некоторой иронией спросили Данилкина.

Борька встал, одернул пиджак и перечислил репертуар.

— Стихотворение, пожалуйста, — попросили из-за стола.

Данилкин с тоской окинул взглядом стол, за которым сидели молодые ребята, в лучшем случае старше его на год или два, вздохнул и начал читать стихотворение Маяковского «Хорошее отношение к лошадям», усердно копируя любимого актера Басилашвили.

— Достаточно, — остановили Борьку на второй строфе, не дав дойти до наиболее удачного момента со слезой, прячущейся в шерсти.

— А прозу? — осторожно поинтересовался Данилкин.

— Не стоит, — вежливо ответили из-за стола и всех отпустили. Совсем.

И вот теперь, стоя на серых ступенях у огромного здания, почти ставшего ему родным, Борька с тоской думал о чем-то непонятном и пугающем. А точнее не думал ни о чем, а просто стоял и ловил на лицо теплый июльский ветер, стараясь, самое главное, удержать в глазах слезы.

— Ницего стгасного! — убежденно повторил Павлик. — Я сюда узе во втогой газ пгиеззаю! Я их добью, вот увидис!

— Не увижу, — ответил ему Данилкин. — Домой я поеду. Хватит.

— Как домой? — не понял Павлик. — Ты цто, офанагел? Сансы надо использовать на все сто! Есе можно попгобовать в Сюку, в Сепку, в Мхат! В конце недели пгослусывание в ГИТИСе! Лови удацю, когес!

4

В училище имени Щукина при Театре имени Вахтангова на три места было более тысячи человек. По крайней мере, так говорили сами поступающие. Но в образовавшейся в фойе училища толчее Данилкин внезапно почувствовал себя частью какого-то фантастического и удивительного действа. Он дышал вместе со всеми конкурсантами одной грудью. Возмущался вместе со всеми, что здесь, как и в остальных вузах на первом туре будут сидеть студенты, только что перешедшие на второй курс. А уж они-то точно, без всяких сомнений не сумеют разглядеть в конкурсанте таящееся умопомрачительное дарование. На этом месте всеобщего гомона каждый естественно думал о себе самом. Наконец в толчее произошло шевеление. Сначала на лестнице показался актер Катин-Ярцев. Увиденное столпотворение вызвало на его лице мягкую улыбку, которая немедленно отразилась в тысяче ответных улыбок страждущих. На них надвигалась живая легенда. Конкурсанты расступились, думая, что Катин-Ярцев будет участвовать в прослушивании, но он предпочел выйти на улицу. Актер шел сквозь толпу как маленькое и удивительное существо. «Джузеппе, Джузеппе!» — зашелестело над головами. Сверху, с высоты его метра восьмидесяти, Данилкину показалось, что Катин-Ярцев с лысиной, окруженной пышным нимбом седых волос, похож на старое, уставшее, но все еще теплое солнце. «Солнце» выкатилось через двери, а на лестнице показалась комиссия. В ней опять были молодые люди, но перед ними шла невысокая строгая женщина с иссини черными волосами и жестким пронзительным взглядом.

— Генералова, Генералова! — зашептались за спиной Борьки.

Данилкин не знал, кто такая эта Генералова, но немедленно проникся уважением и к фамилии, и жесткой походке, и твердому взгляду собственной судьбы. Прослушивание началось.

В тесную комнату, заполненную в связи с летним ремонтом здания перевернутыми стульями, со сдвинутым к стене пианино, с недавно побеленным потолком запускали человек по пятнадцать. Борька попал туда только часа через два. Данилкин сидел в углу и лихорадочно повторял про себя слова приготовленных текстов. Сейчас ему казалось, что важнее всего не запнуться и не сбиться при чтении. Уж остальное то он покажет! Объяснит! Продемонстрирует! Он даже не слышал конкурсантов, которые один за другим поднимались и читали что-то из извечных наборов — проза, стихотворение, басня. Только двоим из них удалось выдернуть Борьку из оцепенения. Первым был уже, по мнению Борьки, пожилой мужчина. Он замечательно читал басню. Изображая слона, он говорил в нос, и Данилкину даже показалось, что у декламатора действительно вырос хобот.

— Сколько вам лет? — спросила мужчину Генералова.

— Двадцать шесть, — ответил тот.

— В который раз поступаете?

— В шестой.

— А где работаете.

Он работал директором какого-то дома культуры. У него была семья и дети.

— Зачем вам это нужно? — спросила его Генералова. — У вас замечательная работа. Как вы будете содержать семью?

Мужчина молчал. Он был высок, чуть сутуловат. На носу с горбинкой застыла капля пота. Он знал, что его не примут. Он уже пришел с этим ожиданием. В шестой раз не поступить.

— Хорошо, — Генералова нахмурилась. — Я пропускаю вас на второй тур, но шансов у вас очень мало.

Вторым ярким впечатлением для Данилкина была одна девушка. Она сделала шаг вперед, остановилась и начала читать стихи Цветаевой. Негромко. Просто. Не форсируя голос. Но в каком-то месте, где речь шла о ткани, или материи, или одежде, она вдруг ущипнула пальцами свое платье, оттянула его слегка, замерла на секунду и не заплакала, нет. Просто обозначила что-то, отчего и у Борьки, и у всех присутствующих на эту же секунду остановилось сердце. Кто-то захлопал, а она замолчала и вдруг заплакала по-настоящему.

— Не плачьте, милочка, — сухо сказала ей Генералова. — Тем более что я направляю вас сразу на третий тур.

За ней вызвали Данилкина.

— Ну, читайте, — сказала ему Генералова.

И он начал декламировать монолог Астрова из дяди Вани. Надо сказать, что пьесу целиком Данилкин так и не прочитал. Но, пролистывая в поисках куска прозы Чехова, зацепился взглядом на отрывке, начинающемся затертыми словами — «В человеке все должно быть прекрасно, и лицо, и одежда, и душа...». Что-то было в этих словах или, если быть точным, даже не в этих, а в последующих. Почему-то Борьке показалось, подумалось, что Астров говорил не то, что думал. И теперь Борька повторял кусок прозы так, словно и он вынужден был говорить не то, что думает. Или должен был вместе с неведомым Астровым что-то выяснить именно теперь, в эту минуту.

— Стойте, — оборвала его Генералова. — Смотрите сюда.

Она подняла глаза вверх и обратила его внимание на потолок.

— Видите, какая лепнина? Удивительно! Сохранилась несмотря ни на что! Какой орнамент! Какое чувство стиля! Гармония! Видите?

— Да, — кивнул Борька.

— А теперь посмотрите на пианино, — показала она в сторону. — Вы видите?! Это же безобразие! Пусть ремонт, землетрясение, наводнение, но почему инструмент поставлен клавишами к стене?! Это недопустимо!!! Как же теперь на нем играть? Вы понимаете?

— Нет, — растерянно выдавил из себя Данилкин.

— Интонация, — подсказал кто-то из комиссии.

— Да, — кивнула Генералова, — интонация. Или даже эмоция. Вы читаете текст на одной эмоции. Это недопустимо. Я восхищаюсь лепниной — говорю с одной эмоцией. Возмущаюсь варварским отношением к музыкальному инструменту — говорю с другой эмоцией. Понятно?

— Да, — пролепетал Борька.

— В понедельник, — сказала Генералова. — В понедельник я вас жду. Подумайте над моими словами, поработайте и покажитесь мне еще раз.

5

— Ты ей глянулся! — объяснил Борьке на улице его успех Павлик. — Фактуга! Они зе как актегов набигают? По амплуа! На каздом кугсе долзен быть гегой любовник, отгицательный пегсоназ, хагактегный актег! Ну и так далее! Ладно! Пошли в МХАТ! Хоцес, я сказу тебе фгазу идеально? Не останавливайся на достигнутом!

Они пошли во МХАТ пешком. Вышли проходным двором на Калининский проспект, перешли на другую сторону. Повернули у церквушки на улицу Воровского. Миновали Гнесинку, и переулками, переулками вышли к улице Огарева, а затем и к Центральному Телеграфу. В проезде Художественного Театра клубилась толпа конкурсантов с уже казавшимися знакомыми лицами.

— Завтга! — объявил Павлик, спускаясь с узкой лестницы Школы-Студии. — И Сепка завтга. Тут гядом. Пойдем, пегегусим!

Перекусывали в узкой пельменной, оказавшейся набитой все теми же претендентами на актерскую славу.

— Главное произвести впечатление! — горячился маленький и толстый крепыш. — Знаете, как Шукшин во ВГИК поступал?

— Как? — немедленно отозвался кто—то из слушателей.

— Он же из Сибири приехал! Его председатель комиссии спрашивает, а можете вы выругаться по-сибирски? Могу, ответил Шукшин и выругался!

— Прямо по-сибирски? — усомнился кто-то.

— А я слышал, что его попросили высморкаться, как в Сибири сморкаются, — вмешался другой. — Он и высморкался на пол.

— То есть? — в свою очередь удивился крепыш. — Прямо соплями?

— Нет, пряниками!

— А как это, ругаться по-сибирски? — заинтересовалась конопатая девчушка.

— Да брехня все это, и про мат, и про сопли! — раздраженно загудел толстый юноша, поглощающий сразу две двойных порции пельменей.

— Конечно, брехня, — немедленно согласился крепыш. — А еще я слышал байку, как в одном училище был конкурс этюдов. Нужно было изобразить реакцию человека, который открывает банку и видит там змею. Знаете, кто выиграл?

— Тот, кто банкой в преподавателя кинулся? — поинтересовался толстяк.

— Нет, — усмехнулся крепыш. — Тот, кто медленно открутил воображаемую крышку, увидел там якобы змею, внятно сказал — «Ни … себе» и тут же опять ее закрутил.

— И это брехня! — немедленно отозвался толстяк.

— А вот то, что Рязанов сейчас на Мосфильме «О бедном гусаре замолвите слово» снимает, — взвился крепыш, — это точно не фигня. Я сейчас на Мосфильмовскую еду. Там массовку набирают! Кто со мной?

— И я! — вслед за несколькими добровольцами отозвался Павлик и обернулся к Борьке. — А ты?

— Нет, — замотал головой Данилкин. — Я работать буду. Над эмоцией.

— Тогда до завтга! — улыбнулся Павлик и побежал вслед за разношерстной компанией в сторону метро.

6

Весь вечер и часть ночи Данилкин, пользуясь отсутствием тетки, тренировался в интонациях и эмоциях. Он изображал ненависть, любовь, сладость, отвращение, презрение, брезгливость, гнев. Перед зеркалом у него вроде бы получалось неплохо. Только он никак не мог определиться, какие из возможных чувств следует прилепить именно к монологу Астрова. И все же наработанные интонации ему не пригодились. В Школе-Студии МХАТ он провалился сразу и немедленно. Точнее не сразу. Вначале он стоял на лестничной площадке у дверей и ждал. Конкурсантов вызывали по одному. Высокий и кудрявый парень, удивительно напоминающий Есенина, прикрыл дверь за очередным претендентом и спросил:

— Ты что читаешь из стихов?

— Маяковского, — ответил Данилкин.

— Не покатит, — поморщился парень. — Поверь мне, не покатит. Надо что-то или рафинированное, или фактурное, или, что еще лучше, антифактурное. Нужно ломать штампы. Вот по моей фактуре я должен Есенина читать, а я буду читать Блока. У него есть редкий сборник, называется «О чем поет ветер». Вот увидишь, я пройду. Я очень хорошо стихи читаю.

Парень сделал два шага назад, поднял руку, готовясь исторгнуть из себя рифмованные строчки, затем опустил и спросил:

— Во ВГИК поступал?

— Да, — кивнул Борька.

— А я нет. Бесполезно. Фактура не подходит. Я с Украины. Уже два года учусь в театральном училище. Но во ВГИК нельзя. У меня зубы редкие, спичка проходит.

Парень открыл рот и продемонстрировал крупные, здоровые, но действительно редкие зубы.

— Крупный план вылетает напрочь, — с сожалением резюмировал он. — А театр прокатит. Сцена. Зритель далеко. Не разглядит. Ну, вот и меня!

Он скрылся за дверью, и через секунду Борька услышал бьющийся во внутреннюю сторону дверей хорошо поставленный голос. Парень вышел через минуту. Он был бледен.

— Не взяли.

Сказал и медленно побрел вниз по лестнице.

— Данилкин! — раздалось из-за дверей.

Комиссия оказалась огромной. Сначала Данилкин попытался определить, кто из знакомых актеров сидит за длинным в одну из стен обширной аудитории столом, потом перестал. Почувствовал, что у него темнеет в глазах.

— Так, что у вас? Маяковский? Хорошо. Читайте.

И Данилкин начал.

— Били копыта, пели будто...

Он выбрал зрителем женщину средних лет, сидевшую посредине, и стал рассказывать стихотворение именно ей, стараясь добавить в голос молодцеватости, лихости и вдумчивости одновременно.

— Что это вы делаете со стихотворением? — раздался возмущенный голос седовласого мужчины, сидевшего у двери. — Вы что читаете? Стихи? Ну, так и не забывайте, что это стихи! Зачем вы ломаете ритм, переигрываете? Или вы считаете, что поэт просто так, случайно разбил текст на короткие строчки, да еще и лесенки? Я понятно выражаюсь?

— Понятно, — кивнул Данилкин, лихорадочно обдумывая, как он прочтет стихотворение иначе.

— Ну, тогда идите, — махнул рукой мужчина.

Данилкин недоуменно перевел глаза на женщину, она тепло улыбнулась и мягким голосом сказала:

— Извините, вы нам не подходите.

— Мимо? — обрадовался дожидающийся Борьку в толпе конкурсантов Павлик. — Я тозе еще цяс назад. Посли в Сепку. А вцега съемок не было. В воскгесенье запись. Девять утга на пгоходной Мосфильма. Платить дазе обесяли. Только я не понял, цто снимать будут. То ли бал какой, то ли гуляние. Тгебуются стгойные кгепкие пагни. На некотогых узе сегодня костюмы гусагов мегяли. И есе неплохо уметь танцевать вальс!

— Я не умею, — хмуро ответил Данилкин.

Ему все больше казалось, что он попал на чужой праздник. Почти все те, кто вместе с ним стояли в очередях, читали стихи, прозу, где-то уже учились, некоторые даже в театральных или цирковых училищах. Они играли в каких-то народных театрах, занимались в студиях, а он всего лишь два часа упражнялся перед теткиным зеркалом. И больше ничего.

— Почему ты решил стать актером, — спросил он Павлика, шагающего рядом с ним вниз по проезду Художественного Театра.

— Как зе?! — удивился Павлик. — Ведь это пгаздник. Ты любис пгаздники?

— Люблю, — сказал Борька.

— А это пгаздник на всю зизнь! — взмахнул руками Павлик.

— Надоест ведь когда-нибудь, — не согласился Борька, — если вся жизнь сплошной праздник.

— Пусть снацяла надоест, а потом посмотгим, — серьезно сказал Павлик и спросил. — А ты?

— Я? — переспросил Борька, задумавшись, но вскоре ответил. — Не знаю. Так.... Нравится.

Ему не хотелось что-то объяснять этому сумасшедшему Павлику, который с такой дикцией пытался поступать во все театральные вузы. Ему не хотелось объяснять того, что таилось в глубине его души, и того, чего он сам все еще так и не понял в полной мере.

— Вот, — вдруг сказал Павлик, остановился, достал из кармана блокнот, открыл и протянул Борьке. — Смотги!

— Что это? — недоуменно спросил Борька, разглядывая размашистую подпись поперек первой страницы с угловатой плывущей буквой "А" впереди.

— Автогаф! — объяснил Павлик. — Это Алла Пугацева мне подписала. Она у нас в Сагатове выступала. Она мой кумиг.

Он мечтательно зажмурился и негромко напел:

— Все могут коголи! Все могут коголи!

— Пошли, — поторопил его Борька.

7

В какой-то момент Борька перестал воспринимать происходящее как нечто происходящее именно с ним. Ощущение, что он попал в какой-то чудесный иной мир, быстро рассеялось, и стало казаться, что он смотрит кино. В воздухе стояло ожидание счастья. И это счастье ощущали сразу сотни и даже тысячи конкурсантов, которые дружной лавиной переливались по пустынной Олимпиадной Москве восьмидесятого года из одного театрального ВУЗа в другой. Они пытались ухватить счастье руками, ногами, ртом, но оно все не давалось им и не давалось. И Данилкин начинал понимать, что никакого счастья нет. И даже догадываться, что ожидание счастья, даже и нереального, почти счастье, и именно поэтому множество вожделеющих актерской участи ежегодно приезжают в Москву. Они купаются в эйфории от близости исполнения собственной мечты. И видимо, возвращаясь в свои дальние города и поселки, продолжают испытывать удивительный вкус несбывшегося.

— Лотегея! — мечтательно произнес Павлик, показывая Борьке проездные ворота во двор Щепкинского училища.

Прием в училище имени Щепкина при Малом театре проходил наиболее уважительно. В составе всего лишь пяти человек Борька попал в небольшую аудиторию, в которой имелась даже маленькая сцена. Чуть в стороне за тяжелым столом сидели три роскошных театральных дамы, которые окидывали ленивыми взглядами конкурсантов, как осматривают лошадей перед выездкой. Против ожидания они оказались доброжелательными. Дамы поочередно предложили присутствующим что-то почитать, при этом первым требованием было раздеться.

— То есть? — не понял просьбы Павлик. — Я в пгошлом году здесь цитал, газдеваться не пгиходилось!

— Нам нужно посмотреть, как вы дышите, — терпеливо объяснила одна из дам. — Как вы дышите, когда читаете. Грудью или животом.

— Я дысу легкими, — обиделся Павлик и начал читать что-то из Блока, демонстративно удерживая в кулаках полы потертого пиджака.

Дамы терпеливо выслушали фонетическое издевательство над Блоком, тепло поблагодарили и обратились к следующим конкурсантам. Данилкин снял пиджак, и уже отрешенно, с некоторым разочарованием и слезой, чувствуя, что удача повернулась к нему спиной, прочитал сначала монолог Астрова, затем любимые строчки из Пушкина, завораживающие его какой-то медитативностью «Вновь я посетил...».

— Все равно у вас не получается как у Смоктуновского, хотя вы и стараетесь, — сказала одна и дам и улыбнулась. — Это и хорошо, впрочем. Станцуйте что-нибудь.

— Как это? — растерялся Данилкин, который никогда и нигде не танцевал.

— Вот так прямо станцуйте! — одобрительно улыбнулась дама.

«Что же это? — подумал про себя раздраженно Данилкин. — Как это станцуйте? Если бы я умел! Я же и поступить сюда хочу, чтобы меня научили всему этому!»

— Я не могу... без музыки, — замотал он головой.

— И все—таки, станцуйте! — попросила дама.

— Нет, — напрягся Данилкин. — Не стану.

— Ну что же, — она явно была разочарована. — Не смею вас более задерживать.

— Ты знаес, — Павлик остановился у выхода со двора, сбросил пиджак и стал с интересом наблюдать за движениями своего живота и груди, — я никогда не задумывался, как я дысу. Есе не хватало, цтобы я газдевался. Я вообсе пготив постельных сцен. А ты не обизайся, но дугак.

— Почему? — не понял Борька.

— Потому цто ты долзен был быть готов ко всему. Танцевать — знацит танцевать. Петь — знацит петь. Впгисядку бы посел!

— А сам то? — удивился Борька.

— И я дугак, — обреченно опустил голову Павлик. — Пгосто я на вокзале ноцюю. Мятый весь. Опять зе запах. Это зе зенсины, все-таки!

— А ну их всех, — махнул рукой Борька. — Пошли в ЦУМ. Я видел, там новый напиток продают, к Олимпиаде завезли. Фанта называется! Холодный — жуть, но вкусный!

8

На следующий день Данилкин вместе с несколькими ребятами, которые так же как и он не произвели впечатления на приемную комиссию в ГИТИСе, пересек скверик перед институтом и вышел на Садовое кольцо.

— Вот и все! — сказал Борька с каким-то облегчением и вздохом.

— Почему все? — не поняла высокая заплаканная девчонка с русой косой толщиной в руку. — Павлик же сказал, что тебя в Щуке пропустили.

— Да, — махнул рукой Борька. — Повторное прослушивание. Еще раз первый тур. Шансов — ноль.

— Только не с таким настгоением! — вмешался Павлик. — Послезавтга на Мосфильме встгетимся, возьмут в массовку, поболтаем, я тебе внусение сделаю!

— Хорошо, — обреченно кивнул Борька.

— За сегодня всего только одного мальчика пропустили, — вздохнула девчонка с косой.

— Это, который что ли плакал, когда стихи читал, а потом пел «Женюсь, женюсь?» — спросил длинноволосый толстяк.

— Он самый, — закивал Павлик. — Там любой бы дугак заплакал. Софиты так в глаза бьют, смотгеть невозмозно!

— Что же ты не заплакал, когда пел эту «Вся земля теплом согета»? — съязвила девчонка.

— Зацем? — пожал плечами Павлик. — Там по контексту такой эмоции вовсе нет!

— Ну, кто куда? — спросил толстяк, останавливаясь на автобусной остановке.

— Я на метро, — сказал Борька.

— А ты где занимался? — спросил Борьку толстяк. — Нормально Чехова читал.

— Нигде, — опустил голову Борька.

— А я у Спесивцева занимался, потом переехал, — стал оправдываться толстяк, — нюх потерял. Вот у тебя талант есть или нет?

— Не знаю, — ответил после паузы Борька.

— Садовое Кольцо совсем пустое, — повела рукой девчонка. — Ни одной машины.

— Олимпиада! — объяснил толстяк. — Разогнали всех.

— И Высоцкий умер, — отчего-то вспомнила девочка.

— Я на метро, — повторил Данилкин и пошел в сторону.

— Нет! — раздавался у него за спиной голос девчонки. — Вот скажите мне! Чего такого они все нашли в этой Левтовой? Чем я хуже?

9

На Мосфильм Данилкин опоздал. Пока разобрался в схеме метро, пока доехал, прошло лишних полчаса. На проходной уже никого не было. На скамье сидел актер Олег Анофриев и читал газету. Борька сел рядом, посидел минут пять и ушел вместе с Анофриевым. Только в разные стороны. На следующий день он с утра пораньше приехал на Арбат, посмотрел в кинотеатре «Художественный» фильм «Пираты двадцатого века», слегка ошалевший вывалился к подземному переходу и пошел в сторону Щуки.

Театр Вахтангова неожиданно показался низким. Его колонны напомнили Данилкину опухающие ноги соседки. Изнемогая от переноски неподъемной туши, к вечеру они оплывали, скрывая сухожилия, пятки, ступни, и казались натруженными колоннами. И как этот театр соседка тоже ничего не говорила. Она молча сидела на скамье. И тоже казалось серой в вечерних сумерках. Впрочем, теперь был день, даже утро.

Данилкин миновал театр, повернул направо и поднялся по ступеням. Неожиданно он понял, что училище кажется ему почти пустым. Или иным. И те юноши и девушки, которых он увидел в вестибюле, были иными. Нет. Не состоявшимися и не самоуверенными. Они что-то несли в глазах, в жестах, в голосах. Они все разительно отличались от него, Борьки Данилкина в костюме, небрежно пошитом в сельском ателье с выворачивающимися полами и тянущей подкладкой. Но дело было не в костюме. Вероятно, они знали сотни стихов, басен и отрывков прозы, а не в единственном варианте, как Борька, и читали эти их отрывки так как надо, а не так как получалось. Они были здесь по праву.

Данилкин остановился, растерянно огляделся и спросил у парня, который сидел на подоконнике и листал книгу.

— Извините, вы не подскажете, как мне найти Генералову?

— А вам зачем? — спросил тот.

— Она назначила мне на сегодня, — объяснил Борька. — Повторное прослушивание...

— А... — парень потерял к Данилкину всякий интерес, и уже вновь углубляясь в книгу, махнул рукой в сторону лестницы. — На втором этаже. Второй тур у нее. Поднимайтесь.

«Поднимайтесь?» — подумал про себя Борька.

Лестница уходила куда-то вверх, но уже не вела как во ВГИКе в волшебное завтра. Борьке показалось, что там наверху она обрывается в пропасть. Внезапно он почувствовал себя так, словно сидит в поселковой парикмахерской и сейчас сию секунду должен назвать стрижку, которую он хочет видеть у себя на голове. Но назвать что-то модное, незнакомое, рискованное не поворачивается язык, и он опять, как всегда говорит все то же банальное и опостылевшее — «Подравняйте».

Он развернулся и пошел прочь.

10

Потом Борька сделал следующее.

Посидел с какими-то ребятами на ступенях Щукинского училища, о чем-то поговорил и даже громко спел под гитару один куплет свежей песенки «Новый поворот».

Вытащил из кармана аккуратно сложенные, оформленные по всем правилам направления из его сельской школы в институт кинематографии и все их тщательно разорвал.

Вышел на Калининский проспект, перешел на другую сторону, зашел в кафе «Ивушка», подошел к стойке и заказал себе коньячный коктейль.

Заплатил за него один рубль тридцать девять копеек.

Сел за столик.

Выпил коктейль.

Достал пальцем из стакана фрукты и съел.

Вышел на улицу.

Позвонил тетке.

Пошел в сторону метро, удовлетворенно чувствуя туманную тяжесть в голове.

Доехал до «Комсомольской».

Вышел на привокзальную площадь.

Дошел до Ленинградского вокзала.

Купил билет на Конаковскую электричку.

Всего-то и оставалось, доехать до нужной станции, выйти на серый перрон, дождаться автобуса, к вечеру пересечь лес и границу уже Калининской области, прийти домой, поцеловать и утешить плачущую мать, на следующее утро сорвать крапивы, чтобы напугать соседских девчонок, что будут дразниться на всю улицу "Артист! Артист!», а осенью уйти в армию.

А потом начать жизнь сначала.

Всего то и оставалось...

Но вот...

Музыка из магнитофона.

Волшебные звуки, пронзающие насквозь.

Борька Данилкин замер на перроне с пирожком с повидлом в одной руке и «Советским экраном» в другой. Он слушал музыку и думал о том, что до этого момента никому бы и никогда бы не смог объяснить, отчего он, Борька Данилкин, решил стать актером. Отчего он, патологически стеснительный и робкий человек был готов выйти на сцену и петь, кричать, плакать, радоваться, танцевать, умирать, рождаться. Просто что-то есть у него внутри. Что-то живет там, плещется, затапливает иногда поволокой глаза, заставляет задыхаться от счастья или украдкой плакать в тесном и пыльном сельском кинотеатре. Что-то большое и обжигающее, что рвется изнутри наружу, и что он мечтал выплеснуть из себя в зрительный зал. Не получилось. И это что-то могло однажды разорвать его на части, если бы ни музыка, которая все, все, все скопившееся внутри непутевого деревенского парня Борьки Данилкина внезапно превратила в светлые слезы и сердечную боль. И именно в этот момент Борька с пугающей отчетливостью понял, что однажды он умрет. И музыка, которая звучит внутри него, может умереть вместе с ним, не прозвучав.

Une vie d'amour

Que l'on s'était jurée

Et que le temps a désarticulée

Jour après jour

Blesse mes pensées

Tant des mots d'amour

En nos cœurs étouffés

Dans un sanglot l'espace d'un baiser

Sont restés sourds

À tout, mais n'ont rien changé

Car un au revoir

Ne peut être un adieu

Et fou d'espoir

Je m'en remets à Dieu...

*Charles Aznavour, Georges Garvarentz

2004

Логарифм ноля

Сашка Малинин узнал его сразу. Толстый чернявый коротыш стоял на пыльной автобусной остановке и лениво изучал расписание.Сашка подошел ближе, всмотрелся в его лицо, еще раз уверился в собственном предположении и с интересом сказал:

— Привет.

— Привет, — лениво буркнул парень.

— Помнишь меня? – спросил Сашка.

— Нет, — ответил парень.

— Осенью восьмидесятого призывался?

— Ну.

— Железнодорожный, Домодедово, Ил-62, Ташкент. Поезд до Чарджоу?

— Ну.

— В самолете ты устроился у окна. Уставился в пол. Я сидел рядом. Первый раз в жизни летел на самолете. Попросил тебя пересесть. Хотелось в окно поглядеть. Тебе-то по барабану было. Но ты мне отказал.

— Ну.

Он повторял это слово с одной и той же интонацией. Его не заинтересовал ни Сашка, ни муха, ползущая по оттопыренной верхней губе, ни даже фантазии неведомого составителя автобусного расписания. Ему было наплевать на все также, как тогда на вид из иллюминатора самолета и жалобного соседа с широко открытыми глазами.

«Ну и хрен с тобой», — подумал тогда Малинин и отвернулся. Салон был заполнен сотней его сверстников, которые сквозь растворяющееся похмелье с тоской и восхищением рассматривали стюардессу средних лет. Она разносила подносы с завтраком или обедом. Сашка с недоверием осмотрел пакет сока, повертел в руках пластик с джемом. Открыл. Съел все тщательно и до последней крошки. Постарался запомнить вкус. Словно чувствовал, что не скоро вновь будет есть что-то похожее. Приподнявшись с места, все-таки выглянул в окно. Внизу мелькнула обратившаяся в блестящую нитку речка, набежали хлопья облаков. Потом все куда-то провалилось, сморил ли его сон, или просто время полета оказалось вычеркнуто из памяти, но следующее, что он помнил, был ночной Ташкент. Бескрайняя долина ярких огней. Здание аэропорта со странным словом «Тошкент». Пыльные солдаты в панамах. Грузовики. Прозвучавшее слово «Афган». Чей-то мат. Резанувшее сожаление, что когда по пропахшим перегаром коридорам призывного пункта ходили матросы-дальневосточники, Сашка вместе с остальными отсиживался в стенных шкафах. Отчего-то привидевшиеся руки матери и прищуренные глаза отца. Вокзал.

Тарелка плова без мяса на вокзале стоила пятьдесят копеек. С мясом — рубль. Торговец посыпал горку риса на вытянутой тарелке-селедочнице сладким молотым перцем. Сашка проедал остаток мелочи, а сопровождающий отряд лейтенант-узбек выливал на тротуар изъятые бутылки дешевого плодового вина. Разношерстная компания наголо остриженных призывников смотрела на него хмуро. Трезветь никому не хотелось. «Морду ему набить, — выкрикнул кто-то. – Мы еще присягу не приняли. Нам не будет ничего!» Лейтенант потянулся к кобуре. Но пистолет не достал. Он достанет его через двенадцать часов, когда вся компания в вагоне с выбитыми стеклами будет двигаться на юг, и пятьдесят призывников из Московской области встанут против призывников из Москвы. Но поможет не пистолет, а осатаневший призывник Бибиков с квадратными плечами и крепким затылком, который как бешеный каток ринется на потерявших человеческий облик ублюдков. Остановит их. Образумит собственными налитыми безумием глазами. Вновь сделает их людьми. Им уже оставалось недолго быть вместе. И в эти часы они пытаются сплотиться в одно целое.

Чарджоу встретил их изнуряющей жарой. Почти новые телогрейки полетели в вокзальную пыль. Лейтенант с трудом выстроил новобранцев в шеренгу, начал считать. Пожилая узбечка в цветастом халате и шароварах замедлила шаги у брошенной одежды. «Бери, мать, — крикнул Бибиков. – Бери!»Женщина наклонилась, взяла две или три фуфайки, прижала локтем, пошла в сторону. «Сука, сволочь, чурка поганая»! — грязно выругался кто-то из шеренги. Его заткнули тут же. Вогнали слова обратно в глотку. Но было поздно. Женщина, не поворачиваясь, не замедляя шага, отставила в сторону руку, и телогрейки вновь упали в пыль. Повисла тишина. Лейтенант посмотрел на часы.

— Что, командир? — вздохнул Бибиков. — В Афган? А говорил, что в учебку.

Лейтенант ничего не ответил. Его заботы истекали с минуту на минуту. Здесь, в тени пыльной шелковицы он был почти у себя дома.

— Не дрейфь, — сказал он с легким акцентом. — Вы же водители. Все не пешком.

Сашка водителем был плохим. Права получал еще в школе. Под капот машины никогда не заглядывал. Водительской практики не имел.

— Не дрейфь, — повторил слова лейтенанта взмокший от жары прапорщик, протягивая комплект новенького обмундирования. — Подучишься. Марш пройдете. А там будет видно.

— Что будет видно? — не понял Сашка.

— Все! — оборвал его прапорщик. — Не задерживай. Следующий!

Их разместили в общей казарме. Днем они подметали плац, чистили арыки, ожидая принятия присяги или отправки в полевой лагерь, а ночами пытались уснуть. Дежурный офицер в казарму не заглядывал. Старослужащие и те, кто должны были стать старослужащими со дня на день, ужравшись до помутнения в глазах, поднимали одного за другим и методично отнимали все. Туалетные принадлежности, теплые вещи, ручки, конверты, деньги. Некоторых били.

И когда били одного, остальные старались уснуть. Их было все еще сто человек, но они так и не успели стать одним целым. Девяносто девять не чувствовали боли сотого. Но страх у них был один на всех.

— Ничего, — шептал Сашке его земляк Платонов. — В Афгане этого не будет.

— Почему? — не понял Сашка.

— Так там у всех оружие, — объяснял Платонов. — Разберись потом, сзади в тебя стрельнули или спереди.

— Ты, — почувствовал Сашка тычок в бок. — Сюда иди.

Здоровенный солдат — широкоскулый узбек отвел его в гладильную. На стуле сидел пьяный сержант. Блестели сапоги гармошкой. Покачивались желтые аксельбанты. Выгнулись упругими вставками погоны.

— Откуда? — спросил, плюнув на пол.

— Подмосковье, — привычно ответил Сашка.

— Раздолбай, — качнул головой, едва не упав со стула, сержант. — Москвичи все раздолбаи. Что есть? Деньги есть?

— Нет, — ответил Сашка. — Ничего нет.

— Йок, – подтвердил узбек. – Совсем ничего нет. Бить?

— Бить? — переспросил сержант. — Зачем. Он и так сдохнет. Подожди.

Он встал со стула, шатаясь, отстегнул с пояса фляжку, отвинтил колпачок, тщательно накапал прозрачной жидкости.

— На, — ткнул Сашке в лицо.

— Что это? — задохнулся Сашка от огня, полыхнувшего в горле.

— Чача, — довольно ухмыльнулся сержант и обернулся к узбеку. — Бей.

За неделю до отправки в полевой лагерь, где офицеры из уже порядком забитых и перепуганных новобранцев должны были сделать военных водителей — дрова в пылающие в ущельях Афганистана машины, отряд поредел. При каждом построении перед ним появлялась очередная делегация и забирала одного или двух. Были востребованы повара, художники, строители, музыканты, спортсмены. Сашка не был ни первым, ни вторым и никаким другим. За ним вообще никаких умений не водилось. Учился он, правда, в школе неплохо, но даже только что полученные и проверенные выпускными экзаменами знания стремительно бледнели на фоне раскаленного южным солнцем плаца. Он уже свыкся с мыслью, что будет воевать и, может быть, погибнет. Это не имело никакого значения. Но не потому, что ему было все равно. Потому, что он не мог думать об этом. Он должен был смириться, чтобы не сойти с ума. И он смирился.

— Ну что, товарищи солдаты? — напротив строя с планшетом, покачиваясь с носков на каблуки, замер невысокий рыжеволосый капитан. — А кто мне скажет, чему равен логарифм ноля?

— Одному! — машинально вякнул Сашка.

Он не был уверен в том, что ответил правильно. Неведомая формула в силу краткости странным образом перекочевала из учебника алгебры в голову и в полном одиночестве замерла на математическом пустыре. И то, что он машинально выкрикнул это, Сашка понял не сразу. Он вздрогнул, услышав звук собственного голоса.

— А не наоборот? — с сомнением прошептал стоявший рядом белобрысый очкарик.

— А хрен его знает, — прошипел в ответ Сашка. — Не помню.

— Кто сказал «одному»? – спросил капитан.

— Я, — ответил, испугавшись, Сашка.

— Кто это сказал? — громче повторил капитан.

— Я, — выкрикнул Сашка. – Рядовой Малинин!

— Рядовой Малинин! — скомандовал капитан. — Выйти из строя! Раз-два! За вещами бегом!

Через полчаса Сашка отбывал на службу в ракетный дивизион. Над военным городком поднималась пыль. Молодые, еще не принявшие присягу солдаты, подметали плац. Почти сто человек. За исключением поваров, художников, строителей, музыкантов, спортсменов и Сашки Малинина, который два года будет служить вычислителем, не применяя никакие арифметические действия кроме сложения и вычитания. Почти сто человек. Многие из них погибнут. Как Бибиков. Ему оторвет голову миной. Многие выживут, как Платонов. Его Сашка однажды случайно встретит и узнает о многих погибших. Потом встретит. Как и этого чернявого коротыша, что сидел возле иллюминатора самолета, уставившись в пол.

— Ну?

Парень у автобусного расписания, повторил это слово еще раз и обернулся к дороге. От моста в гору к автобусной остановке тяжело поднимался автобус. Сашка сделал шаг назад, прислонился к выщербленной будке. Парень дождался, когда двери с шумом разъедутся, и вошел внутрь. Сашка отрицательно мотнул головой в ответ на вопросительный взгляд кондуктора. Не поехал. Не захотел. Коротыш уселся у окна.

2004

Шахматы

Сашка Малинин любил двигать шахматные фигуры, но особыми способностями к игре не обладал. И то ладно, что детский мат себе поставить не позволял. А если на доску смотрел внимательно, особенно перед тем, как сделать ход, случалось, что и выигрывал иногда. Хотя, что у него были за соперники? Те, что посередине игры могли недоуменно спросить: «Которая тут ладья?» или «Слушай, что-то я запамятовал, конь-то как ходит?».Поэтому, когда в казарме, где Сашка Малинин вместе с десятком сослуживцев в условной изоляции проходил курс молодого бойца, появился старослужащий Цыпко с шахматной доской под мышкой, никаких особых эмоций это не вызвало. Некоторые эмоции вызвал сам Цыпко, поскольку рост имел не менее двух метров, вес — сто двадцать кило или больше, а лицо такого размера, что армейская алюминиевая ложка на его фоне казалась зубочисткой. Но вряд ли стоило придавать этому значение, так как служба Малинина еще только начиналась, а служба Цыпко должна была закончиться со дня на день. Он готовился к увольнению на гражданку.

— Так, бойцы, — Цыпко грузно сел на жалобно скрипнувший стул и высыпал фигуры на стол. — Кто умеет играть в шахматы?

Бойцы переглянулись. Конечно, шахматы не бокс, но кто мог знать, что было на уме у этого задержавшегося дембеля.

— Ну? — чуть громче повторил Цыпко с угрожающими нотками в голосе, и Сашка решился.

— Я могу, — сказал он и подошел к столу.

Цыпко демонстративно зажал в огромных кулачищах две черные пешки и предложил Сашке выбрать. Сашка коснулся одного из кулаков и обреченно стал расставлять фигуры.

— И мои поставь, — плюнул на пол Цыпко. — У меня белые. Если ты не знаешь, то имей в виду, белые ходят первыми.

— Понял, — кивнул Сашка, решив не демонстрировать осведомленность в шахматах.

— Играем на интерес, — добавил Цыпко, разминая в пальцах-сардельках сигарету Приму.

— На какой? — спросил Сашка.

— На мой, — спокойно объяснил Цыпко. — Если проигрываешь, то делаешь пятьдесят кругов по плацу. Бегом.

— А если выигрываю? — осторожно попытался уточнить Сашка, не сумев представить бегающего по плацу Цыпко.

— Тогда отжимаешься на кулаках, — отрезал Цыпко. — На асфальте. Из положения в упор лежа сто раз. Вопросы есть?

— Нет, — сказал Сашка Малинин, оглянулся на притихших в ужасе товарищей и, с трудом сглотнув, вымолвил. — Ходите.

— Е2-Е4! — торжественно объявил Цыпко и двинул вперед свои деревянные войска.

Это была сумасшедшая партия. Партия, которая отбила у Сашки вкус к шахматам на всю последующую жизнь. Она выжала из Малинина все силы и не менее литра пота. К счастью, Цыпко играл честно. К еще большемусчастью, играл он все-таки хуже, чем Сашка. Дембель с подозрением окидывал взглядом образовавшуюся позицию и, если вдруг обнаруживалось, что он может съесть одну из фигур противника, делал это с животным восторженным кличем. Еще больше Цыпко радовался, если Сашка отчего-то «не замечал» аналогичную возможность для черных фигур.

Сашка медленно развивал позицию, терпеливо жертвовал одну за другой фигуры, стараясь отставать в поедании войск противника от Цыпко где-нибудь на один или два шага. Это было нелегко. Не менее десятка раз Цыпко сам себя загонял в такую позицию, что мат ему казался неизбежным. В свою очередь и Сашка раза три едва не наскочил на проигрыш. И наскочил бы, если бы дембель, который перед каждым ходом по пять минут сидел, морща лоб, видел на доске хоть что-то кроме собственного короля. Так или иначе, но через два часа напряженного поединка на доске у Сашки остался один король, а у Цыпко — король и слон.

— Ничья, — осторожно провозгласил Малинин.

— Не понял? — удивился Цыпко. — Погодь. Я сейчас твоего королька загоняю.

Он погонял Сашкиного короля еще тридцать минут, потом еще десять, а затем встал, медленно сгреб фигуры со стола, окинул взглядом замерших солдат и отправился к выходу, не преминув хмыкнуть при этом:

— Ну-ну.

Сашка обессилено упал на кровать, обернулся к приятелю Генке из Петрозаводска, раскрашивающему чей-то дембельский альбом, и попросил не дергать его на проверку.

— Спать хочу, — объяснил он. — Устал. Сил нет.

Но уснуть ему не пришлось. Молодых солдат явился проверить подвыпивший дежурный. Скомандовав построение, лейтенант некоторое время тупо смотрел на шеренгу бойцов, одетых в белые кальсоны, и на затесавшегося среди них Генку в зеленом хэбэ, с неудовольствием оторвавшегося от художественного ремесла. Затем наморщил лоб,подошел к Генке и приказал выйти из строя.

— Ты кто?

— Рядовой Аникин! – доложил Генка.

— Слушай, рядовой Аникин, — икнул лейтенант. — Вот скажи мне. Только честно. Почему ты одет не по форме?

— Почему не по форме? — удивился Генка.

— Ну, как же? — погрозил ему пальцем, качнувшись и с трудом удержавшись на ногах, лейтенант. — Смотри. Они все такие бе-лы-е, а ты какой-то… зеленый?

Генка беспомощно оглянулся на строй и с искренним сожалением уставился на лейтенанта. Слов у него уже не было, а служба только начиналась…

2004

Флягин

Флягин не понравился Данилкину сразу. Сержант был худ, сутул, лицо имел маленькое и сморщенное презрительным кукишем, в котором роль высунутого большого пальца играл вовсе не нос, а брезгливо отвисающая нижняя губа. Флягин дождался отбоя, построил Данилкина у входа в штаб, сел напротив него на ступени, закурил и, лениво процеживая через кукиш слова, спросил:

— Ты кто в наряде, Данилкин?

— Помощник дежурного по штабу, товарищ сержант! — доложил Данилкин.

— А кто я? — так же лениво продолжил опрос Флягин.

— Дежурный по штабу, товарищ сержант! — выкрикнул солдат.

— Так чего ж ты стоишь, сука! — неожиданно завизжал Флягин. — Вводная! Полы в штабе горят!

Секунду Данилкин смотрел на Флягина в полном недоумении, но, когда увидел, что слюна на его губе начинает закипать, рванулся за ведром.

— Куда?! — перешел еще на более высокие ноты сержант, увидев, что Данилкин собирается набирать воду из бочки, врытой в грунт у пожарного щита. — Отставить! Вода в бассейне! Бегом марш!

«Пожар» в штабе продолжался часа два. Содержимое небольшого армейского бассейна уменьшилось на полметра, когда, наконец, Флягин охрип и знаками показал измученному Данилкину, что воду из штаба необходимо выгонять на улицу и протирать пол досуха. Солдат нацепил на швабру тряпку и собрался приступать уже и к этой части несения службы, но Флягин издал возмущенный сип, требуя, чтобы работа выполнялась руками. Данилкин пожал плечами и согнулся над перекатывающимися по штабу волнами. Флягин подошел, осторожно присел рядом и показал зарубку на дверном косяке:

— Смотри, сука, как дедушка Флягин в свое время службу тащил! Вода в штабе на два спичечных коробка выше плескалась! До утра мылился! А потом командира через эту воду в кабинет на руках тащил!

Данилкин покосился с сомнением на хилый костяк Флягина и с деланным уважением закивал.

— Учись, салабон, пока я жив! — прохрипел сержант и отправился в казарму спать. Данилкин дождался, пока усталый Флягин скроется в казарме, и снова взялся за швабру.

Человек привыкает ко всему. Уже через полгода службы Данилкин обнаружил, что может копать часами, не уставая. Для отдыха оказывалось достаточно той секунды, что проходила между отбросом поддетого грунта в сторону и возвращением в исходную позицию, а именно штык лопаты к земле, нога на штыке. Привычным постепенно становилось все. И недостаток сна, и отвратительная пища, и нечастые, приуроченные к итоговым проверкам утомительные занятия по физподготовке, и становящиеся все более редкими по мере сживания и бытовой утряски издевательства старослужащих. Не становился привычным только Флягин. Сержант все никак не мог избавиться от ощущения, что перенесенные им на первом году службы страдания все ещё не отомщены. И ощущение это усиливалось тем, что несмотря на сержантское звание Флягин так и не получил никакой командирской должности и оставался обычным никчемным военным водителем, объектом подшучиваний и раздражения всех, кто на подобные чувства по отношению к непутевому старослужащему имел право. Поэтому Флягин в те редкие часы, когда ему удавалось выбраться из-под раздолбанного в смерть уазика-топопривязчика, тут же отыскивал какого-нибудь молодого солдата и привлекал к неблагодарному делу авторемонта.

— Товарищ сержант! — обратился к нему как-то Данилкин, отчаявшись найти гайку на шесть в жестяной банке. — Нет тут нужной гайки! Что делать будем?

— Какие тебе еще гайки нужны, сука? — взвизгнул под машиной, ударившись об открученный кардан, Флягин. — Бери то, что есть! Видишь банку с краской и ветошь? Макаешь болт в краску, обматываешь ветошью и еще раз макаешь! А потом накручиваешь гайку! До дембеля не отвалится! У меня все болты на краске!

Не отвалилось бы у кого угодно, но только не у Флягина. На дивизионной проверке уазик Флягина на марше задрожал, забился как раненый конь и с отвратительным скрежетом остановился.

— Флягин! — стальным голосом позвал водителя комбат, едва поднявшаяся в воздух туча песка осела.

— Я! — дрожащим голосом отозвался сержант.

— Что с машиной? — еще холоднее выдавил из себя комбат, который если бы не тучная комплекция, напоминал бы изготовившуюся к атаке кобру.

— Сейчас! — отозвался Флягин, выскочил из машины и присел, заглядывая под днище.

— Ну! — рявкнул, не выдержав, комбат.

Сержант Флягин встал, медленно выпрямился, стер с позеленевшего лица заискивающую улыбку, неожиданно резко развернулся и побежал куда-то в сторону по склону поросшего саксаулом бархана.

— Куда? — заорал ему вслед комбат.

Флягин отбежал метров на двести, остановился и, обернувшись, прокричал в сложенные перед лицом ладони:

— Товарищ камба-а-а-ат! Карда-а-ан отпа-а-ал!

Иногда Флягин получал письма от какой-то таинственной девушки. Что она ему писала, никто не знал, потому что писем этих Флягин никому не показывал, разрывая их на мелкие кусочки. Но зато все знали, что собственные письма сержант всегда заканчивает одной и той же фразой: «Прощай любимая. Целую в лобик. Не забывай, что я живу как бобик».

Флягин лукавил. Даже, несмотря на абсолютную никчемность и ненадежность, службу его утомительной назвать было невозможно. За все время знакомства с Флягиным Данилкин запомнил только два момента, когда сержант действительно переживал немалые нагрузки.

Первым из этих случаев был опыт переноски учебного пособия из одного бокса в другой. Учебным пособием оказалась металлическая ракета в разрезе. Длину она имела метров восемь, а вес неопределенный, но значительный, поэтому мобилизовали для ее переноски всю часть без исключения. Комбат дал команду, солдаты облепили муляж, хватаясь за бесчисленные заглушки, выступы, оперенье изделия, и понесли. Тяжело было очень. Каждый из нескольких десятков человек по-настоящему изнемогал от тяжести. И вот в тот момент, когда ракета плавно проплыла на высоте около метра от земли половину требуемого расстояния, душа Флягина взыграла. Посинев от напряжения, он нашел глазами молодого солдата, несущего ракету напротив него, и в тишине, наполненной стоном, сопением и кряхтением личного состава, возмущенно выдавил из себя:

— Он не несет, сука!

Как эта ракета, брошенная на выщербленный плац, не отдавила никому ног, осталось неразгаданным. Вся часть лежала на бетонных плитах, изнемогая от смеха. Поднять муляж вторично так и не удалось, и остервеневший комбат вынужден был идти к саперам за краном.

Вторым случаем Флягинского напряга было то самоепервое и последнее его дежурство с Данилкиным по штабу. Едва стоя на ногах после бессонной ночи и тушения «горящих» полов, Данилкин узнал, что в связи с очередной проверкой его снимают с наряда на лекцию по политической подготовке. Увидев идущего от казармы бодрого и выспавшегося Флягина, солдат метнулся к пожарному щиту, снял лом и, опустив его в бочку, пробил ее жестяное дно. И уже потом, борясь со сном в ленинской комнате, он с немалым удовольствием наблюдал, как все оставшееся дежурство под руководством старшины Лихого сержант Флягин пытается поддерживать в пробитой бочке необходимый уровень жидкости. Грунт был песчаным.

2004

Муравей

Красильников походил на рыжего муравья. Он был не только мал ростом, но и чудовищно худ, отчего выданная ему форма вздувалась на тщедушном теле затейливыми объемами. Обычная панама, из-под которой поблескивало маленькое конопатое лицо, казалась огромной. Хэбэ не по росту, стянутое на осиной талии деревянным ремнем, было подшито и подрублено. Кирзовые ботинки маленького размера, ради которых прапорщик перерыл каптерку, все равно болтались на ногах. Красильников был мелким и двигался он тоже мелко, но при этом как-то невесомо, легко. И даже когда резко ускорялся, выполняя чью-то нетерпеливую команду, бежал особенно. Не наклоняясь ни вперед, ни назад, неся членистое тело строго вертикально, и только убыстряя движение тонких ног, отчего они начинали мелькать как маленькие молоточки. Звука которых слышно не было. И он почти никогда не смеялся. Потому что был постоянно занят. Собственным выживанием.

Впрочем, его не били. Или боялись убить, сомневаясь в стойкости хилого стебелька. Или невольно испытывали к беспомощному существу отеческие чувства. Ударить Красильникова было бы то же самое, что ударить женщину. Или ребенка. Но метался он по части в первый год службы, как и весь молодой призыв. Единственное, что как-то облегчало его участь, было то, что он оказался радиотехническим гением.

Кузнецов узнал об этом случайно. Разбирая в парко-хозяйственный день внутренности подведомственного ему передвижного командного пункта, он вытащил старые зипы, выгреб из дальних закоулков связку негодной радиотехнической фурнитуры, достал аккумуляторы и начал неторопливую работу по зачистке контактов. Бежавший мимо с каким-то срочным поручением Красильников неожиданно резко затормозил, остановился и медленно подошел к открытой двери кунга. Длинные рыжие ресницы маленького солдата удивленно хлопнули, он вытянул вперед правую руку, показал грязным пальцем на оторванную от списанной сто седьмой станции треснувшую тангенту и хрипло сказал:

— Кузнецов, отдай мне это.

Кузнецов раздраженно огляделся, выудил из кучи хлама заплеванное несколькими призывами радистов устройство, недоуменно повертел его в руках.

— Зачем тебе?

— Дай, — настойчиво повторил Красильников. — Мне надо.

— Ну, на, — наконец решился расстаться с частью армейского имущества Кузнецов и откинул ногой тангенту к двери. — Только имей в виду. Я тебе ничего не давал.

— Если что, я скажу, что украл это у тебя, — бросил просиявший Красильников и побежал куда-то с удвоенной энергией.

— Я те скажу! — заорал ему вслед Кузнецов, но было уже поздно.

Уже вечером он отправился в каптерку связистов, к подразделению которых был приписан Красильников, и застал там маленького солдата в клубах канифольного дыма, колдующим над разобраннымкомандирским магнитофоном.

— Ты это, — обратился к нему Кузнецов, — насчет «украл» — забудь. Отдал это одно, а проворонил совсем другое. Неужели у вас тут своего барахла мало?

— Много, — ответил Красильников, опуская паяльник на проволочную подставку, — только здесь все посчитано. Если прапор чего недосчитается, прибьет. Он и так все запчасти на ключ запирает!

— Кому они нужны? — удивился Кузнецов. — Или ты себе тут технику чинишь?

Вместо ответа Красильников вздохнул, запустил руку за пазуху и вытащил оттуда подаренную ему тангенту. На серой поверхности устройства появились два колесика и тумблер. Солдат щелкнул тумблером, покрутил одно колесико, другое, раздался хрип, и неожиданно в каптерке зазвучала музыка.

— Маяк! — восхитился Кузнецов.

— Маяк, — повторно вздохнул Красильников.

— Но как? — удивился Кузнецов. — А антенна где? Батарейка? Где взял такой маленький динамик?

— Антенна активная внутри, — объяснил Красильников. — Батарейка «Крона». Дефицит. Беречь надо. Хотя можно и снаружи плоские батарейки примотать, но тогда громоздко получится. А динамика не нужно. Здесь в качестве динамика та штука работает, в которую ты орешь, когда на связь со штабом выходишь.

— Здорово! — покачал головой Кузнецов. — А чего такой невеселый?

— Отнимут, — объяснил Красильников, печально оглядывая свое творение и отправляя его обратно за пазуху. — Сейчас бы домой, в Волгоград, в Дом Пионеров. Я и не такое могу. Я там у тебя осциллограф видел в машине. Никак нельзя его увести? Я бы телевизор сделал.

Глаза у Красильникова загорелись, он вскочил с места, начал что-то рассказывать, размахивать руками, объяснять, что какие-то селеновые выпрямители ему пришлют из дома, но Кузнецов уже его не слушал. Он только представил, что сделает за утраченный осциллограф комбат, и Красильников сразу стал ему неинтересен.

К несчастью Красильникова, тот был интересен командиру штаба дивизиона Иванову. У веселого командира штаба, который не мыслил себя без веселого подтрунивания над солдатами, Красильников вызывал животные чувства. По поводу и без повода Иванов выходил на порог штаба и зычным командирским голосом окликал окрестности части:

— Красильников! Ко мне!

Проходила одна, две, три секунды, раздавался шорох или шелест, и откуда-то как из-под земли появлялась тщедушная фигурка маленького солдата. Он подбегал к крыльцу, переходил на строевой шаг и замирал по стойке смирно, глядя на майора Иванова, как кролик на удава.

— Кто пришел? — громогласно спрашивал его Иванов.

— Товарищ майор! Рядовой Красильников по вашему приказанию прибыл! — тонким и испуганным голосом рапортовал Красильников.

— В наряд на кухню! — командовал Иванов. — В составе группы из двенадцати человек. Ты тринадцатый. Остальные дембеля. Ныряй в посудомойку. Кругом! Ша-го-о-о-о-м марш!

Красильников вздрагивал, судорожно хлопал глазами, разворачивался и отправлялся готовиться к наряду.

Что и говорить, жилось ему нелегко. Но самым тяжелым временем для маленького солдата оказались летние полевые выезды. В присутствии майора Иванова даже в сорокоградусную жару Красильников что-то постоянно чинил, паял, сматывал и разматывал катушки с телефонным кабелем, обслуживал аккумуляторы, зашивал маскировочные сети, мыл посуду. И многое из этого он делал, натянув на лицо хлопающий от величины противогаз и нарядившись в резиновый защитный костюм. Другой бы на его месте давно умер. А он только смахивал с конопатого лба бисеринки пота. По ночам, когда злая судьба определяла Красильникова в дневальные, он занимался тем, что поливал кунг, в котором ночевал майор Иванов, водой. За день машина раскалялась так, что, прикоснувшись к ней, можно было получить ожог. Майор, матерясь, укладывался спать и давал команду дневальному вылить на машину и покрывающую ее маскировочную сеть пятьсот ведер воды. Красильников брал ведро, трусил к находящемуся в ста метрах водохранилищу и начинал исполнение нелегкой участи. И уже засыпая в палатках, личный состав полка до глубокой ночи слышал примерно такие диалоги.

— Товарищ майор, вы спите?

— …

— Товарищ майор, вы спите?

— …

Удаляющиеся шаги Красильникова.

— Красильников!

Возвращающиеся шаги Красильникова. Плеск выливаемой воды.

— Ведро номер двести сорок три!

Последнее, что приходило на память Кузнецову, когда он вспоминал маленького солдата, так похожего на муравья, это ремонт громкоговорящей установки. Она была предназначена для усиления воплей комбата, адресованных расчетам. Но в металлической коробке внутри кунга что-то сгорело, колокол замолчал, и оживить его не было никакой возможности. Однажды в штабной машине появился Красильников. Кузнецов запустил бензоагрегат, Красильников воткнул в розетку паяльник, вскрыл корпус устройства, взглянул на поблескивающие припоем многочисленные сложные платы, тесно заполняющие громкоговорящую, и попросил, обернувшись к комбату и Кузнецову.

— Мне нужно, чтобы все вышли. Я не могу так работать.

Кузнецов хотел было возмутиться, но комбат молча сгреб его за плечо и выпроводил наружу.

— Не бурчи! — приказал он, закуривая. — Командир связистов сказал, что если не сделает Красильников, значит, не сделает никто. Пусть работает.

Красильников работал минут двадцать. Вскоре колокол заскрипел, зафонил и внезапно выдал многократно усиленный голос Красильникова:

— Ну и как?

— А это мы сейчас проверим! — отозвался комбат, забираясь в машину. Он взял из рук Красильникова микрофон и, что было дури, рявкнул в него:

— Первый расчет! Ко мне бегом марш!!

— Ну? — высунулся наружу.

— Бегут! – ответил Кузнецов, взглянув на дальнюю, за километр позицию первого расчета и встряхивая головой как после легкой контузии. — Только мы-то не оглохнем?

— Старые подворотнички в уши будешь вставлять, — довольно пошутил комбат и, обернувшись, похвалил Красильникова. — Молодец, товарищ солдат! Передай благодарность старлею своему!

— Хорошо, — не по уставу ответил Красильников, спрыгнул с машины и побежал в сторону позиции связистов.

— Слушай! — с интересом присвистнул комбат. — Кузнецов! Смотри-ка! Да у него полные карманы! Он даже штаны придерживает, чтобы не упали! Ну-ка быстро, смотри, что пропало? Эй! Красильников! Бога душу мать! Смирно!

Отбежавший уже на сотню метров Красильников вздрогнул от акустического удара, замер и, прижав руки к чудовищно раздувшимся карманам, вытянулся по стойке смирно, оставаясь спиной к машине.

— Все на месте! — удивленно воскликнул Кузнецов, быстро проверив запоры на зипах и окинув взглядом остальное имущество. — Ничего не пропало!

— Я те покажу, не пропало! — возмутился комбат. — Громкоговорящую вскрывай.

Увиденное их потрясло. Металлический корпус устройства был пуст. В углу поблескивал трансформатор. Над ним висела одна небольшая платка с пуком проводов и несколькими матовыми детальками. И больше ничего.

— Как же она работает, мать ее? — выматюгался восхищенный комбат. — Кто-нибудь мне объяснит, как она работает?! Красильников! — заорал он в микрофон. — Гарантию даешь?

Красильников, не поворачиваясь, судорожно закивал головой, отчего стал похож на степной тюльпан, болтающийся под порывами ветра.

— Ладно! — разрешил комбат, разрывая Кузнецову децибелами барабанные перепонки. — Продолжать движение.

Красильников вздрогнул, покрепче ухватился за карманы и вновь побежал вперед. Маленький, легкий, похожий на неутомимого рыжего муравья.

Кузнецов уволился на гражданку через год. И за последний год его службы эта громкоговорящая была единственным устройством, которое не сломалось ни разу.

2004

Туркменский хохол

Витек прибыл в часть из города Ашхабада. Внешне он был похож на узбека или туркмена, говорил с отчетливым азиатским акцентом и вид имел завсегдатая ресторана, который однажды проснулся в тяжелом похмелье, оборотился вокруг себя и с огорчительным недоумением понял, что находится он в армии, одет в «стеклянное» хэбэ, опоясан «деревянным» ремнем, обут в кирзовые ботинки, обрит наголо, и жизнь его продолжается в каком-то совершенно удивительном русле. Однако недоумение это длилось недолго. Прошли считанные дни (если не часы), и Витек,который по всем параметрам должен был попасть в категорию обижаемых и унижаемых солдат, никуда не попал, а создал свою собственную, индивидуальную и неповторимую категорию. Он стал аксакалом.

Армия подобна жерновам или шестерням. Она перемалывает и порой калечит людей. Конечно, упрямый характер может застопорить движение безразличного механизма, но даже твердый камешек в итоге чаще всего крошится в пыль. Выживает мягкий и гибкий. Обычно он проскальзывает между зубьями и, потирая бока, благополучно переходит ко второму году службы. Непопадание в камнедробилку относится к разряду непрогнозируемых случайностей. Именно такой случайностью и оказался Витек.

Есть люди, которые находятся вне возраста. Им всегда где-то под сорок. Они рождаются с лицами маленьких и бодреньких розовых сорокалетних мужичков, с этими же лицами идут в детский сад и в школу. Затем, что случается редко, оканчивают вузы и однажды совпадают со своим паспортным возрастом. Но и после этого знаменательного события они остаются сорокалетними мужичками, пока однажды в весьма преклонном возрасте их не отнесут на кладбище, сокрушаясь благополучным видом покойника — как он молодо выглядит, ему бы жить еще и жить. Витек был именно из таких.

Первое, что он сделал, оказавшись в воинской части, так это достал военный билет и объявил, что он никакой не «чурка», а ашхабадский хохол по имени Виктор Щербина и не кто иной, как мастер самого широкого профиля, который умеет делать все.

— То есть? — переспросил командир части, изумленный явлением фамильярно настроенного «сорокалетнего» молодого солдата со свисающим до причинного места ремнем, сигаретой в уголке рта, восточным разрезом глаз и шаркающей нестроевой походкой.

— Все — это все, — спокойно объяснил Витек и стал загибать пальцы. — Копать, фундамент заливать, камень класть, штукатурить. Могу также с деревом работать, вагонку прибивать, полы настилать, паркет укладывать, печи ложить, красить, рисовать. Чеканку могу, лепить могу. Все могу, командир.

— А по специальности ты кто? — спросил командир, постепенно передумывая отправлять обнаглевшего солдата в наряд за неуставное обращение к начальству.

— Газоэлектросварщик, — расплылся в улыбке Витек.

— И приходилось? — удивился командир.

— Варить? — в ответ удивился Витек.

— Да.

— Ну, в этом я вообще бог, — спокойно сказал Щербина, аккуратно поплевал на окурок и спрятал его внутри обвисшей солдатской панамы.

— Это ты хорошо попал, — сказал командир и дал Витьку первое задание.

Заданием оказалась починка фонтана у штаба. Витек медленно обошел ржавое сооружение, посидел на мозаичных ступенях у мертвого водоема, затем отправился к прапорщику Лихому и поставил перед ним бутылку водки. Лихой, уже начинающий отвыкать на плодовых винах южного разлива от прозрачных напитков, радостно заморгал, проникся проблемой и вышел вместе с Витьком в город. В тот же день в части появились узбекские коммунальщики, и к вечеру фонтан благополучно зажурчал. Прапорщик удовлетворенно рыгнул водочным перегаром и сказал первую и последнюю в жизни умную фразу:

— Службу нужно не заканчивать дембельским аккордом, а начинать!

Командир, который этой фразы не услышал, в целом с ней согласился, и тут же придумал Щербине новую должность. Витек стал официальным мастером на все руки. Он получил отдельную каптерку, инструмент, что было редкостью для армии, где гвозди забиваются кирпичами, а шурупы откручиваются молотками, и статус почти вольного поселенца, то есть только что без права свободного выхода за ворота.

Витек тут же принялся обживать выделенные ему хоромы. В небольшом помещении размером три на три метра ему удалось разместить все, что только могло прийти в голову, а в голову ему пришло следующее:

Большой стол для занятий художественными промыслами.

Стеллажи с красками, кистями, резаками, бумагой, фольгой, армейскими плакатами, дембельскими альбомами, калькой, фотоувеличителем и еще бог знает чем.

Четыре шатких табуретки, на которых можно было сидеть, только упираясь ногами в пол.

И, конечно же, роскошный лежак с тремя матрасами.

Завершала каптерское великолепие затянутая целлофаном и подвешенная под потолком щегольская дембельская парадка, которая согревала сердце Витька долгими армейскими вечерами почти с момента призыва. Сам хозяин всего этого богатства обычно занимался тем, что кипятил темный чай в трехлитровой банке, опуская туда самодельный восьмилезвиенный кипятильник.Банка ревела и дрожала от напряжения, свет в штабе помаргивал, писарь хватал из стола пакет с сахаром и присоединялся к посиделкам в художественном кабинете.

Надо заметить, что Витек не всегда обращался за помощью к местным умельцам. Кое-какие навыки и умения у него действительно были. Он мастерски облицевал плиткой пол в гладильной, обновил наглядную агитацию, выложил кирпичную перегородку в автопарке, но основной его талант, кроме некоторых особых способностей, лежал в области художественного вранья и устной декламации. Чаще всего, скрестив ноги, Витек сидел на своем лежаке, в одной руке держал стакан чая, в другой маленький кусочек сахара, который странным образом не уменьшался от его поцелуев, и вдохновенно врал. Уже через месяц общения о том, что он врет, знала вся часть. Но, несмотря на это, число его слушателей не уменьшалось, поскольку Витек был виртуозом лжи и изощренным мастером сопровождающей ее жестикуляции.

Обычно он рассказывал о жизни в Ашхабаде. О красавице жене, у которой были белокурые кудри до ягодиц, длинные ноги и настолько потрясающая грудь, что Витек за неимением специальных слов показывал ее конечно же жестами, не забывая при этом выпустить нитку слюны. Повествовал об ашхабадских массовых драках, в которых обязательно участвовал сам и описание которых начинал с рассказа о технологии изготовления оборонительных приспособлений. К примеру, о том, как хлопающая часть стандартной советской ковровыбивалки плавится на огне и превращается в пластмассовую культю с гайкой внутри для перебивания ребер противника. Шептал о блате в сверхсекретном продовольственном складе ЦК туркменской компартии и о невиданных продуктах, которые он там пробовал. Куда там эстрадным пантонимомистам! Витек жестами показывал, как он берет в руки батон сверхсекретной сверхкопченой уже порезанной колбасы. Как он с трудом отдирает тонкий кусок. Как он его кладет на сверхсекретный туркменский лаваш. И как он его ест. Рассказчик, ухмыляясь, делал глоток чая, а слушатели судорожно сглатывали слюну. Одно только поначалу казалось странным во всех этих бесчисленных рассказах. Как же с этими связями и знакомствами вплоть до верхушки туркменской компартии и самых авторитетных ашхабадских бандитов Витек загремел на два года в маленькую затрапезную воинскую часть? Но даже это обстоятельство аксакал обращал в свою пользу. Он таинственно прищуривался и говорил, что лучше сидеть в каптерке, чем лежать на нарах. Слушатели благоговейно замолкали.

Все остальное время службы, образовывающееся между нечастыми строительными делами и травлей баек, Витек посвящал как раз своим особым способностям. Он был действительно умелым ремесленником-халтурщиком. В частности он обдирал потускневшие солдатские значки от старой эмали и раскрашивал их заново, но уже масляной краской. А чтобы не царапались, обтягивал полиэтиленом или взбрызгивал мебельным лаком. Кроме этого он изготавливал аксельбанты, негнущиеся погоны и множество иных вещей, без которых дембель не похож на дембеля, а похож на новобранца штрафной роты. Короче, Витек был нарасхват, тем более что его способности удивительным образом совпадали с его же особым чутьем к тому, что где-то можно что-то урвать, поиметь, подхалтурить и заполучить в самом положительном смысле.

Лишь дважды особые способности изменили Витьку. И оба эти раза были опять же связаны с его удивительной любовью к вранью. Однажды у железных ворот части появился разъяренный узбек, который потребовал привести негодяя, продавшего ему цветомузыку. Прапорщик Лихой взял из рук узбека деревянный ящичек, в котором легко угадывалась стандартная продуктовая посылка солдату с родины. Ящик был покрашен тушью и покрыт лаком. В выпиленных лобзиком дырах торчали четыре лампы, покрытые подгоревшей краской.

— Витькина работа, — кивнул писарь. — Он еще жаловался, что цапонлака нет, гуашью приходится лампочки покрывать. От этого и вкрутил слабые. Чтоб не сразу краска загорелась.

Витек отнесся к приходу делегации спокойно.

— Что ты хочешь? — спокойно спросил он пострадавшего. — Цветомузыка моргает?

— Моргает! — обиженно ответил узбек, опуская на стол ящик.

Витек выудил из-под стола разбитый магнитофон, всунул в него кассету с заунывной восточной мелодией и щелкнул зеленым военным тумблером. Лампочки неуверенно заморгали. Потянуло запахом горящей краски.

— А ты чего хотел? — укоризненно покачал головой Щербина. — Все работает. Эта лампа — низкие частоты. Эта — средние. Эта — высокие. А эта на паузы зажигается.

— Ну, так она так же и без музыки моргает! — чуть не заплакал узбек, выключая магнитофон.

Установка продолжала беспорядочно помаргивать, следуя какой-то своей внутренней мелодии. Прапорщик Лихой раздраженно выключил устройство, молча отколупнул ногтем крышку и обнажил электронные потроха. Ящик изнутри был пуст. Кроме патронов для лампочек к вилке тянулись провода, на которых болтались четыре стартера от дневного света. Больше в ящике не было ничего.

— И сколько эта электроника стоит? — напрягая скулы, поинтересовался прапорщик.

— Восемьдесят рублей отдал! — взмолился узбек. — Три раза двадцать пять и один раз пять!

— Что будем делать? — обернулся прапор к Щербине.

— Меняться, — почесал бритый череп Витек.

Через десять минут довольный узбек ушел с картонной коробкой говяжьей тушенки,прапор удалился с очередной бутылкой водки, а Щербина заварил банку чая покрепче.

— Какой торг сорвали, — сокрушался он.

— Да ладно, — успокаивал его писарь. — Хорошо отделался. Хотя тушенку, конечно, жалко.

— Тушенку? — скривился Витек. — Я за тушенку горло перегрызу. Я ему перловку отдал. Я позавчера, когда сухпай у связистов выменивал, весь вечер на складе этикетки переклеивал с перловки на тушенку и обратно. Хотел эту перловку дороже сбыть, когда кишлаки на марше проезжать будем, а пришлось этому отдать.

Однако узбек более не появился. Причины этого Витек понял позже. Не тогда, когда полученные с того же склада банки перловки в одной из батарей оказались банками тушенки к радости изголодавшегося личного состава. А когда, очутившись в штабном лагере, Витек вознамерился поправить здоровье и, открыв поочередно все банки с перловкой из своего боезапаса, именно перловку там и обнаружил.

А что? Нормальная каша.

2004

Прокурорский блицкриг

У сержанта Супруна украли вещи. Не бог весть какое событие. В армии — обычное дело. Пропадает все. Лучший способ лишиться нужной вещи — положить ее в тумбочку. Половина автомобилей части, что торжественно застыли на колодках в мнимой готовности к вооруженным действиям, являлась сверкающей декорацией. Под капотами и днищами зияла пустота. Только черные покрышки распространяли тяжелый аромат ваксы. Зато в каптерках и тайниках батальонного люда хранились настоящие сокровища. Новенькая форма. Коллекции блестящих значков. Дембельские альбомы. Подарки близким. Портфели, дипломаты, чемоданчики и сумки. Фотоаппараты. И прочее, и прочее, и прочее.

Смотреть надо было за своими вещами. Когда прапорщик посылал солдата забить гвоздь, в очень редких случаях он вручал ему молоток. Обычно для забивания гвоздя солдат использовал обломок трубы или кирпич. Гвоздь он находил на земле или выдергивал там, куда его забил перед этим другой солдат. Особенно страдали водители, которых командиры отправляли ремонтировать выездную технику. Карбюратор у тебя сломался? Ищи карбюратор. Где? Где хочешь. А не найдешь, будет как в прошлый раз.

Понятно, что воспоминания о прошлом разе не добавляли ни одному солдату положительных эмоций. Поэтому незадачливый ремонтник дожидался темноты и отправлялся либо в соседнюю часть, либо в свою собственную, чтобы, рискуя быть застигнутым внезапно проснувшимся на вышке караульным, откручивать, отламывать и отворачивать. Именно поэтому все имущество в части клеймилось, надписывалось, помечалось и даже слегка портилось для лучшей сохранности. Но вещи сержанта Супруна пропали из запертой каптерки. Ненадписанными. Да и зачем надписывать подарки матери? Мохеровый шарф. Кофту. Платок. А дембельский альбом и так надписан. Там на каждой странице были фотографии сержанта Супруна на фоне секретной военной техники, в том числе и той, к которой его официально ни за что бы не подпустили. Ах, каптерка не всегда была закрыта? На прошлой неделе у старшины заканчивался запой? Это была серьезная причина. Только Супруну от нее легче не становилось.

В воскресенье утром командир части собрал личный состав в ленинской комнате. Увольнения в город отменил. Поставил перед сидящими бледного сержанта Супруна и сказал обо всем, что думает по этому поводу. О том, что старослужащий Супрун ростом метр пятьдесят в неуставных отношениях замечен не был, поэтому врагов перед дембелем у него быть не может. О том, что воровство в части сидит уже у командира вот где, черканув себя по горлу выпрямленной ладонью. О том, что после того, как контрольная лепешка-лаваш, лежавшая у него в столе, в очередной раз уменьшилась на несколько сантиметров, он вышел за штаб и добросовестно ее обоссал. И лепешку эту, тем не менее, на этой неделе доели до последней крошки. И, наконец, о том, что он умывает руки и приглашает для разбирательства работника военной прокуратуры. После этого командир вышел.

Прошло несколько томительных секунд. В коридоре раздались твердые шаги. Дверь открылась, и в ленинскую комнату вошел работник военной прокуратуры. У него был темная зловещая форма, бледное лицо и холодная улыбка. Поморщившись, он разрешил сесть вытянувшемуся по стойке смирно личному составу, подошел к столу, взглянул на страдающего Супруна и кивком головы оправил его на место. Затем оглядел восемьдесят пар настороженных ушей и глаз, направленных в его сторону.

— Солдаты, — произнес он тихим вкрадчивым голосом. – Кто-то из вас украл у сержанта Супруна вещи, приготовленные для увольнения с воинской службы. Портфель. Альбом. Парадку. Кроме этого подарки на сумму более восьмидесяти рублей. Ни вы, ни командир части, ни я незаинтересованы в том, чтобы это дело приобрело огласку и привело в итоге к уголовному наказанию виновника. А его мы найти способны. Тем более что круг подозреваемых — ограничен. Я не собираюсь вас пугать. Я просто скажу, что я могу сделать с вами в соответствии с имеющимися у меня нормативными документами.

Офицер коснулся кончиками пальцев принесенного портфеля.

— Сейчас сентябрь, — сухо продолжал он, — скоро должны начаться первые увольнения. Так вот, их не будет. Имеющиеся у меня полномочия позволяют задержать увольнения на срок следствия, а при необходимости вплоть до весеннего приказа об увольнении личного состава из рядов вооруженных сил. Подумайте, чем вам это грозит. Для молодого призыва это наличие в части двух десятков старослужащих солдат, каждому из которых очень хотелось бы уехать домой. Но уехать никто из них не сможет. И винить в этой беде они будут молодых солдат.

На этих словах сидевшие в задних рядах старослужащие зашевелились и недовольно заворчали. Работник прокуратуры поднял руку.

— Кроме этого те солдаты, срок службы которых составит на эту осень более года, став старослужащими, видимо попытаются припомнить несостоявшимся дембелям собственные обиды и унижения. И, возможно, что-то из этого у них получится.

Тишина воцарилась в комнате. Работник прокуратуры кашлянул, еще раз осмотрел притихших солдат, продолжил.

— И, наконец, во время следствия в вашей части будет работать комиссия, которая самым тщательным образом организует процесс усиленной боевой и политической подготовки и исключит возможности для уклонения личного состава от качественного несения службы. Всем ясно? Есть вопросы?

Работник прокуратуры, медленно прохаживающийся перед командирским столом, остановился и еще раз посмотрел на солдат гипнотизирующим взглядом. На огромного корявого украинца Скрипака. На близнецов братьев Загоруйко. На каптерщика Колесникова с глазами навыкате. На связиста Красильникова, который ростом был еще меньше Супруна. На питерца Головешкина. На москвича Елкина. На волгоградца Флягина. На ферганца Гайдукова. На узбека Шинасирова. На дагестанца Магомедова. На всех.

— Вопросов нет? Тогда вопрос есть у меня.

Работник прокуратуры достал из портфеля пачку тетрадных листков.

— Хотите обойтись без всего этого?

— Да, — чуть слышно прогудел в тишине Скрипак.

— Слушайте меня внимательно. Сейчас, — работник прокуратуры поднял листки, — я раздам эти бумажки. Каждый из вас напишет на своей бумажке одно предложение. «Я не знаю где вещи, потому что я их не крал». Кто-то напишет иначе. «Вещи взял я. Они лежат там-то и там-то». Все эти листки необходимо свернуть и положить на стол. Я буду читать их при вас. После того, как нужный листок будет прочитан, кто-то из вас пойдет и принесет сюда украденные вещи. Затем все листки будут уничтожены. Вора искать не будем. Думаю, что произошедшее уже станет ему уроком. И всем остальным. Слово офицера. Теперь есть вопросы?

Вопросов все еще не было. Работник прокуратуры раздал листки и дал команду писать. Зашуршали шариковые ручки. Кто-то из солдат демонстративно показывал соседям требуемое предложение. Большинство молча свернуло листки. Работник прокуратуры сидел у стола и смотрел куда-то в сторону, в окно, где на скамейке возле плаца сидели офицеры части, поплевывая в арык и оживленно обсуждая происходящее.

— Все? — спросил он, когда на столе выросла гора бумаги. — Начинаю читать.

Он выдвинул из-под стола жестяное ведро, развернул первую записку и прочитал:

— «Я не знаю где вещи, потому что я их не крал».

Секунда, и скомканная бумажка полетела в ведро. Следующая записка полетела туда же. Работник прокуратуры читал их спокойным бесстрастным голосом, но с каждой запиской напряжение в комнате возрастало. Капельки пота выступали на висках солдат. Сержант Супрун, кажется, был близок к обмороку. Наконец, когда ведро было уже почти полным, прозвучали ожидаемые слова.

— «Вещи спрятаны под листом шифера в правом углу чердака над третьей каптеркой».

Работник прокуратуры оглядел присутствующих и произнес:

— Никто не выйдет из этой комнаты, пока дело не разрешится окончательно. Кто каптерщик? Чердак открыт?

— Я! Рядовой Колесников! — поднялся с места Колесников. — А чердак всегда открыт. Кому он нужен? Там же нет ничего.

— А вот это мы сейчас узнаем, — успокоил его работник прокуратуры. — Сейчас ты вместе с Супруном пойдешь и проверишь. А мы будем ждать здесь.

Супруна и Колесникова не было минут десять. Все это время работник прокуратуры молча стоял у стола, держа записку в оставленной в сторону руке. Наконец за дверью раздалась шаркающая походка Колесникова, и в дверях появилась его довольная, покрытая паутиной физиономия:

— Все нашли. Под шифером. Все на месте.

Появившийся вслед за Колесниковым Супрун довольно закивал.

— И где эта записка? — загудел из-за спины, а точнее над головой Супруна замполит части Баринов. — Можно взглянуть?

— Нет, — ответил работник прокуратуры.

И это были последнее, что он сказал. В его руке появилась зажигалка. Он высек пламя, поджег требуемую замполитом записку, подождал, пока пламя слизнет текст, бросил пылающий листок в ведро и туда же сгреб непрочитанные записки со стола. В ведре запылал маленький костерок. Работник прокуратуры еще раз внимательно осмотрел солдат и ушел.

— Ну и как? — спросил Кузнецова Елкин, когда отзвучали обличительные речи командира части и разочарованного замполита, и личный состав построили на обед. — Врал он все. Никого бы он не задержал. Дембель неизбежен.

— Ты об этом? — удивился Кузнецов, оглядываясь на хмурые лица сослуживцев. — Я думал, тебя другое волнует.

— Что? — не понял Елкин. — Командирская лепешка? Ладно. Я от нее только в самом начале откусывал.

— Какая лепешка, — досадливо махнул рукой Кузнецов. — Расследование это. Такое ощущение, что каждому плюнули в нутро. И сапогом растерли.

— Брось! — засмеялся Елкин. — Разрешилось же все. Посмотри. Зато Супрун доволен.

Стоявший перед ними командир отделения Супрун оглянулся. В глазах у него плескалась тоска.

2004

Снег под Чарджоу

Когда в октябре ракетный дивизион подняли по тревоге, спешно погрузили в эшелон и отправили на юг, рядовой Кузнецов даже обрадовался. Срок службы перевалил за середину, и хотя зима в Ворошиловграде была не в пример мягче, чем в родном Тамбове, начинать второй сезон борьбы с холодом на караульной вышке не хотелось. К тому же все эти внешне утомительные хлопоты со сборами, погрузкой, отправкой и переездом — на самом деле позволяли советскому солдату куда как чаще полежать, выспаться, помечтать о доме и, наконец, просто уменьшить срок ожидания заветного увольнения на гражданку. Единственное, что беспокоило Кузнецова, так это какая-то общая неясность его судьбы. C одной стороны — друг-проныра писарь Елкин доподлинно вызнал, что в Афган дивизион не пойдет, а заменит одну из уже передислоцированных туда частей. С другой стороны, никому не было известно, что там, в Афгане с этой частью может случиться, и не придется ли перебазироваться туда же и их подразделению. Не то, чтобы Кузнецов боялся гибели, просто в маленькой деревне под Тамбовом у него осталась в одиночестве мать, которая, случись что с сыном, не прожила бы без него и года. Увяла бы, как комнатный цветок, задвинутый в глухую тень. Именно поэтому Кузнецов держался тихо, в конфликты ни с начальством, ни с сослуживцами не вступал, служил старательно, но незаметно, сберегая себя для долгожданных материнских объятий.

Дорога оказалась не тяжелой, но нудной. Поезд подолгу простаивал на полустанках, двигался в основном ночами, поэтому к месту назначения прибыл только через неделю, когда и сам Кузнецов, и его сослуживцы вконец одурели от долгого лежания и сидения в вагонах, от холодного сухого пайка и прочих неудобств и несуразностей дорожной жизни. Дивизион выгрузился на затерянной в степи станции, с суетой и руганью поместился в машины и уже к вечеру расположился в пустых и разграбленных казармах.

— Да, — вздохнул Елкин, окидывая взглядом испещренную пулями штукатурку, разбитые рамы и раскуроченные печи. — Год работы. До дембеля не успеем. Хорошо, хоть тепло здесь. Снега, говорят, вообще почти не бывает.

Однако все оказалось не так страшно. Ноябрь еще только подходил к концу, а казармы уже принарядились новенькой штукатуркой, свежими красками заблестела спортплощадка, зажурчала вода в арыках, а возле здания штаба полка ожил ржавый фонтан. Елкин вновь приобрел штабной лоск и, выбираясь по вечерам из своей «секретки», уже не пугал сослуживцев разговорами о возможной отправке дивизиона еще южнее.

Начался декабрь. Как-то сразу похолодало, пошли дожди, и над казармой, да и над всем поселком, прилепившемся к узбекскому областному центру, воцарилась слякотная промозглая осень. И Кузнецов, дважды в неделю заступая в караул и ежась от холода на точно такой же вышке, как и в Ворошиловграде, думал теперь, что лучше знакомые минус двадцать со снегом в тулупе, чем эти минус-один-плюс-два попеременно с сыростью и пылью в тонкой шинели.

Между тем близился Новый Год, и солдаты уже предвкушали и первые увольнительные в город, и сон до восьми утра первого января, и запретные ночные чаевничания в каптерках, когда командир вдруг объявил о выезде в поле. Расстроенный как и все офицеры этим известием комбат Горохов построил личный состав, долго и изощренно матерился, затем плюнул и, махнув рукой, ушел. Старшина батареи прапорщик Лихой понятливо кивнул и четко и быстро организовал группу из двадцати человек для установки палаток и общего обустройства полевого лагеря. К собственному удивлению, в нее попал и Елкин, который как штабной служака отеческой любовью Лихого не пользовался, но при выездах и тревогах был приписан к батарее Горохова.

— Это все надо перетерпеть! — грустно заявил писарь Кузнецову, когда вместе с лопатами, неструганными досками, печками-буржуйками и дырявыми палатками их выгрузили в холодной и сырой от зимнего дождя степи. — Рано или поздно — все это закончится, и мы вернемся домой. Ты в свой Тамбов, а я в свой Зеленоград.

— Ты копай, — посоветовал Кузнецов, взглянув на пыхтящий «Урал», в котором скрывался от пронизывающих дождя и ветра старшина, — а то Лихой еще что-нибудьдля тебя придумает. Имей в виду, что после палаток еще и сортир копать за барханом. Ты первый кандидат.

— Сдохну я тут, — посетовал Елкин после сотни взмахов лопатой, разглядывая содранную с ладоней кожу. — Сырость. До костей замерз. Шинель мокрая!

— А ты ОЗК надень, — посоветовал, ежась в бушлате, Кузнецов. — Вон ребята в ОЗК работают, им и дождь нипочем.

Елкин взглянул на соседние расчеты, бодро копавшие ямы для палаток, закутавшись в общевойсковые защитные костюмы, и решительно отправился к «Уралу». Выудив из кузова резиновый сверток, он залез в костюм вместе с шинелью, тщательно завязал тесемки, застегнул пуговицы и, не колеблясь ни секунды, наделся рукавом на попыхивающую выхлопную трубу.

— Кайф! — заорал он Кузнецову, на глазах превращаясь в округлый резиновый шар. — Тепло! Мужики!

Солдаты один за другим заспешили к машине. Вскоре они толкались возле ям неуклюжими зелеными пузырями, отлучаясь каждые пять минут, чтобы обновить содержимое маленьких наземных аэростатов. Даже Кузнецов, почувствовав, что и его терпению приходит конец, последовал примеру Елкина. А вечером, уже лежа в постели и с отвращением вдыхая пропитавший хэбэ удушливый запах выхлопных газов, Кузнецов слушал жалобные стоны Елкина.

— Нет жизни солдату. Пальцы до кости содрал на копке этого сортира. Как я буду документы командиру на машинке печатать? У меня сейчас не руки, а две клешни. Лучше бы в Афган, чем так. Главное, кому это надо? Лихой из себя умного строит. А сам вместо хороших плащей полсотни лыж из Ворошиловграда приволок и лопаты для уборки снега. Комбат ваш орать на него стал, а он побился на литр водки, что снег на Новый Год и здесь будет. Попомни мои слова, Кузнецов. Встречать нам Новый Год в этих самых палатках.

Так оно и случилось. Еще через неделю полк выехал в поле, и вечером тридцать первого декабря Кузнецов, Елкин и еще четверо солдат, как и остальные ракетчики, сидели в накрытой брезентом яме вокруг маленькой чугунной печки, разогревали банки с гречневой кашей и тоскливо смотрели на огонь.

— Худший Новый Год в моей жизни, — плюнул в приоткрытую дверцу Елкин. — В Ворошиловграде на прошлый Новый Год, когда я молодым солдатом был и духом летал по казарме, и то сумел на праздник портвешку глотнуть. А тут… А комбат между тем пьяный уже с обеда.

— И наш тоже, — вздохнул конопатый белорус Петрусяк, прозываемый в полку бульбашом. — На проверку даже не вышел. Стоять уже не может.

— А что это за полковник с автомобильными петлицами приехал на бэтээре? — спросил Кузнецов. — Он еще на проверке за командиром стоял? Технику проверять будет, что ли?

— Если бы технику, — усмехнулся чернявый Тимофеев из Харькова. — Это не просто полковник. Это полный звиздец приехал. Проверяющий из штаба дивизии. Наш командир только что яйца ему на поворотах не заносит. Водителей будет в Афган набирать. С каждой части, говорят, по три-пять человек. Потом месяц обучения под Термезом, пятисоткилометровый марш и на тот берег. Жгут Камазы очень в Афгане. Водители постоянно требуются.

— Три человека, — кивнул как всегда все знающий Елкин. — С нашей части три человека. Завтра и выберет. Только особо беспокоиться не советую. Водителей у нас тридцать человек. То, что возьмут именно тебя, Тимоха, или бульбаша, шанс невелик. Отнесись к этому как к лотерее.

— Легко тебе говорить, — огрызнулся Петрусяк. – Ты-то не водитель.

— Водитель, — хлопнул себя по карману Елкин. — Или ты думаешь, кто командира домой отвозит, когда он не в форме? Только в отличие от некоторых я правами водительскими перед начальством не размахивал и в марш не рвался.

— А кто рвался? — вспылил Тимофеев. — Я вообще после школы ДОСААФ призывался! Тут уж рвись, не рвись.

— Не боись, — успокоил его Елкин. — Слушай меня. В строю вставай во вторую шеренгу. Раньше других вперед выходить не торопись, но и последним тоже не оставайся…

Кузнецов слушал, как Елкин поучает водителей, и с тоской думал, что и у него в кармане водительские права, и хоть водитель он никакой, так это в армии не главное. Вон у каждого, и у Тимохи, и у бульбаша — машины. Не проще ли командиру отправить за реку безмашинного Кузнецова, чем снимать проверенного водителя?

— Хорош, — оборвал он разгорячившихся приятелей. — Кого пошлют, того и пошлют. У меня тоже права в кармане. Лучше чаю еще раз заварим, все-таки двенадцать через час. Полковник этот, похоже, водку пьет и Новый Год празднует, а мы уже с вечера его бояться начинаем.

— Нет, — покачал головой Тимофеев, — выпить, конечно, было бы неплохо, но чаем наливаться без сахара — желания нет, а чаефир меня не пробивает. Водочки бы. Или хоть бутылочку «Чашмы». Да и где взять? Тут в радиусе двадцати километров ни одного кишлака нет!

— Я слышал, что крем «Шеврон» можно пить, он же на спирту! — оживился Петрусяк.

— Это как? — недоверчиво покосился на него Тимофеев. У всех еще было в памяти, как по прибытии полка в Туркмению Петрусяк изготавливал крюшон. Он аккуратно вырезал у здоровенного арбуза хвостик, поковырялся внутри штык-ножом и вылил туда две бутылки водки. Затем с победным видом наклонил арбуз над котелком. Оттуда не вылилось ни капли. Водка впиталась в поры арбузной мякоти и оставила после себя только запах. Весь дивизион сбежался смотреть, с какими гримасами на лицах неразлучные Петрусяк, Тимофеев и Елкин поедали этот арбуз.

— Очень просто! — оживленно объяснил Петрусяк. — Берется хлеб, густо намазывается кремом для обуви «Шеврон» и кладется на батарею или на печь. Под действием тепла спирт выходит из крема и впитывается в хлеб. Засохший крем срезается, а хлеб съедается. И все.

— Нет, — решительно заявил Тимофеев, пряча хлеб в вещмешок, — ты еще сапог полижи.

— Помарин, — неожиданно тихо, но уверенно прошептал Елкин.

— Что «помарин»? — недоуменно спросил Тимофеев.

— Зубная паста «Помарин», — поднял палец Елкин. — Совершенно точно. Сосед у меня был судимый. Так вот они пили пасту «Помарин». Он сам и рассказывал. Она на спирту, к тому же вкус приятный. Холодком отдает.

— Холодком? — усомнился Тимофеев.

— Точно, — подхватил Петрусяк, радуясь, что его крюшон, возможно, померкнет после этого изобретения. — И я слышал об этом. Надо взять «Помарин» и развести с водой. И выпить. По мозгам даст без вариантов. И никакого запаха.

— Так у нас всего только четыре тюбика? — развел руками Тимофеев. — Знал бы, глотал, когда зубы чистил.

— Надо у молодых собрать зубную пасту, — засуетился Петрусяк. — Нечего им зубы чистить. Пусть едят аккуратнее. Шевелись, Тимоха. А то Новый Год провороним!

Через полчаса Тимоха, Елкин и Петрусяк вновь собрались в палатке с несколькими десятками тюбиков зубной пасты.

— А «Жемчуг» зачем притащил? — удивился Тимофеев, рассматривая разномастные тюбики.

— Ты нюхни! — объяснил ему Петрусяк. — Запах тот же самый, что и от «Помарина»!

— Ладно! — успокоил приятелей Елкин, выдавливая в котелки с водой тюбики. — По крайней мере, сдохнуть от этого точно нельзя.Попытка не пытка. Ты как?

Он вопросительно посмотрел на Кузнецова, привыкнув уже, что тот не принимает участия в рискованных предприятиях. Посмотрел так, для порядка.

— Нет, — покачал головой Кузнецов, брезгливо поглядывая на содержимое котелков.

— Ну, как знаешь!

Елкин всмотрелся в белую жидкость, взглянул на молодых солдат, спящих на лежаках, обернулся к приятелям.

— По котелку на брата. Пить сразу, иначе не схватит. Или выворотит. Ну что? Ждем? До Нового Года еще три минуты.

— Давай, чего уж там, — морщась, пробормотал Петрусяк, — это ж еще и выпить надо.

— Ну! — Елкин глубоко вздохнул. — С новым счастьем!

Друзья припали к зеленым армейским емкостям. Кузнецов с содроганием смотрел, как тяжелыми поршнями шевелятся их кадыки, разглядывал тонкую белую струйку, стекающую по впалой щеке Петрусяка, и, вдыхая мятный и еще какой-то аромат, почему-то вспомнил деревенского пастуха немого Степана, который вот так же готовил собственную смерть, всыпая пригоршнями соль в дурно пахнущую жидкость и опуская в нее якорь электродрели. С каждой секундой вращения разбитого электроинструмента на сверло накручивался ком омерзительной гадости, жидкость светлела, а Степан темнел лицом, дрожь пробивала его ноги и руки, спина сгибалась, и к тому мгновению, когда отвратительное пойло было готово, и он казался готовым к изуверской пытке. Пытке, которую сам же и жаждал. И которую однажды не вынес.

— Ну? — тяжело выдохнув и обтерев белые губы, спросил Тимофеев. — Как? Схватывает?

— Ну и дрянь, — сплюнул Елкин. — Словно мела нажрался.

— С ментолом, — подтвердил, мучительно морщась, Петрусяк. — Тимоха! Подай воды, а то этот алебастр у меня в горле схватится.

— Не схватывает, — качнул головой Тимофеев. — Елкин. Ты ничего не перепутал?

— Нет, — неуверенно ответил Елкин, положив руку на живот и тревожно прислушиваясь в происходящему там. — Дело верное. Только надо к теплу ближе сесть. Спирт тепло любит.

Елкин сместился к печке, Тимофеев и Петрусяк последовали его примеру, поочередно прикладываясь к фляжкам с водой, а Кузнецов полез на лежак. Все происходящее казалось смешным, но смех этот словно существовал где-то отдельно и не мог пробиться в далекий полевой лагерь в зимней туркменской степи. За брезентом палатки задул ветер, холод ухватил Кузнецова за бок, и уже кутаясь в одеяло, он смотрел и смотрел, засыпая, на три фигуры, застывшие у гудящей печки в ожидании кайфа.

На следующее утро, когда над мерзлой степью стоял еще полумрак, командир скомандовал построение, и первая, вторая батареи, взвод обеспечения, транспортный и прочие составные части дивизиона выползли из холодных палаток и построились в две шеренги. Кузнецов, тычась носом в широкую спину прапорщика Лихого, пытался укрыться от пронизывающего ветра и с тоской слушал командира. Тот представил таинственного полковника и стал говорить правильные слова об интернациональном долге, о том, какая хорошая машина Камаз и о нехватке водителей в Афганистане. Затем вперед вышел сам полковник и повторил те же самые слова, только исключив из них матерные, что позволило ему уложиться в несколько минут. После него слово вновь взял командир и спросил, есть ли в строю водители, желающие перейти служить в Афганистан. Необходимо выбрать троих.

Никто не пошевелился. И Кузнецову показалось, что даже стылый ветер стих между палаток.

— Снег! — неожиданно прошептал прапорщик. — С тебя литр, комбат!

— Где? — удивился стоявший рядом Горохов.

— Да вон же! — показал прапорщик в сторону бархана. — Что я говорил? Прапорщик Лихой, товарищ комбат, ничего не упустит. Меня можно в разведку определять. Я глаза опущу, и скажу тебе, что сейчас американцы у себя в Америке замышляют. Сквозь землю увижу!

Кузнецов скосил глаза в сторону бархана и действительно увидел белеющую в утренних сумерках полоску снега. Зима словно зацепилась за вытоптанную солдатами тропинку к сортиру, разбросала тут и там горсти снежной крупы, которая уже обреченно готовилась таять под лучами зимнего, но теплого солнца.

— Молчи, нахрен, Иван! — зло прошипел комбат старшине, заметив, что полковник обратил на них внимание.

— Молчу! — громким шепотом ответил Лихой, но было уже поздно. Привлеченный разговором полковник сделал шаг в их сторону, затем остановился, обернулся к командиру, который был младше его по званию, спросил что-то, кивнул и внезапно заорал диким голосом:

— Дивизион! Ра-а-авняйсь! Смирно! Штатные водители и личный состав с водительскими правами два шага вперед ша-а-гом марш!

Кузнецов с тоской вздохнул, шагнул в сторону, чтобы не сбить с ног замершего прапорщика, и вместе с тремя десятками притихших бойцов сделал два шага вперед.

— С какой стороны солдата ни целуй, везде жопа, — тихо, но отчетливо произнес полковник, останавливаясь напротив Лихого. — Так, товарищ прапорщик?

— Так точно! – четко ответил Лихой.

— Именно так, — довольно кивнул полковник и, окинув строй взглядом, уставился на Кузнецова. — Что теребим в кармане, товарищ солдат? Играете в карманный бильярд? Почему руки не швам?!

В строю кто-то прыснул, полковник обжег его взглядом и требовательно протянул вперед ладонь. Кузнецов снова сунул руку в карман и вытащил письмо от матери, которое, наконец, нашло его во всех этих переездах, и которое он успел прочитать всего только раз пять, не больше. Полковник строго взял в руки листок, развернул, пробежал глазами пару строчек, сложил и, медленно разорвав, громко объявил:

— Советский солдат должен читать письмо только два раза. Первый раз при получении. Второй раз в сортире. Вам ясно, товарищ солдат?

— Так точно! — вытянулся в струнку Кузнецов.

— Тогда почему разговорчики в строю? — напряг лиловые веки полковник. — Чего башкой крутим?

— Так снег же? — растерялся Кузнецов, не решаясь обернуться к комбату и старшине. — Товарищ полковник. Смотрите на бархан. Снег!

— Снег? — удивился полковник и, обернувшись в ту сторону, куда смотрел Кузнецов, замер.

Со стороны сортира спускались три сумрачные фигуры. Вот один из них рванулся в сторону, согнулся и, спустив штаны, присел по нужде прямо на тропинке. Второй скорчился пополам в отдалении от него, выворачиваясь наружу белыми брызгами рвоты. Третий, пошатываясь, продолжал спускаться вниз.

— Убью суку! — прошипел за спиной Кузнецова старшина. — Сгною Елкина в нарядах!

— Товарищ командир полка! — обернулся назад полковник. — Как это прикажете понимать? У вас что здесь? Эпидемия? Гепатит?

— Нет, — спокойно ответил командир. — Не гепатит, а «Помарин» и «Фтородент». Бойцы не рассчитали силенки на новогодний праздник. Сейчас ими фельдшер занимается. Желудки им марганцовкой промывает.

— Желудки? — потерял всякий интерес к Кузнецову полковник. — А как насчет мозгов? Водители среди них есть?

— Есть, — кивнул командир. — Все они и водители. Правда, у одного практики маловато. Вот у того, что первым идет.

С бархана почти уже спустился Елкин. Глаза у него были навыкате, он тяжело дышал, вытирая крупные капли пота со лба, попытался перейти на строевой шаг, но, не дойдя до командира десятка метров, неожиданно развернулся и вновь побежал вверх по склону, расстегивая на ходу штаны.

— Ничего, — сказал полковник. — Практику я ему обеспечу. Заодно и повеселимся. Отдадите всех троих?

Через пару минут командир скомандовал разойтись. Комбаты построили подразделения и поставили перед каждым солдатом неотложные полевые задачи. А минутами позже Кузнецов ползал по импровизированному плацу, подбирал с сырого песка обрывки письма и шептал:

— Все в порядке. Ничего страшного. Все в порядке. А ты волновалась. Все хорошо.

2004

Латунь

Борька Данилкин был человеком от армии далеким. Не по расстоянию, а по внутреннему устройству, хотя и понял он это не сразу. Лежа в овраге за школой и наблюдая, как поблескивает в траве насаженная на заточенный кол бутылка с карбидом, он внимал происходящему всем существом и не думал, что судьба делает ему важное предупреждение.

— Портфели! — заорал его одноклассник Кошкин и рванулся к дерматиновым сумкам, оставленным близ снаряженной емкости. Данилкин приподнялся на руках, но не смог двинуться с места. Бутылка разлетелась на осколки в тот самый момент, когда Кошкин добежал и склонился над забытым имуществом. Осколками его не посекло, но и сам Кошкин, и портфели, и мешки со сменной обувью были заляпаны разлетевшимися во все стороны брызгами серой и теплой вонючей жидкости.

— Ерунда, — весело поднял голову Кошкин. — Пронесло! А ты молодец, что не побежал.

Зрачок на одном его глазе был белым, словно на него капнули молоком. Однажды забавы Кошкина с карбидом закончились неудачно, но это нисколько не повлияло на его характер. Оглядывая заляпанную амуницию, он закатился в хохоте. Данилкин смыл серые пятна с портфеля в ручье и отправился домой, размышляя о том, что не было в его «не побежал» никакого выбора, потому что даже тогда, когда он понимал необходимость каких-либо срочных действий, какой-то ступор охватывал все его тело. Что с ним было не так? Почему не поднимались кулаки и судорожно выпрямлялись ноги в момент неожиданной драки? Отчего столбенела спина, когда потертый футбольный мяч летел в ворота, в которые в связи со слабой грудью неизменно ставился именно Данилкин? Почему он неизменно замирал в минуту опасности? На эти вопросы у Данилкина ответа не было. Точно так же как через несколько лет у него не найдется ответа на простой вопрос. Отчего, когда внезапно загорится командирский пункт, не он, молодой солдат Данилкин, стремглав вскочит на раскаленную кабину и, сжигая кожу на руках, сбросит на песок пылающую маскировочную сеть, а его сослуживец неторопливый увалень Семкин? А он, Борька Данилкин, неплохой, в общем-то, парень, схватится за лопату, когда уже и огонь будут потушен, и командир вызван, и распечатан пакет с медицинским бинтом, чтобы замотать обожженные ладони Семкина.

Сейчас Данилкин смотрел за тем, как солдат Саидов ныряет в заброшенный бассейн, наполненный стухшими помоями. На краю бассейна стоял хмурый офицер из военной прокуратуры, потому что именно Саидов и Иванов украли несколько зенитных патронов. Иванов свои патроны успел распилить и разогнуть, чтобы сделать латунные подложки к значкам на дембель, а Саидов не успел. Или терпения не хватило. И он сказал проверяющему, что выбросил их в этот бассейн. И от того, найдет ли их Саидов, зависело, отправится ли он в дисбат вместе с Ивановым или поедет через полгода в родной аул.

«Найдет», — подумал Данилкин, и в тот же миг Саидов вынырнул из бурой жижи с довольным воплем, сжимая в руках два желтых патрона.

— Повезло, — буркнул офицер, морща нос и забирая у Саидова патроны, и тут же повернулся к Данилкину, который был дневальным по парку. — А вы, что уставились, товарищ солдат? В наряде? Делать нечего? Равняйсь! Смирно! Кругом! Шагом марш!

Почему он уставился? Почему мог замереть, смотря в небо, в окно, под ноги? О чем думал, стоя на караульной вышке? Что пытался высмотреть за забором воинской части?

— Ты это... — позвал его Саидов, гоняя в смуглых руках кусок хозяйственного мыла. — Сюда иди, дух. Полей мне. Чтоб никому. Понял? Никому, как я в эти помои нырял. А то конец тебе. Стоит, смотрит. Лей, говорю. Шайтан. Чего смотрел-то? И где теперь латунь брать?

Данилкин лил воду на смуглую спину Саидова и думал о том, что больше всего на свете он любит смотреть. Смотреть из поезда, машины, самолета. Смотреть в чужие окна. Смотреть в лица людей, словно именно в лицах было что-то интересное. Смотреть, не отрываясь, главное, не напороться на чужой взгляд. Ему всегда хотелось, чтобы он видел, а его не видели. Может быть, Данилкин был наблюдателем? Не актером, не инженером, не учителем, не музыкантом, даже не землекопом, хотя вся его служба свидетельствовала об обратном, а именно наблюдателем? Или же он должен был свидетельствовать чему-то? Нев этом ли объяснение его таинственного ступора? Нет ли от его неподвижности какой-нибудь пользы? Может быть, ткань бытия в некоторые моменты и в некоторых местах внезапно становится ветхой? Наведенная на каждого человека и на все человечество в целом иллюзия грозит рассеяться? И он, Данилкин, не будучи трусом, но, пытаясь удержать этот морок, который и для него самого, как и для каждого, был единственной реальностью, замирает. Замирал, замирает и будет замирать. И смотреть, смотреть, смотреть, впитывая в себя каждую секунду ускользающего времени. Скрепляя ее, как посеченный лопатой цементный раствор.

— Лей давай! Уснул, что ли? Латунь где теперь брать, я тебя спрашиваю! — шумно высморкался Саидов.

Они все были безумны или чувствовали, что вместо реальности вокруг иллюзия, которая держится только на внимании и ступоре Данилкина. Впрочем, последнее вряд ли приходило им в голову. Добывая медь или латунь или еще какой важный дембельский материал, сослуживцы готовы были пилить снаряженные патроны, бродить по стрельбищу, на котором еще не закончились стрельбы, проникать в опечатанные каптерки и кладовые. Данилкин старался наблюдать за происходящим издали, но пятясь, натыкался на прапорщика Лихого, который на спор взрывал на ладони толовую шашку.

— Случай был, — не слишком настойчиво разубеждал его офицер медсанчасти, — одному идиоту большой палец оторвало.

— Мне? Большой палец? — смеялся Лихой, прихлебывая из фляжки и с трудом растопыривая ладонь-клешню. — А два пакета взорву, хочешь?

— Хватит дурью маяться, — обрывал подвыпивших сослуживцев капитан Иванов. — Вы чем личный состав кормить собираетесь? Опять консервами? Лихой, собирай команду, заводите Урал и массеть не забудьте. За голубями едем.

Лихой отдавал команду, рядовой Яшенко, прославившийся тем, что, прибыв в часть, сел за руль, не попал на эстакаду и уронил автомашину «Урал» на бок, заводил транспортное средство, личный состав запихивал в кузов рулон маскировочной сети и, вооружившись палками и мешками, усаживался следом. В стремительных южных сумерках Яшенко направлял машину в степь.

Голубей добывали в глубокой яме, бывшей то ли карстовым провалом, то ли недостроенным карьером для шахты баллистической ракеты. Диаметром метров в десять или больше, она была глубже в пять раз, являя случайному наблюдателю (благо ему повезет не свалиться вниз) трупы попавших в западню овец. Яму накрывали маскировочной сетью, вниз бросали несколько толовых шашек, затем открывали отверстие и сбивали всеми возможными средствами стремящихся наружу, обезумевших степных голубей, которые ночевали в этом вроде бы безопасном месте. Когда птицами набивали три-четыре мешка, капитан давал отбой.

Данилкину не нравились голуби. Их было муторно ощипывать, к тому же они были мелкими и жилистыми и в очищенном состоянии напоминали ошпаренных воробьев. Да и вкус у них был какой-то странный. Гораздо вкуснее была рыба. Летом воинская часть стояла на берегу водохранилища, где в рамках борьбы с южными водорослями разводился толстолобик. Капитан Иванов собирал нехитрую брезентовую лодку, прапорщик Лихой засучивал рукава, и вот уже вся часть и Данилкин среди прочих наблюдали, как хилая посудинка, направляемая чудовищными гребками прапорщика, рассекает водную гладь, а позади нее вздымаются водяные столбы. К вечеру над биваком расползался сладкий запах рыбного варева, и Данилкин из наблюдателя превращался в обычного едока. К счастью, овец сослуживцы Данилкина добывали без помощи взрывчатых веществ. Во время частых переездов по степи колонна изредка сталкивалась с отарами. Когда овцы окружали транспорт со всех сторон, движение стопорилось, в одной из машин открывалась дверь, и в проеме показывалось мускулистое тело солдата, которого удерживали за ноги сослуживцы. Взмах загребущих рук, и вот уже жалобно блеющее животное тонет в недрах военной техники, а тем же вечером уроженец Ташкента солдат Акрамов начинает терпеливо объяснять повару, как готовится настоящий узбекский плов. Одно только было важно в этих экспериментах, быстро затащить в машину солдата вместе с добычей, и не высовываться потом в окна. Огромные степные псы щелкали зубами в опасной близости от носов нерасчетливых зевак. Смелый солдат довольно жмурился и принимал на плечи дружественные похлопывания. Данилкин никогда не был этим смелым солдатом. Он наблюдал.

Ткань бытия не рвалась, хотя порой ощутимо потрескивала. Именно об этом думал Данилкин, когда перед строем дивизиона бился в истерике командир, требуя, чтобы на марше машины шли почти встык друг за другом. За каждой из них поднимался густой шлейф пыли, и за пару часов до этого построения один из водителей соседней части решил сократить непонятный ему пыльный виток предыдущего транспорта. Сократил. И слетел с полукилометрового склона сопки, превращая кузов машины с пехотинцами в тентованную костедробилку. И об этом же Данилкин думал, когда по всем частям дивизии водили странную процессию. Подтянутого офицера в черном — работника военной прокуратуры. Истерзанную седую безучастную женщину. Расхлестанного сытого солдата-увальня старослужащего и затянутого в новенькое хэбэ солдата молодого. Очередную часть строили, офицер открывал папку и зачитывал обвинительное заключение. Старослужащий тренировал молодых солдат. Заставлял раздеваться на время, «пока горит спичка». Тех, кто не успевал, бил. Одного бил слишком сильно. Убил. Остался его брат-близнец. Мать, которая уже не могла говорить, а могла только плакать, теперь сопровождала убийцу одного своего сына и уцелевшего второго сына по бесчисленным воинским частям в рамках воспитательной работы против дедовщины и неуставных отношений. Данилкин смотрел на происходящее и думал, что опасное потрескивание сущего нельзя остановить разговорами. Нужно смотреть. Не спускать с него глаз. И тогда, может быть, оно не порвется. Офицер захлопывал страшную папку,процессия удалялась, и армейская жизнь продолжалась прежним чередом. И Данилкин продолжал наблюдать за ней, прерывая наблюдения на ночной сон и думая еще и о том, что только общий идиотизм этой жизни порой позволяет странным образом не сойти с ума.

Командир отбывал в город улаживать свои вечно шатающиесясемейные дела. Прапорщики усердно сбывали сэкономленный бензин. Лейтенанты-двухгодичники шли охотиться на неведомую дичь с ветровым ружьем. Солдаты забирались на высокую гору с названием Кызыл Мазар и грабили могилу какого-то пророка, усыпанную трояками, пятерками и червонцами. Или отправлялись на ближайшую бахчу. Дежурный по части метался из стороны в сторону, улаживая перманентные неприятности и проблемы. Отнимал ветровое ружье, отпускал в степь выловленных странных ушастых ежей и заставлял личный состав гасить пылающий саксаул, из этого ружья и подожженный. Запрещал воровство из мусульманской святыни, опасаясь мести местных жителей. Будил крепко спящий караульный наряд парка. Ночи в степи были холодными. А когда задувал пыльный афганец, то и невыносимыми. Наряд, отчаявшись расщепить узловатые корни «железных» деревьев на дрова, растопить печь и согреться, снимал с головных частей ракет электрические чехлы, дружно в них зашнуровывался и блаженствовал в электротепле. Дежурный же, израсходовав месячный запас матерных слов, будил наряд, вбрасывая в палатку толовую шашку и с удивлением слушая ответный еще более густой мат. Данилкин наблюдал.

Но все заканчивалось. Военнослужащие трезвели и вспоминали о дисциплине. Боевые машины развертывались на учения, и вот уже начальник ракетных войск и артиллерии дивизии задумчиво шарил пальцем по карте, размышляя, выпустить ли учебную ракету в контрольный район или нет.

— Товарищ полковник! — с придыханием просил его комбат. — Давайте стрельнем! Там же нет ничего!

— Стрельнуть, оно конечно неплохо! — соглашался полковник. — Только кто его знает, а вдруг там какой-нибудь чабан отару пасет? Это ж тебе, дурья башка, не спортлото, а советская армия!

Данилкин с интересом прислушивался к перепалке, слегка сожалел о том, что выстрела так и не случилось, но думал, что лучше и не надо.

— А вот еще был случай, — с придыханием рассказывал лысый как коленка старослужащий Бондарев. — Проходили учения в Капъяре. Пускали учебную ракету. А баллистические ленты отстегнуть забыли. Ракета, конечно, полетела, но потащила за собой пусковую установку. По всему полигону. И расчет погиб, и куча народа.

— Хватит заливать, — морщился рядовой Головешкин. — Брехня. С лентами никакой пуск не пройдет.

— Зуб даю, — уверял Бондарев, зная, что проверить его невозможно.

— Лешка, — с уважением спрашивал его Данилкин. — А вот почему у тебя есть в военном билете карточка учета доз радиоактивного облучения, а у меня нету?

— Потому что дурень ты, Данилкин, — плевал в песок расстроенный Бондарев и уходил в сторону, почесывая лысый череп.

— Никакая армия человеку ума не прибавит! — ораторствовал перед строем месяцем позже капитан Иванов. — Если призвался дураком, значит дураком и уйдешь. Если выживешь, конечно. Вот самый яркий пример!

Он показывал рукой в оконечность строя, и вся часть начинала корчиться от хохота. Только что выписавшиеся из госпиталя, избежавшие дисбата только в силу физических законов природы, в строю стояли водители взвода обеспечения или, как говорил о них сам Иванов — чрезвычайно могучей организации. Пять человек, выделяющиеся неестественно розовыми безбровыми физиономиями. Обнаружив на артиллерийском складе плавающий в зимней луже бесхозный цинк с твердым порохом, они не придумали ничего лучшего, как водрузить его для просушки на костер, вокруг которого употребляли сухой паек. Что произошло с подсушенным порохом, явственно отпечаталось на их помолодевших лицах. Данилкина с ними не было.

Солдат Иванов вернулся из дисбата дослуживать последние полгода, когда Данилкин уже и сам ждал дембеля со дня на день. Ни для одного из призывов непутевый Иванов не был своим, поэтому часто сидел на бревнах за штабом в одиночестве. Однажды Данилкин подошел к нему и заметил, что на руке у Иванова кровоточащая язва.

— Что это? — спросил Данилкин.

— Марганцовка, — ответил Иванов. — Насыпаешь, мочишь и ждешь. Она съедает кожу. Лучше шрам, чем наколка. Наколки разные бывают. Понимаешь?

Данилкин кивнул, приглядываясь и запоминая.

— У тебя латуни случайно нет? — с надеждой спросил Иванов. — Мне через полгода домой. Под значки надо!

Данилкин поднял голову и посмотрел в небо. Отчего-то ему слышался смех. Сквозь слезы.

2018

Невозможно

Рядовой Сергеев ходил под себя. Нет, так-то он ходил ногами, но, когда ложился спать, писал на матрас. Поскольку Сергеев был молодым солдатом, это обстоятельство возмущало старослужащих. Собственно, никаких таких прав по сроку службы Сергеев не имел, поэтому использование собственной постели в качестве отхожего места выглядело некоторым образом самоуправством и вызовом. Сергееву попытались втолковать, что он не прав, но физической силы к нему никто не применял. Обмочившись, тот словно перевел себя в касту неприкасаемых.

Прапорщик мрачно выругался и потащил Сергеева в медсанчасть. Оттуда солдат, имевший уже затравленный и несчастный вид, вернулся с резиновым мешком, который ему следовало перед сном надевать на причинное место. Вечерами к его постели подходили сослуживцы и требовали показать устройство. Сергеев откидывал одеяло, и казарма оглашалась хохотом и улюлюканьем.

Сашка Малинин спал от Сергеева через тумбочку. Вдыхал запах мочи. Морщился. Иногда встречался с несчастным Сергеевым взглядом. Он и сам был молодым солдатом, лишь на полгода прослужил больше, чем его болезненный сосед. Просто в отличие от Сергеева умел гнуться. Выживали те, кто умел гнуться. Те, кто не гнулся, ломались. И превращались в руины. Или в скользкое расплывшееся месиво, как Сергеев. Другой вопрос, что согнувшиеся как будто частично переставали быть людьми и на втором году службы пытались вернуть себе утраченное, издеваясь над теми, кто занял их место.

Сергеев явно собирался выпасть из этой метаморфозы. В глазах у него, правда, светилась не только тоска или ужас. Где-то в глубине поблескивало злорадство. Или так Сашке казалось. Сергеев словно знал, что скоро все это закончится. Надо просто немного потерпеть, и для него мерзость и ужас продолжатся не два года, пусть даже второй год обещал быть ленивым и относительно спокойным, а всего лишь один месяц. Вскоре Сергеева увели. Наверное, комиссовали.

Рядовой Гусь напоминал обрюзгшего старичка. Бывают такие типажи, когда человек с юности, а то и с детства напоминает пожилого увальня. Но зато Гусь имел профессию газо-электро-сварщика. И, когда дивизион заканчивал строительство боксов для техники, Гуся отправили со сварочным аппаратом на его крышу. Под листами шифера и пластами рубероида тянулись тяжелые швеллеры. Конец одной из железных балок торчал на полметра в сторону. Гусю приказали его отрезать. Солдат нацепил на лицо маску, привычно захватил электрод и приступил к работе. Правда, оказалось, что на выступающей части швеллер и держался. Едва Гусь закончил работу, швеллер обрел свободу, вывернулся на нижележащей балке и полетел вниз с высоты порядка десяти метров. А выворачиваясь, коротким концом приподнял Гусева, пробил его головой шифер и рубероид и выбросил на крышу с ее наружной стороны. Никто особо не пострадал, не то что в соседней части, когда заливающие битумом крышу молодые солдаты друг за другом падали на бетонные плиты с той же высоты, поднимая без страховки снизу ведра с горячей смолой. Три человека шибанулись о камень, неизвестно еще, кто из них выжил, отделавшись переломами, а кто приказал долго жить. Гусь выжил. Так, всего лишь лишился на время чувств от удара или от переживаний. Прапорщик из медсанчасти похлопал его по щекам и послал всех нахрен. Гуся притащили в казарму и положили на кровать. Кто-то из шутников принес из штаба большую широкую печать с инвентарным номером и поставил ее Гусю на лоб. Все смеялись.

Через неделю начальник штаба построил дивизион на плацу и зачитал письма, которые другой молодой солдат — Сыроежкин, отправлял на родину. Письма пришли из особого отдела. В письмах Сыроежкин, который служил во взводе связи и ничем кроме как протиркой контактов на аккумуляторах не занимался, писал, что служит в Афгане и стреляет из стрингера. Там даже имелись рисунки похожие на те, что бывают в школьных тетрадках. Маленький солдатик, приладив на плечо что-то фантастическое и огромное, целился в пролетающий над ним самолет почему-то со свастикой на хвосте. Сыроежкин покатывался от хохота вместе со всеми. Только почему-то дергался при этом. И смеяться он продолжал, когда другие давно перестали. А потом и он куда-то исчез.

Рядовой Шинасыров был дневальным, когда прапорщик Егоров, что отдыхал за перегородкой на топчане, застрелился. Беда была в том, что весь дивизион находился на выезде. А Шинасыров, который плохо владел русским языком, стоял на тумбочке. Услышав выстрел, Шинасыров вздрогнул и трагическим шепотом прошептал:

— Товарис прапорсик?

Егоров не отозвался. Шинасыров подумал и повторил:

— Товарис прапорсик?

Егоров снова не отозвался, и Шинасыров повторял эту фразу до тех пор, пока не появился его сменщик. Потом Сашка Малинин заглядывал за перегородку. На стене слева осталось большое пятно крови и еще чего-то. Почему-то прапорщик застрелился, держа пистолет в левой руке. Пуля прошла навылет и выворотила содержание головы Егорова на стену.

Егорова никто не жалел, потому что тот был алкоголиком, даже сдавал кровь за деньги, вливая в себя вместо утраченной крови портвейн. А Шинасыров после того случая вовсе разучился говорить по-русски.

Когда дивизион вывезли на склады, где нужно было носить ящики с боеприпасами и еще что-то, Сашка Малинин приметил огромного кавказца, рост которого превышал два метра. Кавказца звали Саид, и он, хотя и сам был молодым солдатом, командовал другими молодыми солдатами. Те строили огромную выгребную яму. Глубина ее составляла не менее пяти метров. С учетом того, что длина ямы была метров тридцать, полковник, что затеял это строительство, явно рассчитывал, что она не заполнится никогда. Для укрепления грунта стены ямы были прикрыты опалубкой из разномастных досок, а в промежуток между ними молодые солдаты сбрасывали что ни попадя. Камни, арматуру, другие доски и не так уж много раствора с недостаточным количеством цемента и огромным количеством песка. Когда получившиеся стены сравнялись с уровнем земли и близилась пора накрывания выгребной ямы досками, одна из стен рухнула и придавила нескольких молодых солдат. Остальные молодые солдаты стояли по краям этой ямы и молча смотрели вниз.

Когда дивизион выехал весной на учения в Туркмению, Сашка Малинин поразился удивительной картине. Оплывшие туркменские горы покрывала нежная зелень, которая казалась живой. Вскоре выяснилось, что по ней ползли черепахи. Их было сотни или даже тысячи. Рядовой Колесников принялся их собирать. Набрав полный вещмешок, он начал их потрошить. Втыкал штык-нож прямо в голову, выковыривал содержимое панциря, потом распиливал его вдоль, выскребал и сушил. Когда дивизион вернулся в место расположения, Колесников стал делать из панцирей пепельницы. Прикручивал друг к другу обе части панциря, вывернув из наизнанку, и покрывал лаком. Пепельницы получались плохими, потому что лак от окурков чернел и плавился. Вдобавок они протухли. В конце концов Колесников их выбросил.

Вечером, когда часть строилась на проверку, Сашка Малинин складывал руки за спиной, и армянин Кеша по кличке Ара хихикал ему в спину, что однажды он не выдержит и положит в ладони Малинина собственный член. А малорослый сержант Супрун, только что прибывший из учебки, никак не мог прочитать список солдат, фамилии которых он еще не успел выучить. Наверное, и почерк, которым была заполнена книга проверки, оставлял желать лучшего. Добравшись до одной из фамилий, Супрун замер в ужасе. Солдаты, которые знали последовательность наизусть, косясь на дежурного офицера, начали шипеть, торопя сержанта, сколько можно стоять, спать пора! И наконец Супрун решился:

— Мудаков!

— Я! — машинально рявкнул старослужащий Чудаков, который уже измаялся ждать своей очереди.

Дивизион согнулся от смеха. А после отбоя Чудаков долго и обстоятельно избивал маленького Супруна в гладильной.

На очередных учениях солдаты поймали странных ушастых ежей. Посадили их в палатку и любовались на испуганных животных, пока те не сдохли.

В пыльном среднеазиатском городке все женщины ходили в легких шелковых штанах, которые высовывались из-под таких же шелковых платьев.

А виноград почему-то никто не собирал, и он высыхал прямо над головами, потому как у каждого дома были устроены решетки из жердей, по котором вились виноградные плети.

На рынке было полно торговцев, и однажды Малинин с приятелем стояли там минут тридцать с несчастными физиономиями, пока один из продавцов не разразился трехэтажной бранью, не швырнул в их сторону арбуз и не ушел прочь. Солдаты сожрали этот арбуз тут же, во дворе. А еще они жрали лепешки, которые падали на угли, и торговцы отдавали их бесплатно. А потом почему-то не отдали честь двум лейтенантам, и те остановили солдат, истребовали увольнительную и написали на ней, что прекращают увольнение охамевших бойцов.

А потом Сашка Малинин заболел желтухой. Его отвезли в госпиталь, заполненный огромными палатками-шатрами. Солдат там никто не лечил, только кормили пищей без соли и давали пить какую-то гадость. А вечерами по палаткам бродили представители сложившихся по национальным признакам землячеств и избивали тех, кто не смог сложиться в землячество. А потом у Сашки Малинина случилась температура за сорок и, ничего не соображая, он ворвался в больничный корпус, трясясь от жара. А юная медсестра, что собралась ему сделать укол, вдруг заверещала:

— У тебя вши!

И Малинин, пребывая в жару, ринулся на склад, выпросил комплект прошедшего санобработку белья и прямо тут же у колонки стал соскабливать с себя завшивевшее белье и мыться, обливаться холодной водой, удивляясь, что его жар не уменьшается, а увеличивается. А потом он все-таки попал под капельницу и как будто начал оживать.

А еще чуть позже кто-то бросил дрожжи в госпитальное дерьмо, оно вспенилось на жаре, и деревянные доски дрогнули и уплыли. Впрочем, недалеко.

А когда Сашка Малинин все-таки встал на ноги и, пошатываясь, вышел на солнце, он наткнулся на того самого двухметрового кавказца Саида со складов. Тот поймал маленького Малинина за шиворот и сунул ему в руку фляжку:

— Воды принеси. Бегом. Считаю до пятидесяти. Сорок восемь.

Сашка не побежал. Он больше не мог.

2024

Вещдок

— Кто сейчас возле улицы Ватутина? — неожиданно заорал из рации дежурный по городу.

— Четыреста третий, — немедленно отозвался Гришка Перепелкин.

— Срочно в пятый дом! — рявкнул дежурный. — Двенадцатая квартира. Разберитесь, то ли подрались там, то ли зарезали кого. У меня все на выезде, опергруппа будет через полчаса, не раньше.

Патрульный уазик послушно завернул на улицу Ватутина. Возле высокой двери уже притоптывал запыхавшийся постовой. Всякое развлечение ценно, особенно когда от тебя лично ничего не зависит. В чистом подъезде с удивительно высокими потолками гулко отзывался каждый шаг милицейских ботинок.

— Вот, блин, — сплюнул двухметровый сержант Бургомистров. — Директорские дома… Потолки за три метра! Воздух! А у нас в хрущовке, что в подъезде, что на кухне — ни шею, ни ноги не вытянуть, да и наплевано в каждом углу. Живут же люди.

Договорить Бургомистров не успел, наряд мигом взлетел на третий этаж и загрохотал кулаками по подозрительно изодранной двери. Открыли не сразу. Седая старуха с отсутствующим взглядом разомкнула щеколду и, не говоря ни слова, пошла по захламленному коридору куда-то вглубь квартиры. Перепелкин нервно прижал ладонью тяжелую кобуру и зашагал следом.

В небольшой комнате стоял дым и перекисший запах неопрятности и старости. Тряпичная люстра окрашивала глухие шторы, неуклюжую мебель, дешевые обои и усталые лица в желтый цвет. Сухой старик, лохматя корявой ладонью белоснежный венец волос и прихлопывая коричневую лысину, старательно сосал папироску. Старуха сидела напротив, строго выпрямившись и прижавшись к спинке неудобного стула. Стол бы заставлен бутылками, начатыми закусками, грязными тарелками. На засиженной кровати у противоположной стены хрипел мужчина лет пятидесяти.

— Что с ним? — пролепетал Перепелкин.

— А ничего, — бойко отозвался старик. — Совсем ничего. Ножиком я его. Скорую вызвал, правда, в милицию позвонил, все как надо. Ты работай, служба, я понимаю.

Перепелкин растерянно выдохнул, взглянул на недоуменно поднявшего брови Бурмистрова, шагнул к кровати. Грудь мужика нервно вздымалась, глаза были закрыты, и воздух вырывался с хрипом то ли из приоткрытого обескровленного рта, то ли из носа.

— Что делать-то? — беспомощно оглянулся Гришка.

— Ничего, — посоветовал опытный Бургомистров и вызвал по рации дежурного. — Похоже, труп у нас. Бытовуха.

— Следователь скоро будет, — с тоской отозвался дежурный. — Побудьте там пока, сейчас и скорая подъедет.

— Здесь скорая, — бодро отозвался из коридора парень в белом халате. — Так, что у нас? Смотри-ка, Семен. Трупак.

— Да, — протянул второй медик, водружая на свободный стул пухлый саквояж.

— Подождите, — не понял Гришка. — Он же дышит?

— Где же он дышит? — поморщился молодой врач, вытаскивая из ушей никелированные трубки. — Это, дорогой мой, не дыхание. Это агония.

— Агония? — осекся Гришка от страшного слова.

— Нож есть? — спросил врач.

— Да вон, на столе, — махнул рукой Гришка.

— Эх, — вздохнул врач, брезгливо сжал в кулаке грязный нож и разрезал майку на груди мужика. Недалеко от левого соска розовела короткая полоска.

— Хорошо попал, — кивнул Семен. — Прямо в сердце.Крови почти не вышло. Кто его так?

— А я, — бодро ответил старичок.

— За что же это? — поинтересовался врач.

— А за надо, — невесело хихикнул старик. — Он Настеньку мою обидел.

— А сколько тебе лет, отец? — удивленно прогудел Бургомистров, бросив взгляд на окаменевшую старуху.

— Да уж за восемьдесят, — дернулся старик, сунул дрожащую руку в карман и, ломая спички, попробовал возобновить потухшую папироску.

Больше старик не произнес ни слова. Ни когда в квартиру вошли злой и заспанный следователь и суетливый криминалист, ни когда убитый перестал хрипеть, и Бургомистрова отправили за понятыми. Следователь брезгливо сдвинул в сторону грязные тарелки, разгладил листок протокола.

— С Новым годом, значит, — пробормотал недовольно и кашлянул. — Слышишь? Дед. Ножик-то где?

Старик равнодушно кивнул на стол, следователь довольно просиял, поманил понятых, ухватил двумя пальцами тот самый нож, которым врач разрезал майку убитого, и опустил его в пакет криминалиста.

— Запоминай, Перепелкин, — поучающе объяснил он Гришке. — Перво-наперво изолируй орудие преступления. Это самое главное вещественное доказательство. Ну, а уж потом можешь заниматься всякой ерундой.

— Не заметут они врача? — поинтересовался Перепелкин, когда несколькими минутами позже наряд тащил вниз по ступеням убитого, ухватив за углы изжеванную простыню.

— Ты насчет отпечатков думаешь? — спросил Бургомистров. — Ни в жизнь. Ты что, не знаешь, что криминалист экспертизу не подписывает, пока подследственный не признается? Да и нет пальцев врача у них в картотеке.

— Ты бы повыше простыню держал, — поморщился Перепелкин. — Голова же по ступеням стучит.

— Поделом, — пробасил Бургомистров. — Нечего было Настеньку обижать.

Наряд тут же закатился в хохоте, едва не выронив труп.

2006

Коромысло

Ни одного дня Гришка Перепелкин не хотел быть гаишником. Другой вопрос, что он и милиционером не хотел быть и к факту собственного милицейского существования относился как к случайному и временному недоразумению, но дорожная служба казалась ему чем-то таким, откуда возврата не может быть вовсе. Объяснить это внутреннее убеждение Гришка себе самому даже и не пытался; то ли боялся, что полосатая палка ненароком приклеится к руке, то ли того, что придется ему исполнять в дорожной службе нечто такое, чего ни смыть, ни забыть не сможет он при всем желании. Впрочем никаких планов о превращении в гаишника Гришка не строил.

Однако многие сослуживцы Перепелкина смотрели на тот же самый вопрос несколько иначе. Некоторые всерьез прощупывали возможность соответствующего карьерного роста, прочие пока лишь допускали в адрес гаишников благожелательные подшучивания, к примеру, на тему прошения рядового дэпээсника о материальной помощи, результатом которого, как известно, стало вручение личного переносного знака предельно допустимой скорости в сорок километров. Смеяться по убеждению рассказчиков следовало надо самим фактом необходимости получения гаишником материальной помощи, что воспринималось как некий оксиморон. Гришка не знал этого слова, смеялся вместе со всеми и даже знавал некоторых гаишников по именам.

В сущности, и в дорожной, как и в патрульно-постовой службе работали те же самые почти его ровесники. Были они чуть старше, на мир смотрели чуть уверенней, смеялись громче, но также, как и все остальные, любили выпить и поговорить «за баб». Да уж как ни перетряхивай человеческое стадо, всегда найдется достаточное количество желающих стать стражниками, мытарями, надзирателями, пожарниками, милиционерами и гаишниками. Именно в таком разграничении — милиционерами и гаишниками, как отдельными категориями, несмотря на все попытки первых стать вторыми. Достаточно сказать о том, что жили гаишники обособленно и секреты служебного быта хранили свято, вследствие чего никто из постовых так толком и не мог сказать, сколько их придорожные коллеги собирают на дорогах дани, сколько оставляют себе и сколько отправляют наверх. Кое-что раскрывалось лишь изредка, когда кого-нибудь из владельцев чудодейственных жезлов ловили за нечистую руку, либо, что случалось так же редко, кто-то из них сам задерживал преступника или отыскивал угнанную машину. И все же одно дорожное происшествие стало известно всем. Еще бы, умолчать о таком было бы противно всякому человеческому естеству.

Случился этот казус ранним летним утром в некоей деревеньке Андреевка, которую на две ровные и длинные полуулицы рассекала трасса государственного значения. Бывают такие мгновения в разгар лета на среднерусской равнине, когда солнце еще только начинает выбираться из-за горизонта, но его свет опережает само светило на весь небосвод. Как раз в эти часы в низинах постепенно угасает короткий ночной туман, а ветерок мешает в себе языки прохлады и подступающего дневного зноя. В придорожных ямах выквакивают последние пожелания лягушки, уже в полный голос удивляются летнему утру сонные птицы, а на дорогах все еще нет ни одной машины, чтобы горячими шинами подсушить росу на асфальте. Впрочем, одна машина все-таки была. То ли со службы, то ли на службу по деревне неслышно катился гаишный жигуль. Встречались иногда и в то время отдельные представители разухабистого российского автопрома, звук двигателя которых можно было услышать, только прижав ухо к капоту. В салоне жигуля, как водится, расслаблено полулежали в неудобных креслах четыре гаишника, а в десятке метров перед машиной шествовало чудо.

Надо признаться, что Гришка Перепелкин не то чтобы верил в чудеса, но с очень большой надеждой рассчитывал на их присутствие в повседневной жизни. Сказать точнее, он даже был уверен, что рано или поздно чудо произойдет, поскольку в противном случае вся его жизнь грозила обратиться бессмысленной и безрадостной шуткой. Именно поэтому он с придыханием слушал доверительный рассказ знакомого гаишника о случившемся казусе, потому что чудом был не только приключившийся факт, но и сам этот рассказ, в котором нашлось место и поэзии, и восхищению, и красоте.

Перед машиной шествовала женщина. Точнее плыла. Легкое ситцевое платье просвечивалось низкими лучами заспанного солнца, поэтому шла она словно в прозрачной дымке. На плече ее лежала тугая, толщиной в руку, пшеничная коса. Из-под косы виднелась удивительно длинная и гладкая шея. От плеча к бедру изгибалась крепкая спина с безусловной талией. Подрагивали упругие бедра. Пришлепывая босыми пятками, плавно отмеряли серый асфальт потрясающей красоты ноги. Покачивались на коромысле влажные оцинкованные ведра.

Лишившиеся дара речи гаишники с открытыми ртами впитывали в себя каждое мгновение восхитительного действа, словно шла эта замечательная женщина не по асфальту, а по воде.

Наконец один из них, тот, что сидел справа от водителя, ошарашено мотнул головой, словно избавлялся от морока и наваждения, решительно засучил рукав кителя на правой руке и, сузив взгляд, кивнул коллеге. Водила чуть поддал газку, жигуль неслышно приблизился к деревенской мадонне, гаишник по пояс высунулся из опущенного окна и растопыренной ладонью коснулся колышущегося чуда.

Небесное создание нежным голоском произнесло: «Ой», вздрогнуло и испуганно развернулось. Только развернулось оно вместе с коромыслом, отчего ускорившееся по дуге одно из двух тяжелых ведер присадило гаишника по переносице, причинив ему мгновенные, но весьма серьезные телесные повреждения и окатив сластолюбца холодной колодезной водой.

На этом, собственно говоря, казус и завершился, о чем Перепелкин, узнавший историю из вторых рук, немало сожалел. Чего-то не хватило ему в произошедшем. Женщина практически не пострадала, исключая вынужденное обрызгивание из второго ведра, подтверждением чему послужили вовсе не ангельские громогласные реплики в адрес умчавшегося жигуля, а гаишник... Гаишник рассказал дома, что сломал нос в схватке с бандитами. И дома ему поверили. Приносите домой приличную зарплату, даже если это не вполне зарплата, и домочадцы будут верить каждому вашему слову. Им ведь чаще всего не слишком интересно, насколько честны ваши деньги.

Но не всегда.

2006

Находка

Ни до, ни после голые женщины Гришке не попадались. Точнее сказать, попадались, и даже регулярно, но при иных обстоятельствах и совсем по другому поводу. Именно поэтому и Гришка, и его долговязый напарник молодой милиционер Чернобровов оказались не готовы к неожиданной находке за куском крепостной стены древнего русского городка. Среди зарослей лопухов и бузины в каком-то десятке шагов от места стихийного народного облегчения и испражнения возлежала сошедшая с рубенсовских полотен дородная красавица. Издали она напоминала разомлевшую на майском солнцепеке гигантскую размороженную бройлерную курицу, вблизи — сытую безмятежную девушку средних лет не чуждую здоровому физическому труду и отдыху. Из всей одежды на ней сохранилась только юбка, обратившаяся в скрученный жгутом матерчатый пояс на мощных бедрах. Все остальные детали туалета аккуратно колыхались под теплым ветерком на окрестных лопухах. Особенно хорошо отзывались на воздушные потуги полуокружия огромного лифчика. Тут же стояла пустая бутылка водки и два стакана. Под одним из них лежал паспорт. Поверх бурьянной идиллии жужжали изумленные мухи. Только теперь Гришка понял оживленные взгляды мирных горожан, ожидающих отправления рейсового автобуса с обратной стороны крепостной стены.

Чувствуя упершийся в гланды неприятный комок, Гришка наклонился над телом, прислушался к легкому безмятежному храпотку и выудил из-под стакана документ.

— Местная? — с деланным равнодушием спросил Чернобровов, нервно засунув руки в карманы на максимальную глубину.

— Местная, — кивнул Гришка, разглядывая строгую фотографию добропорядочной селянки, отмеченную пропиской в поселке Пески.

— Что делать будем? — поинтересовался Чернобровов, рассеянно скользя взглядом по бесстыдной наготе.

— Ничего, — буркнул Гришка и тут же поправился. — Постереги тут. Я сейчас.

Лихорадочно соображая, что же делать, Гришка потрусил на автобусную остановку. До сего дня, кроме как пресекать мелкое хулиганство и собирать пьяных, ничем другим Гришке в его недолгой службе заниматься не приходилось. Правда, в первый же день самостоятельного патрулирования Гришка обнаружил во дворе местного кинотеатра пыльную кепку с пятном крови на подкладкеи даже вызвал опера, но славы это ему не принесло. Опер изучил кепку, согласился, что ее обладателя, вероятно, стукнули кирпичом по голове, размахнулся и запулил головной убор на крышу кинотеатра, заметив, что будь у него силенок побольше, он точно также забросил бы и исчезнувший труп хозяина кровяного пятна, а вслед за ним и безмозглого постового. Урок пошел впрок, Гришка снизил служебное рвение, надеясь, что сюрпризов в его биографии больше не предвидится. Надеялся он на это зря.

Все те же горожане восприняли вторичное появление на автобусной остановке взъерошенного милиционера более чем спокойно. Пока Гришка выглядывал следы ногтей на физиономиях или двусмысленный непорядок в одежде, мужчины срочно меняли выражения лиц на отсутствующие и равнодушные, женщины нахохливались и поджимали губы. Убедившись, что явных кровопийцев в толпе нет, Гришка вновь поднялся к стене и вызвал дежурного по городу. Рация захрипела и голосом капитана Щеглова выдала:

— Первый слушает.

— Первый, — нервно пробубнил в тангенту Гришка. — Это Перепелкин с автостанции. Я тут женщину голую нашел, что делать?

В эфире воцарилась пауза, в которую вместились и неслышные завистливые вздохи остальных нарядов, и предполагаемый ржач в дежурной части, и распускающийся пышным цветом будущий Гришкин позор.

— И ты еще спрашиваешь? — наконец, давясь от смеха, прохрипел Щеглов.

— Перепелкин! — почти сразу же прорычал в эфире голос замначальника отдела Кавуна. — Что с ней?

— Ничего, — промямлил Гришка. — Пьяная.

— Высылаю машину, — отчеканил Кавун. — Пока ничего не предпринимай, понятно? Ничего не предпринимай!

Гришке все было понятно. Насмешки всей роты, да и всего отдела назревали неотвратимо и обреченно. Проклиная всех и вся, Гришка вернулся к телу, вокруг которого Чернобровов успел уже порядком обломать кусты и вытоптать бурьян. В отдалении в засаленном пиджаке на голое тело, в мятых штанах и, несмотря на теплое солнце, валенках переминался с ноги на ногу старик.

— Я с проходной, — махнул он в сторону огороженного проволокой стойбища машин. — Наблюдал, можно сказать, весь процесс. Было насилие, врать не буду, было, только неопасное. А пострадавшие убежали уже, да. Тут с ней два мелких мужичка вроде меня упражнялись, только помоложе. Так не вышло у них ничего. Слабаки. Она и выпила почти все сама, и разделась, стало быть, сама, и морды им начистила тоже по собственной воле сразу, как от стакана оторвалась. Так и покатились с косогора. И то, куда с их калибром в этакую пропасть. Это ж все-таки женщина, а не шалава какая-нибудь. Женщина!

Рассуждения старичка пресек на удивление быстро подкативший экипаж медвытрезвителя. Двое привычных милиционеров — маленький и толстый Кузякин и высокий Петров шустро собрали разбросанную амуницию, отняли у Гришки паспорт, подхватили заохавшее и заматерившееся тело, забросили в машину и увезли. Именно Кузякин и спас Гришку от насмешек. На ночной развод он явился с огромным фингалом под левым глазом.

— Что это с тобой? — спросил Гришка.

— Отдача, — хмыкнул за недовольного Кузякина невозмутимый Петров. — Добычу твою по заднице шлепнул, она и развернулась с правой руки. И вот что удивительно, — продолжил Петров под поднимающийся хохот, — ноги у нее, можно сказать, не идут, голова ничего не соображает, а руки в полном порядке! Вот как?

2006

Обман зрения

Косте очень повезло в школе из-за смешной фамилии. Настолько смешной, что придумывать ему прозвище никто и не пытался. Ни одно прозвище не могло сравниться с его «second name» — Западня. Однажды, правда, учитель труда запамятовал, как зовут маленького и конопатого мальчика, в журнал заглянуть поленился и вызвал его к доске, выкликнув — Засада, но Костя не обиделся, да и взрыв хохота быстро приутих, поскольку «Западня» было все-таки гораздо круче, чем «Засада». Главным было не проболтаться, что деревенская бабушка иногда в сердцах называла Костю не Западней, по фамилии зятя, а заразой.

Жизнь у Кости была нормальной. В главном ему повезло — он родился, как все его уверяли едва ли ни с самого рождения, в самой прекрасной стране в мире, а с остальным можно было разобраться со временем. К примеру, с малолетства его угораздило оказаться в самом отсталом совхозе из возможных. В то время, как в телевизоре сеяли хлеба и хвастались небывалыми урожаями механизаторы и прочие труженики со счастливыми и румяными лицами, в реальной Костиной жизни эти самые механизаторы обычно валялись вдоль деревенской дороги в виде пьяных едва шевелящихся тел, а прочие труженики ругались матом или в очереди за мукой, или за керосином. И деревенская дорога тонула в непролазной грязи. А Костина мамка вкалывала на сельской фабрике в три смены, выпуская никому ненужные скатерти, и, когда Косте надо было покупать школьную форму, недовольно поджимала губы и долго шелестела какими-то мятыми желтоватыми бумажками.

Затем Костя попал в армию, и здесь он тоже немного не угадал. Часть, в которой он оказался, уж точно никогда бы не показали в программе «Служу Советскому Союзу». Два года пролетели как дурной сон, и выбрался из этого морока Костя без особых потерь только потому, что его старшие сослуживцы так потешались над чудной фамилией, что до откровенной издевки над рыжим бедолагой особо и не доходило. Да и много было в танковом полку молодых солдат кроме Кости, всегда удавалось или затеряться в толпе, или, как успел выучить Костя, «притвориться ветошью». Главным было другое, к концу второго года службы Костя всерьез усомнился, что у его страны имеется хотя бы местами боеспособная армия. То, что он видел, не годилось даже для игры в Зарницу. Хотя, возможно, все это было обманом зрения. Есть такое дело, как объяснил однажды Косте прапорщик Пылаев, нет ничего хуже, когда в часть прибудет проверяющий с обманом зрения. Такой проверяющий видит только плохое. Можно вылизать плац языком, траву покрасить в изумрудный цвет, скаты на автомобилях начистить ваксой, а он разглядит окурок в арыке, и вот, пожалуйста, ты уже худшая часть из всех. А то еще пуще, заставит технику заводить. Да ее легче руками из боксов выкатить, чем завести, пусть даже она на гусеницах! Вот такая засада, рядовой Западня.

Увольнялся Костя из армии с легким сердцем. Внутри него жила уверенность, что его непруха подходит к концу. Должен был сработать артиллерийский принцип — недолет, перелет, точно в цель. Он вернулся в родную деревню, познакомился с девушкой, приехавшей к бабушке на лето, влюбился, женился и уехал к молодой жене в небольшой подмосковный городок, где должен был начать новую жизнь. Профессии у Кости никакой не было, и по совету тестя он устроился в милицию.

В первый же день выхода на новую работу Косте не повезло. Он выбрался на перекресток, намереваясь тормознуть попутную машину, но на него налетел ветер и сдул с головы фуражку. Та завертелась в воздухе, попала под колесо проезжающего пятьдесят второго и обратилась в блин.

«Твою же мать!» — подумал Костя. Он выскочил на дорогу, поднял фуражку и обстучал ее об колено. Против ожидания она вновь стала напоминать в головной убор. Правда, черный блестящий козырек оторвался от околыша по краям, но, будучи заправленным на место, вполне мог потерпеть до нитки с иголкой.

— Как себя чувствуешь в форме? — застиг Костю врасплох вопросом капитан Драгунов — командир Костиной роты, что жил неподалеку и образовался у него за спиной непостижимым образом.

— Как чучело, — откровенно ляпнул Костя и не сразу понял, почему лицо Драгунова окаменело. Капитан не говоря больше ни слова, отправился на автобусную остановку, и Костя, напевая про себя песню «Наша служба и опасна и трудна», поплелся за ним. Ловить попутку в такой ситуации выглядело совсем уж бестактно.

Так началась служба Кости в милиции. И постепенно он начал понимать, что в его личном случае артиллерийский принцип не сработал, или же он заразился тем самым обманом зрения. То есть, милиция, частью которой он оказался, даже приблизительно не напоминала ту милицию, которую он видел по телевизору. А потом он в числе полусотни сослуживцев оказался на встрече с седым старичком, которого замполит представил как ветерана отдела внутренних дел. Старичок шамкал вставной челюстью и, странно скособочившись, вещал про то, чему был свидетелем. Рассказывал о том, как он попал в полк, что был отправлен в конце 1943 года в Тегеран, чтобы охранять и представлять «великого кормчего» на конференции глав правительств трех союзных государств — Советского Союза, Великобритании и США. К сожалению, вспомнить старичок ничего не смог, все, что осталось в его памяти, так это утомительная муштра, во время которой их заставляли маршировать, поднимая ногу на 90 градусов. И это не был обман зрения. Просто этот старичок, будучи совсем юным пареньком, не туда смотрел.

И внезапно Костя Западня все понял! Он должен свидетельствовать. Смотреть и запоминать. Не обращая внимания ни на обман зрения, ни на разъяснения или интерпретации важных персон. Все, что увидел, то и есть. А того, что не попалось на глаза, может было, а может и не было.

В милиции Костя продержался почти пять лет.Все это время он оглядывался, присматривался, замечал и запоминал все, что попадалось ему на глаза.

К примеру то, что у опера Канаева на бумажнике порнографическая фотография, на которой женщина делает минет, причем фотография явно сделала самим обладателем немалого детородного органа.

Что работники местного мясокомбината не уходят с работы без колбасы, и лучший способ поправить семейную продовольственную программу, это темным вечером выйти на зимнюю тропку, ползущую от мясокомбината по полю к городскому лечебно-трудовому профилакторию и дальше в микрорайон, и свистнуть в милицейский свисток. А потом, когда процессия тружеников мясомолочной промышленности проследует по своим делам, выудить из сугробов выброшенные колбасы и прочие мясные продукты.

А работникам столовой под рестораном, носящим название подмосковного городка, свистеть вовсе не следует, когда они направляются после работы домой с плотно набитыми сумками, поскольку кормят в этой столовой постовых милиционеров за 50 копеек, пусть даже каждый из них заставляет поднос несколькими блюдами и полными стаканами сметаны.

О том, что с работы в этом городке почти что никто с пустыми руками не уходит. И если с совхоза мужики тащили мешки комбикорма, то с того же станкостроительного несли все подряд, и, когда Костю привлекли к контролю над народной стежкой в местных «садах Мира», то изъятого оказалось столько, что пришлось вызывать грузовик.

Костя запоминал, с какой злостью милицейский кадровик отказал ему в разрешении поступить в высшую школу милиции, заявив, что это «не Западне решать, учиться ему или не учиться».

Запоминал, как наставник в обычной милицейской учебке врал о розыскных подвигах, проколовшись на описании собственной одежды, странным образом он вступал в схватку с вооруженными бандитами в одной куртке, а побеждал их совсем в другой.

Запоминал замороженные туши, что ему приходилось рубить на просоленном пне в той же учебке. Вряд ли они принадлежали кенгуру, скорее всего это были затянутые в марлю освежеванные когда-то овцы, но даты на бирках стояли какие-то неприличные и всюду было написано «Australia».

Запоминал смерть Андропова. Костя тогда был в учебке, их одели в черные дубленки и расставили вдоль автобусных остановок на трассе Внуково-Москва. Стоял жуткий мороз, рядом с ними прыгал с ноги на ногу кагэбешник в хлипком пальто, а мимо проносились эскорты. Кто там в них сидел? Маргарет Тэтчер? Буш старший? Еще кто-то? Толку было от замерзших ментов, ни оружия, ничего.

Костя фиксировал происходящее и порой начинал сомневаться в том, что это происходит на самом деле. Оперы, расследуя заявление хозяйки о пропавших гусях, не поленились, отыскали где-то гусиные лапы и налепили следов в сторону ближайшего водоема, уверяя старушку, что ее гуси сделали выбор в пользу вольной жизни. Хозяину пропавшего поросенка вернули чужого поросенка, меньше в два раза, объясняя, что тот исхудал в бегах. Пьяная девушка, пришедшая заявить об изнасиловании, отдалась настояниям милицейского водителя, который отвозил ее домой. Двое негодяев, грабившие таксофоны, оказались операми, которые должны были расследовать кражи из таксофонов. Хорошему оперу не повезло, потому что подозреваемый, которого он допрашивал, не выдержал методов дознания и умер. Борьба с пьянством вылилась в стометровые очереди и драки. Собака по кличке Кардан, живущая при милицейском гараже, спасла задержанного, забытого в лютый мороз в «собачнике» уазика, поскольку принялась лаять и все-таки вылаяла милицейский наряд, увлекшийся игрой в бильярд, из склада. Милиционеров точно также гоняют на картошку, как и обычных работяг, только отгулов им не дают, и они, порой не успев принять душ, отправляются во второй половине дня на службу. Сослуживец Кости потерял пистолет, и пока весь ОВД рыл снег, разыскивая пропажу, чуть в стороне оружие отыскал смышленый подросток и только чудом никого не убил. А потом этого сослуживца прямо в форме вышвырнули из электрички на полном ходу неизвестные бандиты.

Все это не могло быть обманом зрения. Просто само время, как сказал бы Костя не тогда, а лет через двадцать, распадалось на пикселы, и являлось к милиционеру Западне в виде ярких сюрреалистических картин.

Все закончилось внезапно. Костя уже получил звание младшего лейтенанта или, как говорили в отделе, микромайора и стажировался у того самого опера Канаева. Последний прославился несколькими раскрытыми преступлениями и дефилировал по микрорайону, раскинувшемуся на высоком берегу Оки, на красном запорожце с выражением нордической неотвратимости на лице. Костя слушал скупые рассказы Канаева о совершенных им подвигах, о том, что тот в юности был чемпионом по боксу Тульской области и прыгал с парашютом, из-за чего повредил спину, а то бы прыгал до сих пор, и никак не мог понять, как он раскрывает преступления? В чем секрет? В уликах, обнаруженных на месте? В работе тайной агентуры? В усердности и скрупулезности?

А потом был ограблен строительный вагончик. Пропала фуфайка и старые валенки. Костя еще удивился, что кто-то готов разменять старые валенки на собственную свободу, а Канаев просто начал вытаскивать всех, стоявших у него на учете, в опорный пункт милиции. Уже в тот же день они отыскали валенки. Нашли их на балконе подростка, который смотрел на явившихся к нему в дом ментов с ненавистью. А уже ближе к ночи, Костя, который подумывал, как бы отпросится у Канаева домой, зашел на опорный пункт и увидел, что опер не просто так допрашивает очередного подозреваемого. Он задает ему вопросы и постукивает его при этом по почкам пустой бутылкой. Не так, чтобы сильно, но достаточно, чтобы человек, над которым производилась эта операция, терял человеческий облик.

Нет, нельзя было сказать, что Костя в какой-то степени имел по этому поводу иллюзии. Он никогда не присутствовал при подобных сценах, но фигурой умолчания было то, что подобные методы применимы в отношении тех, кто вроде бы и так уже не был человеком. Против мразей и бандюков. Против ворья и убийц. Тем более, что фильм «Место встречи изменить нельзя» как раз прошел по всем экранам. Но этот человек выглядел точно также, как выглядел и сам Костя. Он ничем от него не отличался, разве что одет был получше, казался ростом повыше и в плечах пошире. И он уничтожался у Кости на глазах.

Наверное, что-то такое появилось в глазах у Кости, потому что Канаев зыркнул на него с отвращением и процедил сквозь зубы:

— Чего еще?

— Ничего, — ответил Костя и пошел прочь.

Вскоре он уволился. Тем более, что наступили новые времена, милиционерам раздали резиновые палки РП, которые расшифровывались, как «рычаг перестройки» и стали обучать, как разгонять массовые манифестации. В военкомате, куда Костя пришел, чтобы сообщить о перемене собственного статуса, ему сказали, что плевали на милицейские звания, и он никакой не младший лейтенант и не микромайор, а как был рядовым запаса, так им и остался. И это странным образом успокоило Костю. Страна кренилась, черпала бортами воду и другие жидкости, а он продолжал свидетельствовать.

Лет через пять или позже, когда Костя уже протирал локтями стол в городской администрации — не в смысле участия в управлении городом, а по случайному и недолгому совпадению, к нему в кабинет ворвался опер Канаев. Он чуть раздобрел, но все еще оставался таким же резким и злым.

— О! — заорал Канаев, оглядываясь на обескураженного гражданского, которому в коридоре выкручивал руки еще один мент. — Западня, мать твою! Ты мне и нужен! Вот, смотри, надо срочно подписать объяснительную, требуется закатать этого мерзавца, чтобы ему мало не показалось!

Костя пробежал взглядом по объяснительной и с недоумением посмотрел на Канаева:

— Подожди, Володь. Но я же этого не видел!

— Ты что? — опешил Канаев. — Ты мне не веришь?

— Верю, — поспешил объясниться Костя. — Но я этого не видел. То есть, получается, что я должен ради тебя соврать? Так что ли?

— Сука! — прошипел Канаев и, выходя из кабинетика, хлопнул дверью так, что стекло из окошка над нею выпало и разбилось.

Костя вытер пот со лба. Кажется, впервые в жизни он поступил правильно.

2024

Летунов и буква «Р»

Иван Летунов выучился говорить букву «Р» очень поздно, где-то лет в десять. Все уже настолько привыкли, что не по годам крупный мальчик произносит: «лыба, лак, кливой, лемень, лебята», — что давно перестали смеяться и даженаходили некоторое очарование в постоянстве одноклассника. Только учителя в школе старались реже вызывать Ивана к доске, потому что, стоило ему объявить, например: «Лелмонтов. Мцыли», — как класспоголовно падал от хохота, и вернуть течение урока в нормальное русло не было никакой возможности.

Чудо случилось летом. Несмотря на школьный возраст, Иван сидел в дворовой песочнице и играл в машинки. Во дворе стояла тишина.Слегка гомонили старушки у подъезда. Полуобнаженная дородная женщина с четвертого этажа выкликивала непослушного сына на пространстве радиусом в пять километров. Ревел поддомкраченный, с младенческих лет лишенный выхлопной трубы мопед. Выдавал пулеметные трели отбойный молоток, упорно взламывающий асфальт. И вдруг это произошло. Настойчивое и умиляющее «длын, длын, длын» в устах Ивана превратилось в строгое и уверенное «дрын, дрын, дрын».

Двор замер. Старушки встрепенулись. Женщина едва не вывалилась из окна. Мопед соскочил с домкрата. У отбойного молотка лопнул шланг.

— Дрын, дрын, дрын, — нерешительно повторил Иван сквозь свист улетучивающегося воздуха.

— Молодец»! — громко сказала женщина.

— Дрын, дрын, дрын, — более уверенно произнес Иван.

— Ну вот! — закричали старушки у подъезда.

— Дрын, дрын, дрын, — твердо и не раздумывая, зачастил Иван.

— Вот, блин, перец! — подтвердил вылезающий из-под упавшего мопеда подросток восемнадцати лет.

— Ура, — заорал Иван, заглушая оживший отбойный молоток.

— Рыба! Рак! Кривой! Ремень! Ребята! Рупор! Ракета! Рука! Радость! Мцыри! Рермонтов!

Двор замер вторично.

— Рубрь! – тревожно вымолвил Иван.

Старушки вернулись к прерванному разговору.

— Рюбовь. Коряска.

Женщина в окне вновь огласила окрестности протяжным криком.

— Рягушка. Масро. Корбаса, — заторопился Иван.

— Дрын! — взметнулся во дворе вопль вновь заведенного мопеда.

— Дрын, дрын, дрын! — в панике заорал Иван.

Все было тщетно.

Иван Летунов выучился говорить букву «Л» очень поздно, где-то лет в двадцать.

Впрочем, брехня все это.

Или нет…

2000

Летунов, дядя и калым

Дядя у Ивана Летунова был человеком строгим. В наследство от отца, покинувшего сына еще в его неразумном возрасте, Ивану достались только летчицкая фамилия и неподходящий к простоватому лицу лихой прищур карих глаз. Неторопливость, рассудительность и обстоятельность достались ему от дяди. Мечтательность от него же или, как говорила мамка, надуло ветром. Изъяснялся дядя исключительно присказками и притчами, особенно в те редкие дни, когда занимался воспитанием собственного племянника. Вероятно, именно с этой целью одним светлым субботним утром он разбудил Ивана, находящегося в переходном состоянии из подростковой глупости в юношескую бестолковость, и взял его с собой на калым. Калым, о чем смутно догадывался Иван, был понятием неоднозначным, но вроде бы ничего неприятного не сулил. Дядя решил научить племянника зарабатывать шальные деньги. Что такое шальные деньги Иван боялся даже предположить, поэтому всю дорогу донимал дядю расспросами.

— Дядь. А что мы будем делать?

— Работать.

— А как мы будем работать?

— Вот дойдем, тогда узнаешь. Работа любая в радость, лишь бы душа к ней лежала, да и деньги за нее платили.

Идти было неблизко, поэтому Иван отстал, наконец, от дяди и стал перебрасывать из одной части головы в другую это таинственное определение «шальные деньги», пытаясь угадать, какие такие шалости могут происходить из непонятного словосочетания, и чем шальные деньги отличаются от нормальных, но прояснить этот вопрос не успел.

— Здесь, — сказал дядя, остановившись у новенькой деревянной дачки на окраине их небольшого городка.

— О! Митрич! — отворил калитку хозяин. — Пришел? Ну что? Приступим?

— Приступить, конечно, можно, — началленивую фразу дядя, но не закончил, а только облизал губы.

— Понял! — метнулся хозяин куда-то в дом и вскоре вернулся с наполненным до краев стаканчиком водки.

— Понял, — согласился дядя, аккуратно взял стакан указательным и большим пальцами правой руки и опрокинул его во внезапно появившееся на месте рта бездонное отверстие.

— Ну что? — уже с нетерпением поинтересовался хозяин. — Приступим?

Дядя аккуратно вытер рот тыльной стороной ладони, неодобрительно посмотрел на заказчика, но опять согласился:

— Приступим.

И они приступили. Уже через пятнадцать минут Иван понял, что зарабатывать шальные деньги дело совсем не простое. Даже с учетом того, что вся работа заключалась в том, чтобы брать из кучи вагонки, насыпанной на полу дачного чердака, отдельные доски и прибивать их к стенам. Точнее, прибивал доски дядя, а Иван подавал гвозди, подтаскивал материал и отпиливал его по косой карандашной линии, черканутой дядей по предназначенному к удалению краю. По прошествии еще получаса Иван уже был в мыле, а дядя знай себе неторопливо постукивал молотком, время от времени протягивая назад руку то за гвоздем, то за доской, то за карандашом. Хозяин стоял тут же, ревниво наблюдая, как стены чердака приобретают благопристойный вид, и отлучалсякаждые полчаса на минуточку, чтобы принести дяде очередной стаканчик.

— Ты бы закусывал, Митрич! — жалобно попросил хозяин после четвертого стаканчика.

Дядя негодующе промычал что-то, но отвечать не стал, поскольку во рту у него были зажаты не менее десятка гвоздей, а рукой он опирался о стену, чтобы не упасть.

— Ты бы не спешил так, Митрич! — недовольно, но все еще жалобно попросил хозяин, подавая дяде пятый стаканчик.

— Поаккуратней бы! — снова пожаловался хозяин, глядя на результаты начальной стадии «калыма».

— Криво же! — вконец обиделся хозяин, пихая дяде очередную доску, вместо замешкавшегося Ивана.

— Да ладно! — неожиданно буркнул пьяным голосом дядя. — И так сойдет! Себе, что ли?

Оторопевший хозяин задохнулся от возмущения, и калым странным образом мгновенно завершился. Через пару минут и дядя, и Иван двинулись в обратный путь. Дядя шел молча, тяжело пошатываясь от выпитого. Иван, чувствуянекоторую неясность произошедшего и облегчение от столь скоротечного окончания калыма, плелся чуть сзади.

— Дядя! — спросил Иван дядю, когда половина обратного пути осталась за спиной. — А чего это он?

— Кто? — тяжело ворочая языком, переспросил дядя.

— Хозяин. Чем он недоволен-то? Чего орал-то?

— Да… — махнул рукой дядя. — Буржуй он! Гнида, одним словом. Не ровня он нам.

— А кто нам ровня? — спросил Иван.

— Кто нам ровня? — дядя остановился. — Работяги мы, племяш. Пролетарская косточка. Не всякая шушера там, а трудяги! А трудяге что надо? Чтоб работа была! Работа! Понимаешь? Работа! Но только, чтоб душа к ней лежала, а над душой никто не стоял! Понял? Чтоб никто!

— Понял, — ответил Иван и оглянулся. Где-то за вишневыми и яблоневыми кронами остался вместе с роящимися над ним шальными деньгами неосуществленный калым. Ноющая боль поселилась в икрах, саднил порезанный зубьями пилы палец, натружено побаливала спина. Мучительно хотелось быть буржуем. Работягой быть не хотелось. Не лежала душа.

2003

Летунов и искреннее соболезнование

Никто не застрахован от горя и от несчастья. Повезло одному, не повезет другому. Условный недолет или перелет в толпе — все равно попадание. И вот тут нужно быстро выбрать — либо помочь в меру сил и возможностей, либо исчезнуть и не путаться под ногами, причиняя собственной счастливой физиономией дополнительные страдания пострадавшим. Перед Летуновым такого выбора не стояло, потому как особого счастья на его лице никогда не наблюдалось. Но история, в которой ему пришлось проявить искреннее и деятельное соболезнование, имеет некоторое предисловие.

Когда Иван Летунов присмотрел, сговорился и взял в аренду небольшое помещение во дворе местной школы, у него в гостях появился не близкий, но давний знакомый Володька Спинкин. Володька прошелся вокруг здания, залез на крышу, хмыкнулпо поводу состояния кровли, одобрительно загудел, увидев гараж с въездом с тыльной стороны офиса, поинтересовался наличием телефона и изложил появившиеся у него соображения. Исходя из Володькиных мыслей, выходило, что летуновскому офису необходим ремонт кровли, остекление выбитых окон в подсобках, санузел, подъезд и так далее. А Спинкину не помешала бы вон та небольшая комнатка с условием проведения туда параллельного телефонного номера и использования ее под офис или представительство Володькиной строительной бригады.

Летунов внимательно посмотрел на Спинкина, поскольку знал, что еще со времен комсомольской юности тот зарекомендовал себя трепачом и показушником, но в целом предложение его устроило, поэтому он подумал еще пару дней для солидности и согласился.

Спинкин обрадовался, пожал Летунову руку и через день въехал в предоставленную ему комнату вместе с изрядным количеством шанцевого инструмента, сварочными баллонами, спецовками, ватными штанами, драными валенками и бушлатами. Кроме этого в окрестностях летуновского офиса поселились два десятка Володькиных трудяг, которые курили, плевались, ругались матом, а по получкам тут же пили, спали и отправляли естественные и неестественные надобности. Все это вместе ужасно воняло, поэтому Володькина бухгалтерша, крупная добрая женщина с короткой фамилией Рыбина как-то незаметно переселилась в кабинет к бухгалтеру Летунова, и последующие события вследствие летуновской мягкотелости окончательно вышли из-под его контроля.

В целом Спинкин оказался парнем неплохим, обязательства свои, пусть и из-под палки выполнял, имея всего один серьезный недостаток. Этим недостатком являлось патологическое вранье, к которому он обращался по поводу и без повода. То есть не только тогда, когда ложь во благо или во спасение лгущего, а и тогда, когда она была ничем не мотивирована и ничего кроме вреда принести не могла. Первым и прямым следствием этой лжи явились дополнительные (кроме присутствия членов Володькиной бригады) неприятности для офиса. Целыми днями в коридоре возле летуновского кабинета сидели Володькины заказчики, уверявшие Летунова, что Спинкин клятвенно пообещал с ними увидеться, и они ждут его именно здесь, так как он прибудет с минуты на минуту. В конце концов Летунов привык, что сам Спинкин в офисе практически не появляется, а если и появляется, то предварительно присылает кого-то из своих бойцов, временно твердо стоящего на ногах, либо просит добрую Рыбину посмотреть в коридоре, нет ли там кого из страждущих заказчиков и клиентов. К Спинкину стали относиться с юмором, а заказчикам, забредающим по указанному Спинкиным адресу, вежливо и терпеливо объясняли, что если Володька сказал, что будет в среду в два часа, то они должны иметь в виду, что точность посещения им назначенных встреч составляет плюс минус два дня. Заказчики сникали и отправлялись разыскивать Спинкина на объектах, а работникам летуновского офиса оставалось разбираться с обманываемыми Володькой его же рабочими, а также бесчисленными женами, любовницами и другими женщинами иногда совершенно экзотической наружности и поведения. Надо ли ко всему этому добавлять, что Спинкин любил выпить и обладал в свои тридцать с небольшим абсолютно седой шевелюрой и легкой нестираемой полуулыбкой на красном как бы обветренном лице?

Жизнь шла своим чередом и, однажды все-таки попавшись на удочку Спинкина, Летунов был уверен, что получил урок на всю жизнь. Случай этот был прост и огорчителен. Узнав, что Летунов организует на международный женский день выезд на не вполне оттаявшую природу для приготовления шашлыка и распития напитков московского винзавода, Спинкин внезапно предложил помощь в организации транспортных услуг.

— Да ну, тебя, Спинкин, — сказал Летунов. — Я лучше в автоколонне автобус закажу.

— Дурак! — горячо возразил Спинкин. — Зачем тебе автоколонна? У тебя же хроническая нехватка средств. Мне заказчик «Пазик» дает. Сядем как люди, торопить никто не будет, отдохнем и все абсолютно бесплатно!

— Да? — с сомнением посмотрел Летунов на Спинкина и согласился.

«Зачем ему врать? — подумал Летунов. — За язык я его не тянул, до выезда две недели, проконтролирую как-нибудь».

В течение двух недель Летунов напоминал Спинкину об обещанном ежедневно, в последний день раза четыре. В конце концов, Спинкин расхохотался и успокоил его тем, что принес собственноручно шампуры и сказал, чтобы все были готовы, завтра в десять часов утра выезд.

Автобуса не было ни в десять, ни в одиннадцать, ни в двенадцать. Чувствуя себя на глазах у полутора десятков обиженных женщин, включая Рыбину, полным идиотом, Летунов развел костер прямо в недоремонтированном Спинкиным гараже, вынес столы, завел музыку, откупорил вино и поклялся никогда и ни за что в жизни не иметь с Володькой Спинкиным никаких общих дел, проектов и даже замыслов.

Спинкин, как ни в чем не бывало, появился через неделю, удивился, что автобуса не было, развел руками, приготовился оправдываться, но Летунов его слушать не стал. Он уже знал, что никакого заказчика с «Пазиком» у Спинкина никогда не было, автобус он и не думал заказывать, место в лесу, как обещал, не готовил, и все, что он скажет, будет очередной и бессовестной ложью. Не желая понуждать удивительного человека Спинкина к очередному вранью, Летунов молча похлопал его по плечу и задумчиво прошел в свой кабинет, чтобы предаться размышлениям о неисповедимости человеческого существования и неразгаданности замысла Творца.

Прошел месяц, другой. Спинкин был занят собственными проблемами, в офисе не появлялся,дополнительных поводов поминать его недобрым словом не давал. Произошедшее начало забываться, на дворе стоял май. Дела шли не то чтобы очень хорошо, но поводов для слез явно не было.

— Что случилось? — спросил Летунов, увидев помрачневшее лицо своей главной бухгалтерши и слезы на щеках Рыбиной.

— Зойка померла, — сказала бухгалтерша.

Рыбина зарыдала и говорить не смогла.

— Какая еще Зойка? — не понял Летунов, лихорадочно перебирая в голове известных ему Зоек и не находя ни одной.

— Какая, какая, — разозлилась бухгалтерша. — Гражданская жена Спинкина, вот какая. Рыжая такая, с веснушками. Помните?

С трудом понимая разницу между гражданской женой, просто женой и остальными женщинами Спинкина, Летунов вспомнил Зойку. Действительно приходила как-то в поисках Володьки огненно-рыжая и конопатая женщина, увидев которую, Летунов окончательно уверился в мысли, что есть еще женщины, попав на необитаемый остров с которыми, мужчина немедленно бросится в бушующие волны и к собственному облегчению погибнет.

— От чего же она умерла? — осторожно спросил Летунов, пытаясь проникнуться тяжестью утраты и с трудом отгоняя мысль, что Спинкин наконец получил то, что он и заслуживал.

— Разбилась в аварии! — в голос завопила Рыбина, демонстрируя поразительную женскую чувствительность.

— Бригада уже на венки собирает, — сообщила бухгалтерша. — На Спинкине лица нет, поехал машину заказывать, завтра похороны.

Летунову стало неловко за собственную душевную окаменелость, он засуетился, выделил требуемую сумму, отправил завхоза Серегу за венком и попытался выяснить адрес, по которому проживал в тот момент несчастный Спинкин. Сделать это оказалось почти невозможно. Но почти невозможно и невозможно это два совершенно разных понятия. Предположив, что основной слабостью Спинкина кроме вранья является женский пол, с помощью безутешной Рыбиной Летунов выяснил телефоны нескольких его знакомых, созвонился с ними и получил достаточно точные координаты Спинкина. Сделать это было тем более легко, что, судя по тону, с которым женщины отвечали на Летуновские вопросы, все они в большей или меньшей степени были злы на Спинкина, и постигшее его несчастье доставляло им истинное удовлетворение. Так или иначе, но в день похорон с некоторым вероятным опозданием, а именно почти в двенадцать часов Летунов вместе с завхозом Серегой с траурными лицами и венком наперевес стояли у входа в квартиру Спинкина.

Дверь открыла Зойка.

Наступила пауза. Зойка непонимающе смотрела на венок. Летунов натужно прокашливался, а Серега не сломался от хохота только потому, что никак не мог закрыть рот, открытый от удивления.

— Вам кого? — спросила удивленная Зойка.

— Володю Спинкина можно? — наконец прокашлявшись, спросил Летунов.

— Сейчас, — сказала Зойка и ушла.

Летунов вопросительно посмотрел на Серегу, тот развел руками и, отдышавшись, сообщил, что вся Спинкинская бригада уже с утра поминает Зойку, и она сейчас, по идее, должна страдать от страшной икоты по этому поводу. В коридоре послышало: «Шу, шу, шу», и в дверях появился уже подготовленный Спинкин. У него было наскоро замотано полотенцем горло, широко открытые честные глаза и имитация почти полной потери голоса. Свистящим шепотом под недреманным оком ничуть не икающей Зойки Спинкин объяснил, что эта Рыбина все перепутала, что погибла вовсе не Зойка, а ее двоюродная сестра. После этого он сообщил, что сам он к сожалению приболел, но сейчас, конечно же, едет на кладбище, и если они его подождут и довезут, то поедет вместе с ними.

Летунов понимающе кивнул и, взяв за локоть пытающегося что-то сказать Серегу, пошел вниз по лестнице.

— Да он сейчас через окно или на другую сторону дома выйдет, и поминай, как звали! — возмутился Серега.

— Ничего, — не согласился Летунов. — Никуда он не денется. Если это роль, то она должна быть сыграна до конца.

Спинкин появился через пару минут, открыл дверь, зашуршал Зойкиным венком на заднем сиденье, и они тронулись. До кладбища ехали молча. Спинкин все время курил, запуская через опущенное стекло в старенький Москвич теплый майский воздух, Серега таинственно улыбался, а Летунов следил за дорогой. В голове была какая-то пустота. Как и всегда, когда действительность выкидывала что-то необъяснимое и загадочное до такой степени, что понять происходящее не было никакой возможности, а уж с учетом способностей рядового человеческого разума и подавно.

На кладбище было малолюдно. Три бабушки продавали на входе пластмассовые цветы. Несколько человек ухаживали за могилами. Возле кладбищенской сторожки разгружали гранитные блоки. Спинкин вылез из машины и, сказав, что сейчас посмотрит, что за дела, пошел по дорожке вглубь.

Летунов тупо смотрел ему в спину, удивляясь непробиваемости этого человека, а Серега плюнул, открыл дверь и перебежками, между памятниками последовал за Володькой. Он вернулся почти сразу, торжествующе поклонился Летунову и сказал, что Спинкин на другой конец кладбища к свежим захоронениям не пошел, а сидит возле могилы начальника городского ОВД и курит.

Спинкин вернулся через минут пять, подошел к машине, развел руками и, забыв изображать хрип, сказал, что они опоздали, сестру похоронили, и все уже ушли. Летунов вышел из машины, достал венок, торжественно поставил его у ног Спинкина, поправил ленточку с надписью «От безутешных друзей и сослуживцев», сел в машину и уехал.

На следующий день Спинкин как ни в чем не бывало явился на работу.

2003

Летунов и Дед Мороз

От прошлой новогодней карьеры, которая рано или поздно случается у всякого, у Летунова остались только два ярких воспоминания. Первым был осторожный, но громкий шепот маленького ребенка, вызвавший дикий хохот всего детского сада вместе с родителями и педагогическим персоналом: «Дед Мороз в джинсах!» Вторым было пешее путешествие по праздничному городу, в котором Летунов и его приятель в костюмах Дедов Морозов раздавали встречающимся детям горстями дешевые конфеты.

Все это произошло довольно давно. Собственные летуновские дети подросли, и, не рискуя быть узнанным и разоблаченным, он подрядил на роль Деда Мороза молодого и расторопного завхоза Серегу. Выбор оказался не слишком удачным. Худой и белокурый Серега в школе когда-то учился плохо, поэтому присказки и припевки учить отказался наотрез, объяснив, что это напрасная трата времени, так как он в жизни ни одного стиха не выучил, ни одного правила не запомнил.

— Не боись, шеф, — успокоил Летунова Серега. — Контакт будет налажен. Дети — все равно как взрослые. «Люси-пуси» не прокатит — это неуважение к маленькому человеку. С ними надо как с серьезными людьми. Поговорить, подарок в руки и елочка зажгись. Понял?

Летунов понял, расстроился, но махнул рукой. В женском коллективе выбирать особенно было не из кого. Главное — подарки удались на совесть. В праздничных пакетах поблескивали только что появившиеся, еще не распробованные, поэтому являющиеся предметом мечты — «Киндер-сюрприз», «Марс», «Сникерс» и другие запредельные сладости.

В назначенный день Летунов завел раздолбанный «Москвич», Серега нарядился в костюм Деда Мороза и бросил на сиденье мешок с подарками. Они заехали за Снегурочкой, которой согласилась поработать самая юная швея из летуновского цеха, и отправились по адресам.

Происходило все плавно и по порядку. Дед Мороз стучал или звонил в дверь, заходил, отыскивал,как правило, маленького и испуганного ребенка, тормошил его, о чем-то спрашивал, осматривал игрушки, слушал стишок или песенку и проходил на кухню, где раскрасневшиеся родители наливали ему шкалик водочки. Снегурочка отдавала подарок, краснела, отмалчивалась, от сухого не отказывалась, но прихлебывала по полрюмочки. Летунов стоял в дверях, символизируя молчаливое присутствие возглавляемой им фирмы и, как находящийся за рулем, принимал только устные благодарности и новогодние пожелания родителей.

Дело шло к вечеру, выйдя из очередного дома и отбившись от неорганизованной уличной ребятни, вся компания уселась в машину и выехала на главную городскую улицу.

— Шеф, — пьяным голосом промямлил Серега, — а можно я в костюме домой пойду? Жену поздравлю? Тещу?

— Можно, — устало, но довольно ответил Летунов, напитавшийся за день положительных эмоций. — Вика, что там у нас? Всех объехали? А то, может, запасной подарок Серегиной теще подарим? Или жене?

— Тут еще написано «Спинкин», и адрес указан, — заплетающимся языком ответила с заднего сиденья Снегурочка.

— Еще не хватало, Спинкина поздравлять! — возмутился Серега.

— Подожди, — почесал лоб Летунов. — Чуть не забыл. Мне же Рыбина, бухгалтер его говорила. У него же теперь ребенок есть.

— Какой ребенок? — не понял Серега. — Мало ли кто у него есть? Он еще неизвестно помнит ли всех по именам, а нам их разыскивать и поздравлять?

— Подожди ты, — остановил машину Летунов. — Это сын его последней, новой жены. Которая из парикмахерской.

— Надо говорить крайней, а не последней, — поправила, заикаясь, Вика.

— Неважно, — отмахнулся Летунов. — Помнишь, он приводил ее две недели назад знакомиться? Ребенок Спинкину вроде как неродной, но поздравить пацана надо. Эй, Снегурочка, адрес какой?

— Улица Ленина, у фотоателье, — с трудом встрепенулась Вика.

— Поехали, — сказал Летунов.

На улице Ленина их не ждали. Видимо, Спинкин со своей новой женой отправился в свадебное путешествие по городу, а ее «старый» ребенок остался коротать предновогоднее время вместе с бабушкой и дедушкой. Летунов заглянул в комнату и увидел мальчика лет семи, который печально сидел на кровати с перевязанным горлом и играл в какие-то немудрящие игрушки.

— Что с ним? — шепотом спросил Летунов деда.

— Ангина.

— Как зовут?

— Коля.

— Ну что, будем поздравлять?

— Ой, да мы не готовились! — всплеснула руками бабка. — Он же не ждет! Да и не знает ничего!

— А мать его разве не предупредила?

— А ну ее! — махнул рукой расстроенный дед.

— А он не испугается? — заволновалась бабка.

— Не должен, — шепотом уверил их Летунов. — У нас Дед Мороз добрый, главное, чтобы не упал.

Дед посмотрел на замершего в прихожей Серегу и, с сомнением покачав головой, вторично махнул рукой:

— Ладно. Валяйте!

Вика позвонила в дверь.

Дед, бабка и Летунов прижались к стене. Серега вошел в комнату и, включив электрический фонарик, примотанный изолентой к посоху, громко сказал:

— Здравствуй, мальчик Коля. Я Дед Мороз! Где у тебя елка?

В следующую секунду произошло то, при воспоминании о чем у Летунова всю его последующую жизнь будет перехватывать дыхание и щемить в горле. Мальчик поднял голову. Замер. Широко открыл глаза. Вскочил с кровати. Бросился к Сереге и, намертво обхватив его за ноги, всем телом прижался и замер. И, казалось, что никакая сила на свете не способна оторвать маленького человека от неожиданно сбывшейся сказки.

Наступила пауза. Потер переносицу Летунов. Уткнулась в рукав бабка. Согнулся и тихо ушел на кухню дед. Зашмыгала носом Снегурочка Вика. Дед Мороз Серега стоял, не дыша и, наверное, тоже плакал. Разве увидишь за бородою?

Они ехали домой молча. Трезвые и печальные. Молча вылез из машины и ушел домой Серега. Выпорхнула и убежала Вика. Летунов поставил машину на стоянку, пришел в пустую квартиру и впервые за несколько лет напился до отключки. А что было делать?

2003

Летунов, лом, мотор и безотцовщина

1

Существуют разные теории невезения. Согласно одним из них невезение, также как и везение, она же удача — вещи непредсказуемые. То есть, выпадающие по закону вероятности каждому в разных, порой весьма неожиданных пропорциях. Согласно другим представлениям — всякому отмерено примерно одинаковое количество выигрышей и проигрышей, и их среднеарифметическое — категория непреодолимая. Так что, если ты получил удовлетворение выше среднестатистического, готовься к облому в точно такой же степени, если не сильнее. Третьи считают, что, несмотря на волю случая и постоянный элемент негативизма в окружающем пространстве, невезение штука временная и преодолеваемая, а удача постоянная и приручаемая. Верят, так сказать, в силу человеческого гения и в то, что упорство и труд все перетрут. Наконец, еще одна группа потребителей счастья уверена, что невезение, так же как и везение, сродни деньгам. То есть, нюансы бытия прикармливаются и идут к себе подобным. Удачливому — еще удачи, а невезучему — невезение. По полной программе.

Иван Летунов колебался между третьими и четвертыми. Хотя когда-то относился, безусловно, к категории вторых. То есть, верил, что счастья ему назначено столько, сколько назначено, и даже лотерейных билетов не покупал, чтобы назначенное счастье не спугнуть и не растратить на пустяки. Это не помешало ему несколько раз неудачно вступить в брак и совершить множество других ошибок, каждая из которых впоследствии потребовала мучительных усилий по ее исправлению. Одна из них была особенно неприятна. Выезжая из переулка на главную дорогу микрорайона, он посмотрел налево и не почувствовал, что пустынная дорога предвещает серьезную опасность. Эта опасность не заставила себя ждать в виде ржавой копейки, наполненной пьяными отморозками в сопровождении их боевых подруг (было время на заре капитализма в России, когда бандиты катались на копейках). Разогнанная до предела возможной копеечной скорости машина вылетела неизвестно откуда и снесла передок Летуновского пикапчика до самой кабины. Летунов впал в состояние грогги, а копейка пролетела еще не менее пятидесяти метров и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, исторгла из себя толпу бандитских шестерок. Именно ржавость копейки и пьяное состояние ее пассажиров позволило всем участникам трагического события обойтись без физических травм. Машина смялась на четверть и смягчила удар. Последовавшие затем разборки надолго испортили Летунову настроение и подорвали его и без того сомнительное финансовое благополучие ровно на год, а может быть и навсегда. Во всяком случае, перевели Летунова из умеренных оптимистов, то есть, по выше указанной классификации из третьей категории, в число безнадежных пессимистов, иначе говоря, в категорию номер четыре.

Но надо было жить. Жить, чтобы работать и зарабатывать деньги. А работать и зарабатывать деньги, чтобы жить. А жить, чтобы… короче вот такая циклическая переадресация. Тем более что некоторое количество отдаленных, но любимых детей требовало хотя бы минимальной финансовой поддержки. Летунов написал на торпеде подлатанного гаражным мастером пикапа сумму понесенного ущерба, а по тем сумасшедшим дням смены общественных формаций она составила без малого десять миллионов тех рублей, и перед каждым выездом и каждым перекрестком обращал внимание на это число. Помогло на первое время. А там закрутился новый маленький бизнес и стало не до сантиментов. Летунов вновь попытался перейти в категорию третьих.

Не получилось. Он не мог переделать сам себя. Наверное, он был создан для чего-то другого. К тому же в случившихся с ним передрягах он утратил секрет удачи. Забыл ее позывной. Или и не знал его. Вот и сегодня он стоял возле запыленного цементной пылью офиса и с обреченным видом держал в руках лом. Рядом стоял завхоз его фирмы по имени Серега, тоже человек не последний (так как в фирме работало больше двух человек) и тоже держал в руках лом. Надеюсь, вы не будете спорить, что лом в руках завхоза это еще куда ни шло, но лом в руках директора, это, как говорится, ни в какие ворота.

2

— Уйду я от тебя, Иван Алексеевич, — сказалСерега, поднимая и без энтузиазма опуская лом на слой двадцатилетнего бетона, обнаруженный им под окружающим офис асфальтом.

— Куда ж это ты уйдешь? — спросил его безо всякого видимого интереса Летунов, в свою очередь поднимая лом и опуская его на бетон, на котором от удара образовалась очередная белая точка. Сколов и обломков как всегда не последовало.

— А какая разница? — переспросил Серега, снова поднимая и опуская лом. — Прямо сейчас и уйду, подходящий случай, по-моему.

— Чем же он подходящий? — с трудом нанося удар, вновь спросил Летунов своего завхоза. — Да и как ты уйдешь? А отработка? КЗОТ еще никто не отменял.

Лом у Летунова был раза в два тяжелее, но в отличие от лома Сереги он был гладким, а не ребристым, не отскакивал и не пружинил при ударе.

— А чего мне КЗОТ? Я бюллетень возьму. Смотри!

Серега сорвал с руки продранную брезентовую рукавицу.

— Я скоро до кости ладонь сотру. Да я с такими ладонями даже подпись на заявлении о расчете поставить не смогу!

— Тем более, зачем тебе увольняться? — не согласился Летунов. — Да и как я смогу тебя уволить без заявления?

— Ничего, — продолжал настаивать Серега, выполняя очередной «звяк» своим самодельным ломиком. — Жена напишет. Не такие я тут деньги получаю, чтобы меня в качестве отбойного молотка использовать.

Испорченный электрический отбойный молоток лежал тут же рядом на скромной кучке вывороченного щебня, объясняя угасший Серегин оптимизм иутраченные радужные надежды на скорое исправление неисправности.

— Ладно, — скрепя сердцем согласился Летунов. — Вот тебе купюра, — он порылся в кармане и достал одну из утаенных от налоговых органов бумажек, — дуй на трассу или звони в водоканал, теплосеть. Давай сюда дизельную тарахтелку с отбойным молотком. Если помогут, заплачу вдвое. И шевелись, бога душу мать, водопроводчики уже с обеда будут, а мы дыру сантиметров в десять только продолбили!

Серега, осчастливленный отлучением от лома, помчался к трассе, а Летунов сел на бордюр и закурил привычную с давно уже забытой армии «Приму». Авария внешне была несерьезной. Подумаешь, водопроводная труба прохудилась. Но эта несерьезная авариягрозила окончательно разорить дышащую на ладан фирму. В подвальчике, находящимся под летуновским офисом, был устроен маленький цех, где с полдюжины бывших работниц умственного труда кроили и сшивали на приспособленных для этого подольских швейных машинках кожаные куртки. Вот эти-то куртки, которые, особенно с учетом их сомнительного качества, продать в жаркое и солнечное лето было практически невозможно, и служили в последнее время главной Летуновской болью и заботой. Бесчисленные проверяющие, начиная от вечно голодного и нуждающегося представителя пожарной инспекции и заканчивая городскими комиссиями, по разным поводам шли в его офис как доярки на дневную дойку, и отбиться от них не было никакой возможности. Точнее можно было, но для этого надо было иметь очень много денег, а денег у Летунова не водилось. Их даже не хватало, чтобы закупить достаточно качественного сырья, и куртки ему приходилось шить из того безобразия, которое удавалось достать на кожзаводе в Москве в районе Павелецкого вокзала. Изготовленные из этого сырья куртки надевались со скрипом, весили, как кирзовые сапоги после долгого хождения по лужам и раскупались плохо. Таким образом, не имея возможности заплатить отступные, Летунов пытался соблюдать законы, но именно это-то с каждым отработанным днем более всего и приближало его к краху, поскольку возмущало проверяющих и побуждало их относиться к летуновскому бизнесу придирчиво и беспощадно.

Сейчас он с тоской смотрел в спину убегающего Сереги, который, как Летунов понимал, конечно его покинет, как покинул бы всякий нормальный человек, и вспоминал пережитую зиму. Не менее трех раз ему приходилось вызывать бригаду из теплосети и ремонтировать то отопление, то канализацию. При очередной раскопке удивительным образом быстро изнашивающихся труб бригада копнула глубже, чем надо, и перебила толстенную чугунную магистральную трубу. К делу облегчения участи жильцов стоявшей напротив девятиэтажки пришлось привлекать водоканал. Серега прыгал с обмороженными пальцами вокругглубокой канавы, где колдовали морозоустойчивые сварщики и чеканщики, а Летунов отслюнивал купюры из своего и так не раздутого кошелька. И вот теперь в разгар лета сначала вода исчезла в кране, затем пробилась сквозь грунт и фундамент и хлынула на пол в подвал. Электрооборудование пришлось отключить, машинки встали. Сливной бачок сливать перестал, и, значит, санузел в офисе временно прекратил существование. Согласно старым схемам арендованного Летуновым у соседней школы подсобного помещения вторичная труба с холодной водой пересекала задний двор школы на глубине полтора метра и имеламетров тридцать длины. Не бог весть, какая проблема. На деле все оказалось гораздо сложнее. В процессе контрольного простукивания почвы выяснилось, что по непонятным и загадочным причинам двадцать лет назад устроители заднего школьного двора покрыли его бетоном толщиной до трети метра, причем отличного качества. За объемы им тогда платили, что ли?

3

— Иван Алексеевич!

Спотыкаясь и еще издали сияя восторженной улыбкой, школьный двор пересекал Серега.

— Ну и что? — спросил с надеждой в голосе Летунов, бросая лом и вновь закуривая.

— Есть экскаватор!

— Бетон же!

— Говорит, что попробует, заодно и прокопает? А?

— Насколько сговорился?

— Раза в три придется увеличить.

Летунов поморщился, потом снял с ладоней, покрытых лопнувшими кровяными мозолями, рукавицы, расправил застывшие плечи и махнул рукой:

— Валяй.

Во двор уже въезжал четырехколесный монстр. Из маленькой кабинки выскочил бодренький мужичок, поздоровался и,оглянувшись по сторонам, поинтересовался:

— Где будем копать?

— Вон там! — махнул рукой Серега, — Вон от той кучки щебенки и до школы. Глубина полтора метра. До трубы.

Мужичок подошел к выдолбленному за половину дня работы отверстию в бетоне, опустил в него руку, потрогал, попытался отколупнуть камень. Летунов и Серега тоже присели на корточки.

— Бетон, — сказал мужичок.

— Конечно, — подтвердил Серега.

— Как водится, — согласился Летунов.

— Зачем здесь бетон? — спросил мужичок.

— Для прочности, — сказал Летунов.

— Или от грязи, — вслух подумал Серега.

— Хороший бетон, — сказал мужичок.

— На танках можно ездить, — похвалился Летунов.

— Во! — показал окровавленные ладони Серега.

— И много тут его? – спросил мужичок.

— Кого? – спросил Серега.

— Бетона, кого? — посмотрел с недоумением на Серегу мужичок.

— Много, — повинился Серега.

— До самой школы залито, — подтвердил Летунов.

— И под всем асфальтом?

— И под всем асфальтом.

— И под газоном?

— И под газоном.

— Много, — согласился мужичок.

— Ну, так и сумма… — развел руками Летунов.

— Однако добавить надо, — почесал голову мужичок, — это ж тебе не дорожные даже плиты, это ж монолит.

— Сколько добавить? — печально спросил Летунов, прикидывая свои возможности.

— Еще в половину, не меньше, — решился мужичок.

— И сколько это получается? — спросил Летунов.

— Вот он знает, — кивнул на притихшего Серегу экскаваторщик.

Летунов вопросительно посмотрел на Серегу. Тот засуетился, вскочил и согласно замахал руками:

— А что делать? Подыхать тут что ли? Одно же дело делаем, Иван Алексеевич!

Летунов расстроено махнул рукой, и мужичок начал сноровисто опускать домкраты. Решив ограничиться двумя ближними, он бросил под их основания деревянные щиты, и экскаватор сразу стал похож на слонопотама, вылезающего из асфальта и опирающегося на передние лапы.

— Никогда не видел, как бетон копают, — усомнился Летунов по поводу затевающегося мероприятия.

— Да ты что? — удивился мужик. — Это ерунда. Главное что? Главное подковырнуть. Это оно сверху бетон, а снизу же сплошная экономия. Там цемента не доложили, там подсыпку сделали больше положенного. Если зацепить, как следует, то может оно и пойдет.

— А если не пойдет? — спросил Летунов.

— Значит не судьба, — махнул рукой мужичок и полез в кабину.

— Мужик дело говорит, — вмешался Серега. — Тем более что мы ничем не рискуем!

— А, — махнул рукой Летунов. — Делайте, что хотите.

Экскаватор заревел. Манипулятор дернулся, ковш пошевелился в воздухе и опустился в районе выдолбленной ямы. Несколько судорожных подергиваний, наконец, один из зубов ковша зацепился за бетонный край, и механизм натужно завыл, пытаясь разрушить бетонную площадку. Домкраты почти заскребли по асфальту, манипулятор задергался, ковш напрягся и внезапно дернулся с резким и неприятным металлическим щелчком.

— Абзац, — сказал Серега. — Зуб у ковша отломился.

Мужичок медленно вылез из крана. Подошел к ковшу. Потрогал упавший в яму зуб.

— Не судьба, — сказал Летунов.

Мужичок поднял зуб, бросил его в ковш. Зло плюнул на кучу щебенки. Затем молча свернул домкраты и так же молча уехал.

— Ну? — спросил Серегу Летунов, беря в руки лом и подходя к яме.

— Может взорвать? — упавшим голосом переспросил Серега.

— Это тебе не карьер, а центр города! — покачал головой Летунов. — Вот дом. Вот школа. Да и что взрывать?

— А чего делать-то?

— Долбить! — зло ответил Летунов. — И молиться, чтобы дырка в трубе оказалась в том месте, где мы долбим.

4

— Уйду я от тебя, Иван Алексеевич, — опять завел свою песню Серега, когда через час упражнений с ломами им удалось продвинуться еще сантиметров на пятнадцать.

— Уйдешь, куда же ты денешься, — успокоил его Летунов. — Только давай еще с этого края поддолбим, чтобы хоть с саперной лопатой можно было до грунта добраться. Грунт то вроде мягкий.

— Какой же он мягкий? — сплюнул Серега. — Песок вперемешку со строительным мусором, щебенкой и кирпичом. А если и подберешься с лопатой? Тоннель что ли под этим бетоном вдоль трубы копать? Мы и так с тобой с этими ломами как узники замка Иф. Графа Монте-Кристо читал? Может нам лучше сразу мертвыми притвориться?

— Ничего Серега. Привыкнешь. Трудно только первые двадцать лет, — попытался пошутить Летунов.

— Нет, — не согласился Серега. — Зачем мне привыкать к такой жизни? Я к тестю на железную дорогу пойду. Там в депо в мастерской платят неплохо, начальство далеко, кое-какие возможности есть. Опять же, если где чего сломается или прорвется, это не наша забота. Наша забота зарплату получать, да права качать.

— Много не накачаешь, — вздохнул Летунов. — Позабиваешь костыли на свежем воздухе, вспомнишь нашу фирму.

— Ты чего-то путаешь, Иван Алексеевич, какие костыли? Я в тепле буду, я же не путевой рабочий, не обходчик. Я что, зря в ПТУ учился? Нет. Я к станку, и как хотите.

— Как же, поставишь тебя к станку, — разозлился Летунов. — Знаешь, в чем наша проблема?

— В чем? — заинтересовался Серега.

— А в том, что каждый на своем месте немного недорабатывает. Ты что-то вовремя недоделал, бухгалтер вовремя отчет не сдала, сейчас с этой гребаной проверкой из налоговой инспекции не вылезает, алкоголик наш ремонтник вовремя машинки не отладил. Фирма — это механизм. А механизм состоит из шестеренок. Каждый человек как шестеренка. А если каждая шестеренка на один зуб не довернется, механизм не заработает, машина не поедет.

— Это ты здорово с механизмом и шестеренками завернул! — восхитился Серега. — Только если по-честному, я вот тебе что скажу. Шестеренки в механизме не главное. В механизме главное мотор. Если мотор есть, и тянет, все шестеренки закрутятся как миленькие, а у какой зубья посыплются, не выдержит — ерунда, заменят. Мотор нужен. А ты, Иван Алексеевич прости меня, добрый, умный, но не мотор. Поэтому я и уйду от тебя. И еще. Когда я работу пойду искать, я туда устроиться попытаюсь, где директор на иномарке ездит, и дом себе трехэтажный строит. А туда, где директор ломом бетон долбит, я и сам не пойду и другим отсоветую.

— Бог в помощь! — раздалось над ухом, и наасфальте обозначилась фигура Кости водопроводчика. — Как дела?

— Отлично, — буркнул Серега.

— Как видишь, — разогнулся Летунов, раздосадованный обличительной речью Сереги.

— Вижу, — согласился Костя. — Что мы имеем?

— Ничего, — сказал Серега. — А скоро и этого лишимся.

— Долбить надо, вот что мы имеем, — не согласился Летунов. — Слушай, Костя, может, компрессор с базы пригонишь?

— Компрессор конечно можно, но сегодня не получится, а тебе же срочно надо? Даже если и получится, здесь работы не на один день. А звук представляешь? Да тебя люди из этого дома кончат тут в первый же вечер. Курить есть?

— «Прима», — показал Летунов.

— «Леонид Макарыч», — показал «LM» Серега.

— Ну, тогда по своим, — сказал Костя, доставая «Camel», и продолжил. — И все-таки, что же мы имеем? Ответ «ничего», кстати, тоже имеет право на существование. Мы имеем дыру в трубе, через которую убегает холодная вода.

— Убегала, — поправил Летунов. — Вентиль в школьном подвале мы перекрыли.

— И это правильно, — согласился Костя. — Продолжим. Длина трубы тридцать два метра. Диаметр три с половиной дюйма. Глубина залегания примерно полтора метра. Со стороны школы труба недоступна, она проходит через бетонные блоки фундамента.

— Со стороны конторы тоже проходит через бетонные блоки фундамента, — догадался Серега.

— Точно, — кивнул Костя. — Сверху мы имеем слой бетона толщиной двадцать – тридцать сантиметров и отверстие в этом бетоне примерно шириной в сорок сантиметров. Вопрос…

— Вопрос… — повторил Серега.

— Вопрос… – повторил Летунов.

— Что делать? — пожал плечами Костя.

— И что же делать? — с надеждой спросил его Серега.

— Я думать пойду, — вздохнул Костя. — С вами, я вижу, каши не сваришь, сейчас двенадцать, буду в два. Надеюсь, что за это время что-нибудь да изменится. А вам что делать? Извините, но поговорка пока все та же, не можешь работать головой, работай руками! Спасибо за внимание, исчезаю.

— Против лома... — протянул Серега. — Ну ты знаешь, Иван Алексеевич, другой альтернативы нет.

— А пошла оно все к черту! — выругался Летунов и сел на кучу щебня. — Ничего мы с тобой за два часа не продолбим. И до вечера не продолбим. Провинциальная техника и наука перед бетоном бессильна.

— Да, — облегченно согласился Серега, сняв рукавицы и рассматривая ладони, которые даже в расслабленном состоянии словно продолжали держать лом. — Тяжек путь от обезьяны к человеку. Одна радость у несчастного завхоза, предъявлю свои культи теще и не поеду в выходные собирать колорадского жука.

Летунов задумчиво осмотрел свои ладони и промолчал. Ему предъявлять их особенно было некому.

5

— Ты на меня, Иван Алексеевич, не обижайся, — Серега разулся, вытянул ноги на горячем асфальте, оперся спиной о кирпичную стену офиса. – Я как считаю, у каждого человека есть свое предназначение. Вот я, как говорится, извините, всего лишь я. Работать люблю? Люблю. Только работать, а не ломаться. Выпить люблю? Не так чтобы очень стремился, но почему бы и нет? Жена, теща, квартира — это как водится. Вот дочка родилась. Все мое предназначение — дочь вырастить, семью обеспечить. Предложат мне в начальство — ни за какие коврижки. Еще не хватало с головной болью спать ложиться. С утра трубы, в обед рэкет, после обеда налоговая, вечером пенсионный фонд, СЭС и пожарная охрана. Это не мое. Мое — это спокойная работа без головной боли. Нормальная зарплата, зимой в тепле, летом в прохладе. С мелкими неприятностями способен смириться.

— Как у тебя Серега все гладко получается, — усмехнулся Летунов. — Жена, теща, квартира, дочка. А если квартиры нет? Ну ладно, пример неудачный, квартира есть. А если дочка захочет музыкой заниматься? Или вдруг проснется в ней желание получить хорошее образование? То, которое хороших денег стоит? Не настанет ли тут конец твоей спокойной и гладкой жизни?

— Если бы квартиры не было — это конечно вилы, — согласился Серега. — А в остальном не согласен. Не надо прыгать выше своих возможностей. К тому же, какое там хорошее образование? Куда? В Москву? Увольте. Чему девочку в Москве могут научить — это понятно, но как я ее контролировать смогу? Нет. Родители обязаны дать минимум, остальное уж как-нибудь сами.

— Хорошо, — кивнул Летунов. — Откуда у тебя квартира?

— Родители купили.

— Твоя дочь вырастет, где квартиру ей возьмешь?

— Когда это будет? Вот вырастет, тогда и посмотрим. Как-нибудь все образуется.

— А мне кажется, что само собой не образуется, — Летунов зажмурился. — Не образуется. Или образуется, но совсем не так, как хотелось бы. И однажды ты обнаружишь, что твое спокойное существование вступает в противоречие с интересами твоей семьи. И именно тогда тебе придется сделать выбор — или рыть землю, или залиться водкой, чтобы ничего не слышать, ничего не видеть, ничего не чувствовать.

— Если и придется мне делать выбор, то я от вариантов рыть и долбить сразу отказываюсь. И не потому, Иван Алексеевич, что я рыть не умею или мозолей кровавых боюсь, нет. Дело в другом. Я не знаю ни одного человека, который с помощью рытья или долбления жизнь свою поправил. А вот тех, кто на это ее потратил — знаю. Вот, пожалуйста, мой сосед. Отбарабанил десять лет на заводе на обрубке. Десять лет с отбойным молотком. Что он за это поимел? Денег? Нет. Квартиру? Какая это квартира, общага переделанная. Там комната одна как наша кухня. Здоровье? Какое здоровье? Руки сохнут, на морозе стынут моментально, трясутся. Готовая инвалидность, которую тем не менее, он никак доказать не может. Таскает теперь ящики в продовольственном магазине и обижается на весь мир. А всего-то надо было подумать, когда выбирал — рыть землю или не рыть.

— Что-то тебя не туда понесло, Серега, — удивился Летунов. — Какая обрубка? Или мы с тобой последние три года с ломами в руках здесь простояли? Я же фигурально выражаюсь. Я когда говорю «рыть землю», я имею в виду пахать, вкалывать, думать, не переставая, как деньги заработать.

— Ну и много ты придумал? Не о том ты думал, Иван Алексеевич. Надо было думать не как заработать, а как украсть, тогда бы результат может, и получился бы.

— Ну, Серега, этого мне точно не дано. Нутро не позволяет. Я понимаю, немного утаить от государства, потому что это как раз не кража, а сопротивление ограблению. Необходимое условие выживания, но у людей — не по мне это.

— А что государство — не люди что ли? — не согласился Серега. — Там тоже люди сидят. Только они поболее моего и твоего имеют. Здесь вопрос принципа. А принцип простой, где бы и что бы ты ни украл — это получается, что украл у людей. Вот как только это поймешь, совесть сразу и успокаивается.

— Как бы не наоборот, — усомнился Летунов. — Что-то ты загнул насчет совести.

— Ну, это у каждого по-разному, — достал очередную сигарету Серега. — Вот наш арендатор, Володька Спинкин, ты думаешь, у него совести нет? Есть. Почему же у всех такое ощущение, что у него совести нет? Потому что он ее прячет? Нет. Он ее контролирует. Смотри, мы с тобой его за это ругаем, за то, а у него денег все прибавляется, а у нас все меньше и меньше.

Летунов молча вздохнул. Пример Спинкина был ему неприятен. Выделив по шапочному знакомству пару лет назад несчастному Спинкину и его строительной бригаде комнатушку и параллельный телефон, он все более и более становился ему обязан, хотя все, что делал Спинкин, он сам же подвергал жесткой критике и разоблачению.

— Так вот Спинкин — козел конечно, — продолжал Серега. — Но он для капитализма годится, а ты, Иван Алексеевич нет. Мне иногда кажется, что у тебя стержня не хватает. Вот у меня стержень есть. Мне этотстержень отец вставил еще в детстве. Когда вовремя по пьянке прищучил, когда учиться заставлял, когда в ПТУ пристроил, в армию ко мне ездил. Он у меня конечно тоже не сахар, но зря не обижал. Вот и теперь, если что, я к бате. И будь уверен, без помощи не останусь. И я, глядя на него, свой интерес в обиду не дам. Я за свой интерес глотку перегрызу. А ты добрый больно, Иван Алексеевич. Ты же знаешь, что твоя бухгалтерша еще две фирмы ведет, а твои отчеты в налоговую в последнюю очередь носит. И неизвестно еще, что она там пишет. А теперь плачешься, что тебя налоговая замучила.

— Что-то ты злой сегодня, Серега, — грустно усмехнулся Летунов.

— То и злой, — подтвердил Серега, — что мой интерес в нашей фирме окончательно нарушился. И злиться мне, кроме как на тебя, Иван Алексеевич, не на кого. А на тебя я злиться не могу. Вот от этого мне еще хуже становится!

— Кому тут становится хуже? — раздался над ухом веселый Костин голос. — Как дела у вынужденного пролетариата? Сколько продолбили? Негусто. Пошабашили, значит? А и славно. Решение найдено!

— Какое решение? — удивился Серега.

— Гениальное! — уверенно мотнул головой Костя. — И простое!

— Не понял? — насторожился Летунов.

— Сейчас поймешь, ну-ка ребята!

Трое подошедших с Костей подсобных рабочих приблизились и сбросили на асфальт три длинных хлыста тонкой водопроводной трубы.

— Скажи мне, Иван, зачем тебе толстая труба для холодной воды?

— Здесь теплица раньше была, для полива, стало быть.

— Теплицы здесь больше нет. И уже не будет. Твое потребление — сливной бачок и один кран с раковиной. Тебя вполне устроит тонкая труба. Согласен?

— Да, — кивнул головой Летунов, не вполне понимая, куда клонит Костя.

— Дальше все просто. Мы перерезаем трубу, до которой не можем докопаться, вфундаменте у вас и в школе, свариваем из этой тонкой трубы нитку и из школьного подвала пропихиваем ее внутри толстой трубы. Два часа и система восстановлена. Все ясно?

— Потряс! — восхитился Серега.

— Обалдеть! — подтвердил Летунов.

— Сантехника — это наука! — поднял вверх указательный палец Костя. — А сантехника, которая имеет дело с подземными коммуникациями и фундаментами — это фундаментальная наука!

6

В тот же вечер Летунов сидел у себя в кабинете, положив на стол исковерканные и намазанные зеленкой ладони, и думал о том, что вода в его конторе снова есть, но чувствует он себя так же, как после той злосчастной аварии. Под ладонями у него лежал акт налоговой инспекции, с перечислением мелких просчетов его бухгалтера за последние три года, которые с учетом пени вылились в штраф, превышающий все возможные для Летунова суммы. Рядом с актом лежало заявление от главного бухгалтера, в котором обиженным почерком была изложена просьба о немедленном расставании с ненавистной фирмой Летунова. По соседству с этими документами пепельницей была придавлена записка от бригадирши швей, которая прозорливо напоминала, что в случае расторжения с ее бригадой договора, он обещал уступить им за небольшую сумму оверлок. На этой же записке внизу рукой самого Летунова был приписан телефон Спинкина, который, в чем Летунов был уверен, заплатит за него штраф налоговой инспекции, но только в том случае, если он окончательно поменяется с ним ролями. То есть превратится в бездомного частного предпринимателя Летунова, который знаком с уважаемым арендатором небольшого офиса с гаражом в центре города по фамилии Спинкин. «Вот пусть Спинкин и договаривается с рэкетирами о крыше», — внезапно подумал про себя Летунов по поводу назначенной на послезавтра встречи с местными бандитами, и ему стало почему-то легко и грустно.

Легко потому, что жизнь опять начиналась с чистого листа. Потому что он опять попадал в категорию людей, верящих, что труд, настойчивость и вера в самого себя способны привлечь удачу и благополучие. А грустно потому… Потому, что внезапно он подумал о своем отце. Об отце, который покинул его с матерью, когда ему, Летунову, было всего шесть лет. Об отце, воспоминания о котором давно уже превратились в отрывочные кадры давно просмотренной кинохроники.

Вот он приходит из армии, застает мать в деревенском доме стирающей в тазике белье на веранде, ловит и подбрасывает его Летунова в воздух.

Вот он мастерит из досок лодку, смолит ее и кладет куски горячей, покрытой гудроном арматуры на Летуновские убогие пластмассовые игрушки и прорезает их насквозь.

Вот он плавает на этой лодке по деревенскому озеру.

Вот он приносит домой охапку молодых щук.

Вот он бежит по футбольному полю впереди задыхающихся совхозных футболистов и даже, кажется, попадает ногой по мячу.

Вот он появляется с зарплатой, откладывает половину пачки денег в карман и зло уходит, буркнув, что ему до аванса хватит.

Вот он ругается, что его сын набивает пузо картошкой, поднимает сковородку и загораживает ею плохонький телевизор, чтобы он, младший Летунов, не смотрел во время еды.

Вот он уезжает на заработки, и поездка к нему превращается в утомительное колыхание в электричке и несчастное сидение в чужом общежитии, где отец так и не появился…

Слезы матери, редкие и смешные алименты, суды, плаксивые и беспомощные письма отца из армии, найденные Летуновым в шкафу, случайный приезд на один день через лет пять и все. Только еще письмо с предложением забрать себе дом на краю географии в теперь уже чужом государстве, Дом, оставшийся после умершей почти незнакомой бабки. Зачем он, этот дом? Разве он способен заменить главное? Не то, что не имеет Летунов этого вставленного Серегиным отцом «стержня», и не то, что никогда не жил Летунов с матерью и последующими семьями в достатке. А то, что испытывает Летунов сам, когда каждую свободную минуту, забывая обо всем, едет, звонит, вырывается к своим любимым детям, оставленным с уже нелюбимыми, но все-таки родными женщинами. Главное, которое заключается в этих маленьких любимых существах, смысл не только всей жизни, но и всего вообще.

И думая об этом, Летунов чувствовал, как тоскливо сжимается сердце, потому что он продолжал любить и жалеть своего непутевого отца, который, даже не появляясь в его жизни, всегда присутствовал в ней и останется в ней навсегда добрым, сильным, красивым и родным.

2003

Летунов и разные обстоятельства

Всякий раз, когда Летунов оглядывался назад, он поражался тому, каким он был идиотом. Собственно, именно поэтому он старался ни при каких обстоятельствах не оборачиваться и не всматриваться в собственное прошлое. Нет, ни одной секунды он не хотел хотя бы что-нибудь переиначить, поскольку это означало бы, что он готов расстаться с происходящими из этого прошлого собственными детьми или готов поменять их на каких-то других детей, но осознание собственной ущербности не оставляло его. Прошлое напоминало ему огромный сейф, состоящий из множества закрытых отсеков, ключи от которых потеряны раз и навсегда. Как-то подобное случилось и в его настоящей жизни. Обнаружилось, что в пятисекционном сейфе, стоявшем в офисе Летунова, один отсек заперт окончательно. То есть, не открывался никогда, хотя бы на памяти Летунова, и что там внутри, никто вспомнить не мог в связи с отсутствием ключа. Возможно, его и вовсе никогда не было, хотя замок на соответствующем отсеке имелся. Освободив прочие отделения, Летунов с помощью завхоза Сереги и пары работяг Спинкина осторожно покачал сейф из стороны в сторону и убедился по шуршанию, что внутри что-то есть.

— Купюры! — восторженно прошептал завхоз Серега.

— Хрен там, — пробурчал Летунов, поскольку купюры в этом сейфе могли быть только уже вышедшие из употребления. Однако червячок надежды в его душе зашевелился.

— Я знаю, что делать! — прищурился Серега. — Однако, придется отслюнявить некоторую сумму.

— А давай, — решился Летунов.

Серега куда-то ускакал, а после обеда в офисе появился седой обрюзгший старичок с чемоданчиком. Руки и даже частично шея его были покрыты синими наколками, а в глазах читалось легкое презрение. Он истребовал некоторую не слишком большую, но реальную сумму, после чего заклеил дверцу сейфа бумажкой, как сам сказал — «во избежание соблазна» и попросил всех выйти из кабинета.

— Это еще зачем? — не понял Летунов.

— На публике не работаю, — процедил сквозь золотые фиксы старичок.

Серега выволок Летунова в приемную, а через минуту в кабинете раздался щелчок и голос старика:

— Принимай работу.

Летунов сорвал не успевшую присохнуть бумажку и обнаружил в отделе сейфа всего лишь пачку посеревших от времени папок со скоросшивателями. Так и его прошлое. Кажется, загляни в него, да вправь ума молодому идиоту-тезке, и все в жизни пойдет как-то иначе, а сунешься, получишь ту же самую стопку посеревших папок со скоросшивателями. Пустых папок. Без ничего. Потому что мечты, от которых они топорщились в свое время, высыхают со временем и обращаются в пыль.

В те далекие времена, когда они еще не истлели, Летунов казался сам себе человеком, который что-то, да значит. От которого что-то, да зависит. Хотя бы то, какие артисты и музыканты приедут в его не очень далекий от столицы городок. К примеру, он ехал в один небольшой театрик недалеко от Пушкинской площади и привозил его со спектаклем «Собачье сердце», когда одноименного фильма не было еще даже в проекте. И зал набивался на этот спектакль. Или ехал в Театр на Юго-Западе и вез в город музыкальный спектакль «Трактирщица» с музыкой из всяческих Сан-Ремо, выслушивая по пути стенания администратора, что однажды тот вытащил труппу в саму Италию, где очень обломался. Оказалось, что в просвещенной Европе за все надо платить, и вся эта музыка встала его театру очень дорого.

Еще перед этим Летунов ехал в город Химки, чтобы перенять опыт у тамошнего молодежного центра, где на него проницательно смотрели как на идиота, но по уже истлевающей комсомольской общности делились с ним бланками всяческих договоров. И еще он ехал в представительство корпорации кабельного телевидения из города Николаева, поскольку страна еще не распалась на части, и этот представитель, обитавший в съемной квартире, тоже смотрел на Летунова как на идиота. Все эти замыслы в виде концертов, проката только что вышедшего фильма «Асса» в актовом зале местного педа, рок-фестивали и последующие городские гастроли столичного рок-коллектива, впитавшего в себя остатки знаменитой группы «Воскресенье», на которых Летунов страшно погорел, все они подтверждали его идиотизм. С другой стороны, чем он должен был еще заняться? Прислушаться к идеям безумного Володи Панченко, что тянул для Летунова кабельное телевидение в паре городских микрорайонов? Тот притащил две криво спаянных платы с прикрученными к ним батарейками крона и свисающими тангентами и, захлебываясь слюной, потребовал испытать супер-устройство, с помощью которого в длинном коридоре административного здания, где тогда обитал Летунов, можно было говорить из одного конца в другой, как по рациям. Летунов в наушнике кроме треска ничего не услышал и подумал, что даже у его идиотизма есть предел. К счастью, иногда на глупые поступки у него просто не хватало денег. И хорошо, сотовых телефонов в богоспасаемой еще не было, но звезды Нокии и Моторолы за ее границей уже всходили.

Почему у него ничего не получалось?

Почему, когда он устроил напротив главного городского микрорайона рок-концерт местных команд на специально прибуксированной по широкой русской реке барже, начальник местной милиции или кто-то из городской администрации дал команду вырубить электричество, и Летунов метался по высокому берегу, вывалив язык, пытаясь понять, правда ли, что сгорело что-то на подстанции через полчаса после начала концерта, или ему врут в глаза, наплевав на тысячи земляков, сидевших на крутом склоне?

Почему он ничего не сделал, когда проверял один из своих видеосалонов и обнаружил, что на обороте отчета по продаже билетов, имеется подлинный отчет, из которого исходило, что дурят его видеосалонщики едва ли не втрое от предполагаемого?

Отчего он не спрыгнул с катера и не изменил свою жизнь, когда вместе с заведующей отделом культуры с волшебной фамилией Магина проверял собственный видеосалон на воде? Катер набивался жителями близлежащего микрорайона и отплывал на середину Оки. И там на экранах двух больших цветных телевизоров демонстрировалась безобидная по нынешним временам веселая немецкая порнушка. Проверка была негласной, так что и Летунов, и Магина сидели среди восторженной публики и пытались провалиться сквозь землю или хотя бы сквозь жестяное дно катера, потому как до окончания фильма выйти из зала не было никакой возможности. Ведь уже тогда он мог все это остановить…

Почему он не послал куда подальше интеллигентного и вежливого кагэбэшника, который после очередного фестиваля попросил у него видеокассету с записью выступлений музыкантов. Да, на сцене творилось черт знает что, тот же член жюри из областного отдела культуры отказался литовать тексты, махнул рукой, мол, время уже не то, но ничего антисоветского же не было. Какого черта? Летунов пожал плечами и отдал кассету, заметив, что времена изменились, зачем это нужно? Спецслужбист сочувственно закивал, что да, времена изменились, но вот, такой порядок, надо отмахаться от инструкций. У него была мягкая улыбка, но змеиный взгляд, в котором читалось — времена изменились, но не навсегда. И он тоже смотрел на Летунова, как на идиота. Кассету вернул через неделю, и никаких последствий ни для кого это не имело, но какая-то грязь осталась в душе Летунова, как будто есть руки, прикасаясь к которым, не избавишься уже от чего-то невидимого, но несмываемого…

Иногда ему казалось, что его идиотизм был чем-то вроде предохранителя. Всякий раз, когда Летунов оказывался на краю сущего, когда был готов сверзиться и разбиться в лепешку, он срабатывал, и Летунов падал не на камни, а в мягкое дерьмо. Выбирался, отряхивался, морщил нос, но обмывался и снова лез наверх. Даже тот же завхоз Серега, который в конце концов ушел от Летунова, как-то сказал ему:

— А здорово ты обманул их всех. Рэкет там, налоговую, да всех.

— Это как же? — не понял Летунов.

— Нет у тебя ничего, — развел руками Серега. — И взять у тебя нечего. Представляешь, какой облом?

Однажды ему позвонил тот самый знакомый администратор из Театра на Юго-Западе и предложил принять американцев.

— Каких еще американцев? — удивился Летунов, чья концертная деятельность близилась к закату.

— Натуральных, — ответил администратор. — Из штата Небраска. Омаха. Самая глубинка. Самодеятельность, но высшего уровня. Вышивальщицы каких-то там покрывал. Недорого. По обмену.

На обмен у Летунова ничего не было, но запрошенная сумма оказалась небольшой, и он решился. Заказал автобус, арендовал самый большой в городе зал, напечатал афиши и даже продал некоторое количество билетов. Не заработал, но точно вышел в ноль. Администратор только предупредил, чтобы было много воды. Американцы много пьют, но не из-под кранов, а минералку. И это Летунов тоже выполнил. А еще заказал в тресте столовых выездную торговлю плюшками. Но это уже как всегда.

Получилось довольно душевно. Американцы оказались весьма милыми. Американские старушки демонстративно шили в вестибюле Дворца имени Ленина покрывала, оказавшиеся обычными, хотя и красивыми лоскутными одеялами. На сцене происходило танцевальное действо с растянутыми полотнами. Что-то об освоении дикого запада. А потом, когда представление закончилось, американцы поставили стулья на край сцены и стали разговаривать с пришедшими горожанами. О самых простых вещах. С помощью переводчика, конечно.

Летунов вышел из зала. Ему было так хорошо, что он боялся не сдержать слез. Он даже посмеялся над директором дворца Рыбаковым, который перед началом представления врал американцам, что есть у него во дворце кондиционер, есть, просто сломался. И который хвастался давно сломанной системой управления светом, к изумлению американцев, представляющей собой огромное количество рычагов и тонких тросиков, покрытых вековой пылью. И огорчался, что торговка из треста столовых отказалась продать американцам за десять долларов деревянные счеты — «А чо я старшей скажу?». И удивлялся американцу на костылях, который забирался на четвертый этаж дворца по лестнице, поскольку с лифтом оказались проблемы, а администратор тревожно шептал, только не надо ему помогать, обидится!

Все это закончилось так, словно закончилась счастливая жизнь Летунова. Американцы свернули покрывала и погрузились в автобус. На улице стояла летняя ночь. Когда автобус вырулил на главную улицу и проезжал мимо здания городской администрации, Летунов вдруг вспомнил:

— А это наш Белый дом. Мы так его называем.

— Не надо переводить, — быстро сказал переводчику администратор и посмотрел на Летунова, как на идиота. — Они не шутят над этим. Не поймут.

2024

Брехня

Петрович никого не любил. Кто-то мог бы сказать, что внутрь человека не залезешь, мало ли у кого рожа кирпичом, вдруг за этим керамическим фасадом побулькивают самые нежные чувства, или, возможно, у человека лицевые мышцы закостенели или атрофировались, но внешнее впечатление от Петровича совпадало с его внутренним устройством — он никого не любил. Более того, он презирал каждого, кто оказывался у него на пути или в зоне видимости. Семёна, что, сидя на перевернутой жестяной шлюпке, постоянно облизывал губы. Ваську, который воровато оглядывался, явно соображая, что бы такое украсть. Мельника, тоскливо почесывающего вывалившийся через узкий ремень объемный живот и то и дело протирающего черные очки. Руслана, застывшего на капитанском мостике и вглядывающегося в туман. Беспрерывно цедившего сквозь зубы проклятия Мишку. Хныкающего на баке Григория, которого не было видно от шлюпки. Харитона, что то поднимался на мостик и тоже вглядывался в туман, то спрыгивал в задний трюм и что-то сотворял с двигателем, отчего из трубы буксира начинал валить черный дым, то семенил по лестнице и врывался в капитанскую рубку, где только бестолково отмечался, потому как штурвал был зафиксирован шваброй и буксир полз, следуя раз и навсегда установленному маршруту, не сворачивая ни направо, ни налево. Ни всех прочих, мелькавших тенями тут и там, сидевших вдоль бортов, на узлах, на баулах, лежавших на носу или на баке, пахнущих, сморкающихся, испускающих ветры, испражняющихся через борт, бубнящих неведомо что и вообще напоминающих загнанных в кузов грузовика вымазанных в навозе коров, которых везут на бойню. Не любил и презирал.

— Не видно ни хрена, — пожаловался Семен Петровичу, потому как стоял тот к нему ближе всех. — А ну как наткнемся на кого в этом тумане? И чего Харитон-то у штурвала не стоит? Нешто у него моториста нет?

— Заткнись, — посоветовал Семену сидевший по тюремному на корточках Васька. — Не твое дело. Будешь командовать буксиром, свои порядки наведешь. А туман даже лучше. Время такое… А если эта пакость неуправляемая появится? Или как она… Беспилотная! Чем отбиваться станешь? Одному богу известно, сколько тут до берега… А так-то, мы не видим, но и нас не видно. Что скажешь, Петрович?

Петровича даже передернуло. Не хотел он ни оглядываться, ни отвечать. Не заслуживали его ответа ни Семен, ни Васька, ни Мельник, ни Руслан, ни Мишка, ни Григорий, ни Харитон и никто из тех, что двигались через туман на буксире. Петрович даже с презрением сплюнуть на палубу не мог, потому как и это могли счесть его ответом. Нет уж, себя не уважать надо было, чтобы вступать в бессмысленный разговор. Поэтому он сделал шаг в сторону, а потом и вовсе подошел к откинутому люку в середине палубы и стал спускаться в трюм.

Трюм был заставлен ящиками. Петрович уже знал, что все ящики наполнены черной жирной землей, словно кто-то соскребал с плодородных нив знаменитый чернозем и вывозил его точно так же, как не так давно вывозил зерно, оборудование и все, до чего мог дотянуться, не изгаживая и сжигая, а отрывая, отбирая и присваивая. Когда-то в далеком детстве Петрович слышал, что где-то в Европе, в Париже или еще где на одной из выставок демонстрировался в стекле кубический метр эталонного чернозема. Интересно, что с ним стало? Высох и обратился в пыль с годами? Или был использован для устройства какой-нибудь французской клумбы?

Ухватившись за деревянный угол одного из ящиков Петрович растянул губы в презрительной усмешке. Его слабая тень от раскачивающейся под потолком лампочки шевельнулась, но улыбку на ней разобрать было, конечно, нельзя. За дощатой стеной постукивал и урчал дизель. Пахло нечистотами, потому как не каждый решался свесить обнаженную задницу над черной водой, и почему-то кровью. Впрочем, кровью пахло и на палубе, но в трюме ей пахло особенно сильно. Какая-то пустота ощущалась внутри.

Внезапно Петрович подумал о том, что не помнит собственного детства. Вообще ничего не помнит кроме этого попыхивающего сожженной солярой кораблика, наполненного омерзительными личностями, но почти сразу эту мысль сменила другая — он, единственный достойный уважения человек на этой посудине, единственный не забывший о том, что такое гордость, по собственной воле оказался ниже всех прочих! Спустился в трюм! Понятно, что ради уединения, самоуважения и чистоты, но не любой же ценой!

И подумав об этом Петрович сразу заторопился обратно, шагнул к трапу, как вдруг заметил странный блеск в углу одного из ящиков. Так, словно монета закатилась в щель или стекляшка какая. Он шагнул к фанерному коробу, ковырнул пальцем блеснувшее через щель, почувствовал странную гладкость, приподнял крышку и, запустив ладонь в жирную землю, нащупал искомое. Бутылка!

Это была водка. Та самая. Из 1972 года. Из далекого и почти забытого детства. Отцовская или даже дедова. За три рубля шестьдесят две копейки. Пробка еще не в виде кепки, а залитая сургучом или чем-то похожим. Зеленая этикетка с элементами черного, розового, золотого и белого цвета. «МПП РСФСР РОСГЛАВСПИРТ. Водка. КРЕП.40% ЕМК. 0,5 л. ОСТ 18 – 7 – 70. ЦЕНА 3р.50к. БЕЗ СТОИМОСТИ ПОСУДЫ».

На мгновение Петрович представил, как откупоривает бутылку, задирает подбородок и заливает жидкость из холодящей руку емкости в горло. Как она обжигает гортань, а потом идет гладко, мягко, благожелательно. Как в одно мгновение… нет, не вырастают у него крылья, а становится наплевать на все — и на этот корабль, и на ублюдков, которыми он заполнен, и на невидимую кровь, которой вымазано все — палуба, рубка, поручни, мачта, руки и ноги перепуганных мерзавцев, что точно движутся из одной бойни в другую… Наплевать на туман, на мрачного Харитона, на эту землю в ящиках, на самого себя, такого же как и все прочие, на все. Боже. Как же хорошо.

На палубе послышались шаги. В одно мгновение Петрович сунул бутылку в рукав и память тут же услужливо выкатила внезапное воспоминание. Давняя служба по призыву, рядовой Головешкин — бывший питерский повар, возвращается из самоволки. Его в воротах части тормозит прапор и спрашивает, где же ты шатался, Головешкин?

— За пончиками ходил, товарищ прапорщик! Оголодал! — тонким голосом объясняет Головешкин.

— И где же твои пончики?

— Так съел, товарищ прапорщик!

— Знаю я вас! — бурчит прапорщик и приказывает Головешкину поднять руки, чтобы ощупать его бока и карманы, мало ли, вдруг все-таки пончик заныкан и не только.

Головешкин послушно поднимает руки, переживает наружный досмотр и лениво отправляется в часть, ничем не выдавая минутное торжество, поскольку две бутылки плодово-ягодной бормотухи, что должны облегчить идиотизм военной службы, таятся как раз в рукавах его не по росту большой шинели.

— Ты чего тут? — участливо спросил, спускавшийся по трапу Васька. — Тоже облегчиться решил? И я вот. Через борт упасть боюсь. Мало ли. Григорий, который плакса, говорит, что у Харитона отдельный гальюн есть, но он его на запоре держит. Мол, вас засранцев много, а очко в полу у меня одно. Загадите. А я считаю, что это…

Петрович не удостоил вороватого Ваську даже взглядом. Придерживая ладонью бутылку, стал подниматься по трапу.

***

Петрович, конечно, был подлецом. Не разбухшим от гордыни, а, скорее, усохшим от нее же. Даже словом не удостаивал. Интересно, откуда стало известно, что он Петрович? Кто сказал-то? Григорий или Семен, что от зависти исходит, на что ни посмотрит? Впрочем, какая разница… Давить надо суку, и чем наглее она, тем яростнее давить. Иначе рано или поздно вспухнет нарывом, себе же дороже обойдется. Но с умом все делать, с умом. Пока на корабле, ни-ни. Только внимание и пригляд. А потом в кутерьме самое дело воткнуть что-нибудь в бок. Да ту же отвертку, что удалось стащить пару часов назад у поганца Мишки. Знал бы, что подкрадываются к нему, потише бы матерился и проклятия насылал на всех подряд. И с тем тоже придется разобраться… На берегу…

На мгновение Васька задумался над этим странным словосочетанием — «на берегу», никакого ясного образа не появилось в голове по этому поводу, но тут же замотал головой. Гордый отправился в трюм. Вряд ли облегчиться, с полчаса назад ходил на нос, при всех отливал за борт, будто и нет никого рядом. Значит, другая надобность возникла.

Васька выждал еще с полминуты, поднялся с корточек, словно дикий кот выпрямился, только что не прыгнул, и зашагал к лестнице. Петрович уже возвращался, стоял у лестницы, в рукав что-то прятал. На Васькины слова и бровью не повел, прошел как мимо пустого места. Ну ничего, приятель, мы еще посмотрим, кто гордость свою сосать станет, а кто ветчину на хлеб накладывать.

Расстегнул штаны, оросил угол ближайшего ящика прямо у трапа, вынырнул на свежий воздух. Петрович уже стоял, прислонившись к дощатой стене рубки, и шарил вокруг себя глазами. Все ясно, думает, куда добытое заныкать. Ну, думай, бедолага, думай.

Приглядывая за гордым, Васька присел на шлюпку рядом с Семеном. Тот с завистью покосился на хромовые Васькины сапоги, с тоской пробормотал:

— Смертный грех, красть. Нельзя.

Васька удивленно поднял брови, покосился на вечно недовольного Семена, с чего это он вдруг?

— Кто крадет-то? — поинтересовался как бы между делом.

— Я видел, как ты отвертку у Мишки стащил, — вздохнул Семен. — Из заднего кармана вытянул, когда вроде как до ветру ходил. Крестовая или плоская?

— Плоская, — хмыкнул Васька, раздумывая, что и Семену недолго по берегу топать придется. — И хорошо, что плоская. На этой ржавой посудине под крестовую ни одного шурупа нет.

— Что откручивать-то собрался? — спросил Семен, облизываясь, как будто всю жизнь мечтал о собственной отвертке.

— Разве угадаешь загодя? — зевнул Васька. — Да и с чего ты взял, что смертный грех это? Нет там такого греха.

— Да ну? — удивился Семен. — Может, скажешь, что и убийство не смертный грех?

— Окстись, приятель, — засмеялся Васька. — Это заповедь. Не убий. Не укради. И так далее. А со смертными грехами все проще. Гордыня, зависть, привет тебе, болезный, обжорство, блуд, злоба, стяжательство, что вовсе не грех на самом деле, а двигатель прогресса, ну и уныние. Унывать не надо, Семен.

— Один черт, — поморщился Семен. — Что одно плохо, что другое.

— Это тем, кто верующий, — сплел тонкие пальцы Васька. — А всем прочим плевать. У них один судья — собственная совесть.

— И о чем же она говорит тебе? — спросил Семен.

— С волками жить — по-волчьи выть, — слегка приподнялся Васька. — А как в ангельское сообщество встрянем, там видно будет.

Петрович обогнул рубку и шагнул в буксирный предбанник. Правильно, если где и прятать добычу, то там, где никто не видит. Не в трюме же ее хранить? Поди, успей подхватить, если и впрямь какая-нибудь зараза в борт саданет. Правда, можно в бочке с дождевой водой утопить, если добыча воды не боится, но так просматривается бочка до самого дна, да и подходят к ней то и дело, ковшом звякают… Так…

Петрович вышел из рубки, тут же из заднего трюма выскочил Харитон и, бурча что-то, полез на мостик. Оттолкнул в сторону худого и чернявого, со щегольскими усиками Руслана, как будто тот мешал ему встать у поручней, подхватил с груди тяжелый бинокль и принялся смотреть в туман.

— Эй, командир! — крикнул снизу Васька. — Что смотришь? Никак пункт назначения скоро? Когда ноги-то разминать?

— Можешь начинать, не ошибешься, — откликнулся Харитон, обветшалый плащ которого развевался на ветру словно набор грязных лоскутов, а капитанская фуражка на голове потеряла форму и превратилась в серый блин. — За неделю наразминаешься.

— Подожди, — подпер руками бока Васька, словно не замечая выбравшегося из рубки Петровича. — Я ж тебя серьезно спрашиваю. Скоро на месте будем?

— Как упремся, так, значит, и на месте, — рявкнул Харитон. — Может, через час, может, через неделю. Избывка нужна. Пока не избудем дорогу, плыть будем.

— Ладно, — кивнул Васька. — Так себе версия, но лучше такая, чем никакая. Может, помощь какая нужна? Отнести, принести что? А то скучно как-то…

— Скучно? — вылупил на него сверху глаза Харитон. — Можешь палубу помыть, если скучно. Но ни ведра, ни швабры у меня нет. Если языком только, коли длинный. Или вон возьми в рубке канистру с солярой, да отнеси к дизелю. Вот и польза. Скучно ему… Твою же мать…

Выглядело глупо, Васька даже поежился, услышав смешки в спину, но палубу он мыть не собирался. Лизать тем более. А вот канистру вниз можно было бы и отнести, хотя и в рубке, и у двигателя он уже бывал, нечего там было украсть. Во всяком случае ничего такого, после пропажи чего буксир продолжит пыхтеть к невидимой пристани. А канистру. Почему нет? Их в рубке было десятка два, поставленных в ряд, воняющих солярой и поблескивающих ржавыми подтеками на боках. Их что ли Харитон избыть собирался? Или еще что?

Васька демонстративно хмыкнул, пожал плечам и неторопливо пошел в рубку. Проходя через предбанник, окинул его быстрым взглядом, приметил места, куда Петрович мог сунуть добычу. Зашел в рубку, взял крайнюю канистру, развернулся и двинулся к выходу. В предбаннике угадал сразу. Одним движением извлек заначенную Петровичем бутылку и сунул ее в специальный карман на боку. Уже спустившись к двигателю под его тарахтение рассмотрел при свете тусклой лампочки добычу и удивленно покачал головой. А ты не так уж и прост, Петрович. Ценная вещь. Так сразу опрокидывать в горло не следует, но если что выторговать или согреться в непогоду, самое то. Одна проблема, бутылка — не отвертка. Долго прятать под фуфайкой ее затруднительно. Или разобьется, или в толкучке кто ощутит. Надо будет обдумать это дело…

***

Григорий сидел в одиночестве на баке не просто так. Здесь двигатель тарахтел особенно сильно, да и ветер иногда задувал черный выхлоп к самой палубе, так что народу кроме него никого не было, чему Григорий был только рад. К тому же туман за кораблем смыкался не сразу, что позволяло смотреть на черную воду и ожидать хотя бы чего-нибудь, хоть всплеска ошалевшей рыбы, но ничего похожего так и не случилось за весь путь. Зато можно было погрустить о чем-нибудь непонятном или даже о предельно ясном, а то и пустить слезу, тем более, что выходило у Григория это легко, так, словно он наклонялся над нарубленным луком, правда, без жжения и страданий, да и с облегчением к тому же. Время от времени Григорий чувствовал желание подняться с жестяных ящиков, прикрученных к палубе, и отправиться к носу, чтобы подставить лицо встречному ветру и уделить время не только стенаниям, но и мечтам, но ему было лень. Ему было лень даже подняться и размять руки и ноги, хотя от скуки он обшарил все ящики, на которых сидел. Против его ожидания, все они оказались пусты, хотя полустертые надписи обещали какие-то запчасти, инструмент, пожарные рукава и прочее, и прочее, и прочее. Но самым тоскливым было то, что Григорий никак не мог осознать причины собственных тоски и лени. То обстоятельство, что его доставляли на этом в сущности небольшом кораблике в толпе таких как он бедолаг куда-то явно против его воли, могло бы стать причиной потока слез, но оно же служило и изрядным облегчением для его лени, поскольку не предполагало никаких волевых решений, все происходило помимо его желания. Он сидел, привалившись к поручням, иногда кивал, когда мимо проходил кто-то, пробегал тот же Харитон, который единственный знал, куда плывет через туман этот буксир, но постепенно впадал в состояние забытья, когда уже не хочется ни плакать, ни горевать, ни сетовать, что память прикрыло словно тем же туманом, который клубится за бортом. Поэтому, когда из кормового люка выбрался, протирая ветошью ладони, Васька, Григорий даже не шелохнулся. И когда Васька сел рядом и похлопал рукой по стальным ящикам, бормоча, что-то, тоже не шелохнулся. И когда Васька показал Гришке отвертку, заметив, что вот она — «бесценная вещь», остался сидеть, как сидел, не обращая внимания на то, что въедливый Васька повернулся к нему спиной и что-то откручивает на одном из ящиков.

— Теперь все в порядке, — хмыкнул Васька, поднимаясь и хлопая Григория по плечу. — Слушай, тебе тут не тоскливо одному? Ты ж ничего не видишь, рубка все загораживает!

— А на что тут смотреть? — пробурчал Григорий, лишь благодаря лени удерживаясь от всхлипа, и Васька не нашелся, что ответить. Только снова похлопал его по плечу и отправился по своим делам.

Еще с минут пять Григорий сидел не шевелясь, а потом обернулся к тому ящику, над которым копался Васька. На нем был нарисован полустертый пожарный рукав, но крышка его единственного из прочих состояла из двух частей. Центральный квадрат держался на остальной части с помощью четырех шурупов. С этим ящиком Гришка провозился с полчаса. Все прочие открывались легко, достаточно было снять петлю с запорного устройства, а у этого запорное устройства оказалось с другой стороны. Точнее даже с двух сторон. Следовало надавить сразу и слева и справа на едва заметные на фоне ржавчины железные пластины. Под четырьмя шурупами там ничего не было, отсек для каких-то заглушек был вырван еще в незапамятные времена, так что отвертка Григорию была не нужна.

Он посидел так еще несколько минут, пытаясь сообразить, может ли исходить от Васьки какая-нибудь опасность, и побороть лень, наконец решил обмануть сам себя и словно бы лег на ящики, оказавшись лицом на том самом. Потом протянул руки и нажал на защелки. Крышка скрипнула, и Григорий поднял ее. На дне ящика на слое мусора, обмотанная грязной ветошью, лежала бутылка. Григорий выцарапал ее из тряпья и с недоумением прочитал надпись на этикетке. Прыгающими буквами на ней было написано — «Водка».

— Пожрать ничего нет? — раздалось над головой.

Это был Мельник. Григорий попытался вспомнить его имя, но не смог. Возможно, он его и не знал. Он даже не мог вспомнить, фамилия это или прозвище. Насчет «пожрать» Мельник подходил к Григорию уже раз в пятый. Всякий раз Григорий задумывался, зачем Мельнику это самое — «пожрать». Нет, он конечно знал, зачем люди едят, но не испытывал чувства голода. Тем более, что тот же Харитон, когда Мельник поймал его с тем же вопросом недалеко от бака, язвительно прошипел — «Вот доплывем и нажрешься! Нахлебаешься и добавки получишь! Имей терпение!» Терпения у Мельника, судя по всему, вовсе не было. Весь он напоминал изрядно помятую и видавшую виды клизменную грушу, с приделанными к ней пухлыми ногами, руками и головой с такими же обвисшими щеками, как и его пузо. При этом глаза Мельника были прикрыты черными очками, но губы его складывались в такую тоскливую линию, что угадать выражение глаз не составляло никакого труда.

— Ты есть хочешь? — спросил Григорий, пряча бутылку за пазуху.

— Не знаю, — пробурчал Мельник. — Я должен есть. Может, и не хочу. Но если у меня в руках еды нет, меня трясет.

— Но Харитон сказал же тебе, чтобы ты имел терпение, — напомнил Григорий. — Доплывем, и будет еда.

— А твое тогда терпение где? — раздраженно оскалился Мельник. — Чего у тебя глаза постоянно в слезах? Кого оплакиваешь?

— Никого, — помрачнел Григорий. — Самого себя. Может, у тебя они тоже в слезах, просто у меня очков нет. Ты всех уже обошел?

— Всех, — кивнул Мельник. — Раза по два или по три. Ни у кого ничего нет. И всем плевать. Словно с осени закормлены. Разве что Петрович ничего мне не сказал, а так-то… Врут, наверное.

— А как же Руслан? — спросил Гришка, показывая на капитанский мостик. —Ты же туда не лазил.

— Откуда у него еда? — нахмурился Мельник. — Он только о бабах думает. Все уголки обшарил на буксире, пока на мостик не забрался. Высматривает теперь. Говорит, что баб на другом корабле везут, иначе как? Должен он из тумана показаться тот другой корабль, должен! Одно непонятно, он на него перепрыгивать будет или как?

— Ты не все слышал, — прошептал Григорий. — Он еще кое-что говорил. Что баб надо шоколадом приманивать. Думаешь, стоял бы он на мостике, если бы у него шоколада не было?

— Да ты что… — осекся Мельник и снял с носа очки, захлопал маленькими выцветшими глазами, стал протирать темные стекла полой замасленной рубахи, пустил слезу, всхлипнул. — Так он не даст мне его. Как же он их приманивать будет?

— А ты ему про Мишку расскажи, — посоветовал Григорий.

— Чего рассказывать? — не понял Мельник. — Все пацаны как пацаны, разве что Петрович этот нос воротит, а Мишка словно кусок дерьма. Доброго слова не дождешься. Все у него козлы, сволочи и поганцы!

— Не все, — покачал головой Гришка. — Харитон не сволочь. Мишка к нему в трюм спускался, разговор клеил. Мол, скажи мне, капитан, куда везешь и когда прибудем, а я тебе баб дам. Или за спирт.

— Гонишь, — захлопал глазами Мельник. — Откуда у него бабы? Как их Руслан упустить мог? И чего, если их Харитон забрал?

— Не забрал, — успокоил Мельника Григорий, сглатывая и чувствуя непонятную тоску и горечь. — Харитон сказал, что ему без надобности. И спирта у него нет. И что везет он всех туда, куда надо. А прибудем тогда, когда положено.

— Подожди, — схватился за живот Мельник. — Так что же мне-то делать? Идти к Мишке и выпрашивать у него баб? Так он меня пошлет! И посылал уже. Правда, я насчет пожрать подходил…

— Ты дурак? — спросил Григорий. — Зачем тебе бабы? Тебе шоколад нужен! А шоколад у Руслана. Наверное. Тебе шоколад нужно у него взять, а баб он пусть у Мишки сам выменивает.

— На что же он их выменяет, если я у него шоколад выпрошу? — прошептал Мельник.

— А вот, — выкатил из-под полы бутылку Григорий.

— Мать моя женщина, — прикрыл рот ладонью Мельник. — Что ж ты… Погодь… А твой какой интерес?

— Очки, — попросил Григорий. — Слезы прятать.

***

Смысл жизни состоял в женщинах. Когда-то состоял. Или за горизонтом или же за этим поганым туманом. Теперь Руслан к собственному ужасу не испытывал того желания, которое преследовало его всю сознательную жизнь. Которое и было основанием, фундаментом смысла его жизни. Он не мог сейчас вспомнить собственное прошлое, но ему казалось, что он всегда хотел. Желание иметь женщину преследовало его постоянно. И он имел их. Ежедневно и неоднократно. Одну и ту же, и разных. Прекрасных, удивительных, нежных. Всех без исключения. Где-то в глубинах отказавшей ему памяти даже мелькали запавшие в душу обрывки фраз: «Дорогой! Иди ко мне!», «Помилуй, Русланчик! Сколько можно! Я же не железная!», «Да отстань ты, у меня голова болит!», «Сейчас не те дни, Русланчик! Что значит, и хорошо?» Нет, он не был маньяком или насильником, и не потому, что он не мог этого помнить, он не ощущал к женщинам ничего кроме нежности и влечения. Но сейчас не было не только физического влечения, не было и женщин, чтобы это самое физическое влечение воскресить. Их не было на корабле, хотя он и надеялся, что среди сотни пропахших потом и дерьмом мужиков найдется хотя бы какая-нибудь одна кавалерист-девица, переодетая в мужское платье. Он бы даже не стал раскрывать ее инкогнито. Он просто завел бы с ней разговор. И разговаривал бы до самого берега, изредка запуская руку в карман и нащупывая верного и безотказного друга, который почему-то не подавал жизни в последние часы. Или дни?

— Руслан! — послышался шепот у него за спиной.

— Мельник? — обернулся Руслан. — Где твои очки-то? И чего ты тут забыл? У меня еды нет.

— У тебя шоколад есть, — выдохнул Мельник.

— Есть, да не про твою честь, — процедил сквозь зубы Руслан и на всякий случай похлопал ладонью по боковому карману, где лежала в трех полиэтиленовых пакетах потертая плитка «Аленки». Фольга блеснула в черноземе, когда ходил облегчиться в трюм, вот и вытянул шоколадку. И бабу там же раскопал бы, если бы хотя бы искра по глазам дала! С мертвой стал бы разговаривать!

— Вот, — вытащил из кармана водку Мельник. — Меняю на шоколад.

— Зачем мне водка, — нахмурился Руслан. — Те бабы, что водкой приманиваются, мне не нужны.

— Настоящие бабы и на шоколад плохо идут, — пожал плечами Мельник. — Это не для баб водка. Для Мишки.

— Так он не баба, — прищурился Руслан.

— У него бабы есть, — понизил голос Мельник. — Или что-то о бабах. Какая-то важная информация. Он ее пытался продать Харитону. На спирт выменять. А тому бабы без надобности. Так это почти спирт. Мишка что-то замышляет, Руслан. Смотрит за борт и замышляет. А еще окидывает взглядом ребят, матерится и цедит сквозь зубы, что если сто мерзавцев по доброму слову скажут, может и добро получиться. Было бы что налить. Бредит, конечно, но тебе-то какая разница? Тебе же баба нужна?

— Половину плитки, — прошептал Руслан.

— Не-а, — нервно глотнул Мельник. — Даже раскупоривать не буду. Чего половинить-то? Половину бабы хочешь получить?

***

У Мишки оказался журнал «Плейбой». За февраль 2009. С Ким Кардашьян. Слегка в земле, но вполне читабельный. Лицо у Руслана скривилось от разочарования, но верно было что-то в формах коленопреклоненной знаменитости на обложке, отчего он протянул дрожащей рукой бутылку водки и выдернул из руки Мишки журнал. А тот поднял водку над головой и выпалил нечто трех или пятиэтажное, но не ругательное, а торжествующее. И бедолаги, коих на этом буксире и в самом деле было под сотню, начали вставать в очередь, чтобы опрокинуть в глотку наперсток священного пойла, поскольку Мишка что-то знал про каждого из них и про себя самого, чего не знали они сами. Он поставил поллитру на деревянный ящик у борта и сказал, что ему многого не надо. Глоток водки всего лишь за один поклон и доброе слово. Благословение и поклон. Голова не отвалится. По его поводу, но не в его адрес, к богу надо обращаться. Типа —Прости и благослови боже раба твоего Михаила, мать его. А если кому кланяться впадлу, то эта сволочь пусть сразу идет к другому борту! Причащаться будут только те, кто божье слово вымолвить готов!

А потом Семен выпустил из рук канат. Тот самый что свисал с единственной мачты буксира и который он подобрал и подтянул к себе как раз тогда, когда между Русланом и Мишкой намечался торг. Зачем Семен выпустил его — вряд ли он мог сказать и сам. Наверное, от зависти. Или от злобы, что странным образом сменилась в том же Мишке непонятным огнем в глазах, похожим на ужас, смешанный с надеждой. Узел на канате просвистел мимо руки Мишки и ударил по бутылке, сбив ее за борт. Сто глоток выдохнули разом и горестно охнули. Мишки заскрипел зубами, завыл и стал разворачиваться к Семену. А стоявший в той же очереди Мельник заорал, что шоколад Руслана окаменел, и он, Мельник, сломал об него зуб. А потом Мишка ухватил Семена за шиворот и швырнул его за борт. А Руслан заорал с капитанского мостика, что страницы с Кардашьян из журнала выдраны! А Васька подобрался к Григорию в черных очках и ткнул его отверткой в печень. И тот заохал и тоже вывалился за борт. А уже после этого на палубе случилась драка, в которой кто кого бил и за что, понять было невозможно. Разве что Петрович стоял в стороне с презрительной ухмылкой, скрестив руки на груди, и гордо наблюдал за происходящим. Но и ему тоже прилетело, когда из трюма неведомо каким образом выбрались все в земле Григорий и Семен и остервенело набросились на гордеца. Григорий пытался держать Петровича за руки, а Семен старался засадить ему кулаком в скулу и визгливо повторял:

— Не бывает так, не бывает! Брехня все это, брехня!

Только когда Семену наконец это удалось, Петрович выплюнул выбитый зуб и с ненавистью заорал, переходя на визг:

— Харитон! Харитон, твою мать! Что делается! Ты будешь за порядком следить?

— Харон я! — рявкнул капитан, спихивая рыдающего Руслана с обрывками журнала с капитанского мостика. — Сколько уже повторять? Харон!

— Какая нахрен разница? — спросил Мишка, хлюпая расквашенным носом и шамкая окровавленным беззубым ртом. — Когда пристань-то?

— Скоро уже, — ответил Харон.

2024

Правило колбасы

История эта должна была начинаться красивой фразой — «На заре капитализма в России...», однако, поразмыслив, автор от этого словосочетания отказался. Начнем так, когда над русской равниной заиграло яркое, но холодное сияние капитализма, в наш маленький, покрытый вишневыми садами и рассеченный разбитыми асфальтовыми дорогами город Кузьминск приехал сумасшедший немец. Сам ли он приехал, или кто-то его позвал, теперь уже неважно. Ничего не могу сказать про остальных немцев, но у этого немца была одна особенность — он умел делать колбасу. Причем делал он ее так, что тут же выяснилось, что ни на нашем кузьминском опытно-показательном мясокомбинате, ни в близлежащей Москве колбасу делать никто не умеет, либо очень ловко скрывает свое умение. Но все это было после, а вначале он просто приехал.

Как складывалась его судьба в те годы доподлинно ни мне, ни моему другу Фоме неведомо, но известно, что каким-то чудом этот самый немец построил или арендовал помещение в десятке верст от города в деревне Пецурево. Прошло еще некоторое время, и над маленьким цехом по изготовлению настоящей колбасы показался дымок, и в пецуревском воздухе распространились восхитительные ароматы. К сожалению, я не знаю, как реагировали на эти ароматы пецуревские жители, но вновь испеченные российские молодые предприниматели реагировали однозначно. На грузовичках, легковых автомобилях, а иногда и на мотоциклах с колясками они потянулись к воротам, через которые отгружалась и бережно принималась драгоценная колбасная продукция. Драгоценной она была во всех отношениях. Мясокомбинаты пока еще отказывались радовать рядового потребителя колбасным изобилием, ошибочно предполагая, что лелеемая ими эпоха дефицита нескончаема, а западные консервы уже приелись и внутрь шли с трудом даже под самопальную водку. Продукция, согретая теплом немецких рук и старанием бывших сельских пецуревских тружеников, разлеталась на ура и приносила торговцам немалые прибыли (множимые отсутствием налогового учета в тот дикий период). Немец лично стоял у разделочных столов, лично чикал по мясу тонким и узким, острым, как бритва ножом, и радовался. Радовался, как выяснилось, он напрасно.

Как нам известно из классической русской литературы (точнее не нам, а мне, поскольку Фоме ничего неизвестно), в России две беды и одна проблема. Про беды пока не будем, а проблема неразрешима. Да, воруют. И воруют не только материальные ценности, но и идеи. Так или иначе, обретенные немцем российские друзья каким-то таинственным образом разыскали в окрестностях Кузьминска простаивающий колбасный цех, и уже через короткое время вместе с полученными знаниями и украденными идеями затеяли собственное колбасное производство. Фирму назвали «Березка», наименования сортов колбас оставили немецкие, рецептуры тоже. Производство заработало. Тут как раз паводком смыло мост, который отделял деревню Пецурево от Кузьминска (одна из российских бед аукнулась), дорога в деревню стало хлопотной, немец переключился на снабжение столицы, и «Березка» расцвела. Теперь уже чудесные ароматы поднимались над самим Кузьминском, и благодарные горожане, вдыхая их полной грудью, единодушно взялись поддерживать отечественного производителя.

Что и говорить, хороша была та колбаска. Даже мой приятель Фома, который практически не чувствует вкуса закуски по причине заспиртовывания языковых рецепторов, и то неоднократно об этом заявлял. Он даже мог не закусывать огненную жидкость, а только занюхивать, стоя с бутылкой у проходных колбасного производства, столь терпок был ползущий оттуда аромат. Производство ширилось, ассортимент рос, в продаже появились пельмени «Березка» ручной лепки, хлеб "Березка" печной печки, разнообразное мясо, заливное, холодцы, шпик и прочее, прочее, прочее. Вскоре над многочисленными Березкинскими палатками и магазинами поднялись яркие плакаты, извещающие о том, что продукция «Березки» признана замечательной продукцией и даже включена в список «Сто лучших товаров России!» Родственники — и мои, и приятеля моего Фомы, приезжая в гости, не забывали прикупить и увезти в отдаленные местности батончик другой чудесной колбаски!

Идиллия? Пожалуй. Сбывшаяся колбасная мечта. Именно так. Честное слово. Только подтвердить это уже некому, поскольку жители Кузьминска давно уже не пробовали тех дивных колбас, что еще совсем недавно будоражили их кулинарные заблуждения. Рано или поздно миражи развеиваются в неприглядной действительности. И в минуту редкого протрезвления мой приятель Фома как-то сказал умную вещь, что уже само по себе невероятно, так как дар осмысленной речи за ним не числился и склонностей к умничанью не наблюдалось. Так вот, что он сказал.

Существует правило колбасы. А заключается оно в том, что хочешь ты этого, или не хочешь, но колбаса неуклонно портится. И не только портится на подоконнике, но и в холодильнике, а уж тем более на заводе, где ходит множество людей с разнообразными целями и задачами. То есть свойство колбасы ухудшаться — это данность, с которой надо смириться, поскольку в мире властвует всеобщая производственная энтропия. Именно так Фома и сказал, аккуратно спотыкаясь на сочетании звуков "тр", — "Эн-тр-опия!"

Действительно, со временем жители стали замечать, что колбаса вроде как не так уж вкусна. И вроде влажнеть начала в месте среза. И запашок пошел неколбасный. И кольцевание сиреневое появилось. И залеживаться она стала. И морщиться.

Тут естественно пошли разные слухи. О том, из каких животных эту колбасу делают. О том, что воровать стали слишком много. О том, что когда на Кузьминском хлебопекарном производстве в целях эксперимента однажды в замес положили все ингредиенты, не утаивая их и не воруя, а строго согласно рецептуре, то хлеб получился такого качества, что был не украден, а куплен немедленно же по извлечении его из печи самими изумленными работниками этого хлебокомбината. К этим слухам добавились подтвержденные многими знающими людьми сведения, что на волне каких-то неприятных событий с зарубежными поставщиками колбасного сырья работники «Березки» стали принимать от населения и организаций престарелых хряков, чье мясо в колбасное производство пускать нельзя ни в коем случае по причине свойственного им неприятного запаха и вкуса. Так вот эти самые березковцы якобы кастрировали несчастных бывших производителей поросячьего племени, выдерживали их в увечном состоянии месяца два-три, а затем, обнюхав, с улыбкой пускали под нож. И вкус каждой новой партии колбасных изделий с пугающей реалистичностью подтверждал самые горькие догадки несчастных кузьминцев. Так звезда одного из лучших российских производителей колбасы не просто закатилась, в глазах разочарованных кузьминцев она превратилась в черную дыру.

Только Фома нимало не грустил об этом. По его представлениям, это самое «правило колбасы» всегда действовало на территории нашей родины бесповоротно и безвариантно. То есть любая наша продукция рано или поздно согласно этому правилу превращается в дерьмо. Вначале она совершает длинный путь от производителя до потребителя, перекочевывает в его желудок (или в хозяйство, если это не продукт питания) и в итоге превращается в конечное натуральное дерьмо. Затем этот путь становится все короче и короче. И в итоге она превращается в дерьмо сразу на производстве. Выпускается уже в виде дерьма. Как и нынешняя продукция предприятия «Березка». В подтверждение своей теории Фома повел меня в сарайку, где хранил коллекцию водочных бутылок с отбитыми горлышками, и показал на примерах, как любая хорошая водка рано или поздно неизменно превращается в дерьмо. Единственное оптимистичное во всех этих рассуждениях было то, что в каждый отдельно взятый момент всегда можно найти образец продукции, которая еще только начала свою традиционную дорогу в сторону несомненного дерьма, и пока сохраняет некоторые черты настоящего товара.

Вот такая печальная история. Сейчас на прилавках Кузьминских магазинов появилась продукция колбасного завода из соседнего города. Хорошая продукция. Народ хватает, пока и ее качество не скатилось в ту же сторону. А Фома смеется. Конечно, он же почти никогда не закусывает, ему-то что беспокоится об этом зловещем и непреодолимом российском «правиле колбасы»? А мы, все остальные, страдаем, потому как нет-нет, да и донесет до нас ветром из близлежащей деревни Пецурево аромат настоящей колбасы, что продолжает делать на маленьком колбасном заводике сумасшедший немец. На него «правило колбасы» почему-то не действует.

2006 год

Ну вот

Когда возраст Семеныча приблизился к шестидесяти, он стер упоминания о собственном дне рождения из всех социальных сетей. Не то чтобы утомился с утра до вечера набивать «спасибо» в ответ на дежурные или искренние поздравления, а просто так. С чем поздравлять-то? Да и гнусь такая вокруг образовалась, что не хотелось слышать никаких поздравлений. Нет, беда, что началась год назад, происходила где-то далеко, по расчетам до нее было километров семьсот, а то и больше, и вероятность того, что какая-нибудь ракета или снаряд обрушит на Семеныча многоквартирный дом, в котором он обретался, была исчезающе мала, но в пламени этой беды как будто сгорала его жизнь. Хотя и об этом он не мог даже думать, поскольку грош цена была его сетованиям, если в тех же семи сотнях километров чья-то жизнь сгорала по-настоящему.

Да и что там оставалось от его жизни? Нет, кто-то и в семьдесят был готов скакать бодрецом, но это как за рулем. Мотор вроде порыкивает, на спидометре все в порядке, а стрелка бензобака никаких иллюзий не оставляет. По той самой причине Семеныч даже о пенсии не беспокоился. Кто-то сказал бы отодвинули, а он кривил губы и думал, что отменили вовсе. Не стоит и беспокоиться о том, когда, что и как начислят. Дожить сначала надо. Да и что там начислят? Когда он в последний раз работал в какой-то конторе? Лет двадцать назад, а то и того больше? Когда он бросил надежды развить какой-нибудь бизнес или подняться в успешные менеджеры на каком-нибудь предприятии? Когда дышать стало нечем, и термометр жизни год от года принялся убавлять градусы? Или, когда понял, что все равно ничего не выйдет? Как-то он забрел по мелкой надобности в местный белый дом и наткнулся на старую знакомую, с которой контачил по комсомольской юности, та аж глаза вытаращила:

— Чтоб мне провалиться! Семеныч? Ты где? Как? У нас тут людей не хватает! Как насчет…

Он был нигде и никак, но сама мысль о том, что он может входить вот в эту самую категорию персон, которых в еще только набухающей гнуси может не хватать, повергла его в ужас. Семеныч улыбнулся, раскланялся и с деланным сожалением сообщил, что с высшим образование у него не срослось, а без него — чего уж там. С тем и ушел. Вернулся домой и продолжил ремонтировать старую обувь. Подшивать и подклеивать. Пригодилось деревенское умение. Сидел дома, работал по знакомству, но клиентов с каждым годом не убавлялось, а прибывало. Его приятель, что, как говорил сам, «мазал» холсты, сетовал, что художники первыми на своей шкуре ощущают трудные времена. Картины люди перестают покупать. Семеныч соглашался и думал, что у него с этим как раз наоборот. Только радости от нежданного прибытка что-то не выходило. А потом приятель умер. А еще через несколько лет началась беда.

В беде Семеныч никак не участвовал. Но и противостоять ей не мог. Не было ни здоровья, ни еще какого ресурса. Все, что сделал, так это сорвал в подъезде плакат, призывающий сплотиться против коварного западного врага. Сорвал с той же тошнотой, с которой переживал последние годы ужас, что долетал до него отовсюду, проникал в его жилище подобно морозному сквозняку. И с той же тошнотой бросил трубку, когда ему позвонил брат и начал втирать про этих коварных гадов, что посмели покуситься на святое и нерушимое. Бросил и больше не брал от того звонков. За месяц два проредил френдов в социальных сетях, что заменяли ему телевизор. Выяснил, что жена его, которая давно смирилась с горой старой обуви в их коридоре, тоже не принимает нахлынувшего безумия, и успокоился. Орудовал шилом и дратвой, размазывал клей, сжимал коленями сапожную лапу, стучал молотком, поглядывал на экран старого компа и пропускал через себя разрушения и смерти, что случались в соседней стране. Спасибо сыну, который, перед тем, как покинуть осатаневшую родину, установил на его компьютер специальную платную программу. Семеныч видел все.

В тот день он как раз подшивал задники у изрядно поношенных ботинок. Затянул последний узелок, полюбовался аккуратным швом, повернулся к термокружке с горячим чаем и уронил шило. Наклонился за ним к полу и почувствовал, что внутри что-то оборвалось. Выпрямлялся долго. Наверное, минут пять, если не целую вечность. Посмотрел в окно, за которым стояла ночь. Медленно подтянул к себе клавиатуру. Включил мессенджер. Нашел строчку сына, на которой еще утром набивал тому — «С добрым утром, дорогой мой» — и, стараясь не делать резких движений, набрал следующее:

«Что-то вспомнил. Тебе было лет шесть. Мы тебя забросили к бабушке на целый год. Я приехал, ты гулял, бабушка вернулась с тобой почти в слезах. Ругалась, что ты убежал куда-то, и она за тобой бегала полчаса по кустам, не могла догнать. Я не выдержал, и отшлепал тебя. Шлепал и знал, что неправ. Что вымещаю на тебе свою усталость, злость, неудачи и что-то еще, что душило меня тогда. Бабушка расплакалась уже из-за меня, отняла внука. А ты испуганно смотрел на меня и не плакал. И даже сквозь твой испуг пробивалось — не заплачу. И вот, прошло больше двадцати лет, а этот твой взгляд не дает мне покоя. Прости меня, если можешь. Я виноват. Этот твой взгляд уже двадцать лет обжигает меня. Никогда не поднимай руки на своих детей. Прости. Люблю тебя. Если что вдруг — не приезжай. Мало ли… Сюда пока нельзя возвращаться».

Отправил. Нашел строчку жены, что уже спала в соседней комнате. Набрал:

«Люблю тебя. Прости». Нащелкал туда же сердечек, посчитал, чтобы количество было нечетным.

Отправил.

Нашел в интернете «Hey Jude». Включил беспрерывное воспроизведение, но негромко. Так, чтобы слышать. Медленно, держась за грудь, поднялся. Обулся, натянул куртку, шапку и вышел из дома…

От подъезда начинался не заледенелый, заставленный автомобилями двор, а заснеженная равнина. Над головой мерцали звезды, но ни облаков, ни луны почему-то не было, и Семеныч просто пошел вперед. Пару раз он еще оглянулся на тусклую лампочку над подъездом, на редкие светящиеся окна, а потом перестал. Тьма сомкнулась со всех сторон. К счастью, музыка продолжала звучать в ушах.

Постепенно снег под ногами сменился грязью. Когда начали попадаться люди и небо над головой стало серым, Семеныч разглядел, что это земля, смешанная с кровью. От нее поднимался тяжелый запах. Нет, не запах мертвечины, а запах парной крови, от которого кружилась голова. И он продолжал шагать по этой грязи, а люди, которые попадались ему, в основном парни и мужики куда младше его, словно не чувствовали этого запаха. Они или стояли на месте, недоуменно вращая глазами. Или переминались с ноги на ногу. Или курили, повернувшись друг к другу по двое или по трое. Некоторые из них открывали рты и как будто говорили что-то, но Семеныч не мог разобрать ни слова. Он слышал только рычание. Оно доносилось и сверху, и снизу, и со всех сторон, и напоминало шум ветра. Но ветра не было. А рычание было. Его слышал каждый, потому что чем дальше, тем сильнее недоумение в глазах сменялось беспокойством, переходящим в ужас. А потом этих мужчин в военной форме стало так много, что Семеныч не смог идти дальше. Он оказался стиснут в толпе. И Семеныч остановился.

«Hey Jude»…

— Ах вот ты где…

Музыка перестала звучать. Через толпу пробился высокий человек, лицо которого показалось Семенычу смутно знакомым. Или нет?

— Давай руку. Ну ты, приятель, забрел…

Рычание утихло. Большая теплая рука поймала ладонь Семеныча.

— Пошли.

Незнакомец повел его за собой как ребенка. Повел, отстраняя удивленных и испуганных военных, пока их не стало меньше, пока они не исчезли вовсе, и пока кровавая грязь под ногами не сменилась сначала влажной землей, а потом зеленой травой. А затем под ноги Семеныча прилетел большой разноцветный мяч, а вслед за этим раздался детский смех.

Семеныч потряс головой. Вокруг бегали дети. Смеялись, обнимали друг друга, щебетали о чем-то.

— Почему? — спросил Семеныч у провожатого, поднимая голову, потому что тот увеличился в росте, стал в два или даже три раза выше. И большая ладонь его тоже увеличилась так, что рука Семеныча утонула в ней.

— Потому что так оно и есть, — серьезно сказал незнакомец и остановился. — Ну вот. Мы пришли.

На скамейке в тени цветущих кустов сирени сидела мама Семеныча. Молодая и красивая. И он рванулся к ней — маленький и счастливый, уткнулся в колени и заплакал.

25.02.2023