Бойцовские сказки

Ёлочка

- "Это оттого, что я такой гадкий", - подумал утенок и, зажмурив глаза, бросился бежать, сам не зная куда…

Жидкая змейка в прозрачной трубке почти невидимо ползла вниз, в бутылке оставалось на донышке, и Степан отложил книжку, чтобы подкрутить колесо системы и позвать медсестру.

Сын лежал, разглядывая потолок. Тонкие пальчики на белой простыне расслабленно застыли, сухие сизые губы едва подрагивали, а на лбу под чёлкой пот оставлял мраморные разводы.

Зашла медсестра, поменяла бутылку в системе. Тихо ушла.

- Пап?

- Дальше?

Степан сел рядом на стул и потянул большую книжку с цветными картинками.

- А Новый Год скоро?

Одёрнул рукав, взглянул на золотой циферблат – стрелки словно приклеились к месту ещё пару часов назад, когда началось мучительное ожидание, и теперь, как мухи в смоле, едва шевелились, стремясь сорваться с места.

- Скоро, сынок. Через четыре часа уже...

- Пап, я не хочу про утёнка.

- Тебе же нравилось…

- Не правда там всё. Так не бывает. И Деда Мороза нет.

- Почему же? Есть! – Степан вымученно улыбнулся.

- Нету. Это ты положил ноутбук под ёлку. Я хотел машину такую, как сломалась и ты выбросил, но ты поздно поехал в магазин, и там машины уже не было. Тогда ты взял, что было. – Мальчик закрыл глаза. Лихорадочный румянец проступил на щеках. – Я не спал.

- Но у тебя же уже были машины. Хорошие, радиоуправляемые. И вертолёт был.

- Они не такие. Не живые. А та – живая.

- Понятно. – Степан тронул карман пиджака, нащупывая пачку сигарет. Зверски тянуло закурить, выйти на заснеженный балкон прямо так, в костюме, не одеваясь, затянуться, и до слёз всматриваться в огни города. И божиться себе, что это от усталости глаз, от бьющих в зрачки ярких витрин, от холода, от…

- А в тот год, когда Дед Мороз подарил набор шпиона, я просил, чтобы мама вернулась…

Во рту пересохло, Степан бросил пачку и стиснул руки в замок. Отвернулся, снова вглядываясь в окно. На фоне чёрного неба, в свете фасадных фонарей снежные хлопья казались белее пуха. Словно в чёрное сажевое полотно ткнули невидимые ангелы кисточками с белой гуашью и, не умея рисовать, до упора надавили, вот и остались следы… Летят. Летят.

- А в этом году что ты хочешь?

- Не знаю.

Степан лихорадочно вспоминал, что заказывал секретарю купить и привезти в клинику.

Сын закрыл глаза и снова замер.

Стук часов на полке. Жужжание аппаратов. Тихие шаги в коридоре. Капля за каплей – лекарство. Капля за каплей - время.

- Пап? – позвал малыш, просыпаясь. – А ты что просил у Деда Мороза, когда был маленький?

- Я? - Степан нахмурился, вспоминая, потом вздохнул: - Сколько себя помню, всегда краски просил. Рисовать любил. А краски дорогие были. Дед Мороз машинки приносил да карамельки.

Мальчик облизал сухие губы и снова закрыл глаза:

- Нет Деда Мороза.

Степан молча сидел возле постели и смотрел в окно, где снежные хлопья летели медленно, лениво, словно не теряли надежды вернуться обратно в небо.

Внутри свербело, болело, ломило невыносимо. Давило на сердце. У него уже давно появилось ощущение, что под грудиной вырос бурдюк, заполненный тёмной, мутной жидкостью, и этой жидкости за последние годы прибавилось настолько, что носить этот груз невмочь. И ни одному хирургу не доверишь эту грязь, хоть сам себе под рёбра тыкай шило, чтоб вылить, выдавить и освободить сердце.

Потянулся к сыну, поправил простынь, потрогал лоб. Мальчик спал. Тихий, неузнаваемый. Словно подменили. Всегда хотел, чтобы сын был послушным, но никогда, чтобы – так.

Мозг кутался в темноту, мысли проваливались в облепившую вату, буксовали. И это пугало необычностью и жалостью уже даже не к ребёнку, а к самому себе. Но тело требовало действия, словно перед дракой тряслись мышцы, сводило знакомой судорогой кисти…

Степан поднялся, ещё раз поправил простынь на сыне, проверил систему и, тихо прикрыв дверь, вышел из палаты.

…

«БМВ» тяжёлым снарядом пошёл по заснеженной улице. По лобовому стеклу размазывало белые кляксы, тут же смахивало дворником и снова залепляло белым. Руки подрагивали на руле, тело ходило ходуном, и всё никак не получалось слиться с машиной, привычно и уверенно всадить в неё запал своего бешенства, отдать на растерзание двигателю и колёсам, измесив городское бездорожье в грязь. Не получалось, но верил – ещё поворот, ещё разгон, и получится. Он потому и не держал личного водителя, что автомобиль давно стал препаратом успокоения, валидолом под языком, а езда по городу – как последний патрон, - надеждой.

Мобильный из кармана рассыпался по салону аккордами Томми Эммануэля и Степан чертыхнулся, вспомнив, что забыл накинуть гарнитуру. Пришлось вытаскивать хорошо запрятанную в пиджак трубку. Пока вытаскивал, музыка «Охватившего всю страну» дошла до накала рассыпчатого перебора.

- Да.

- Степан Никифорович, проблем! «Стройсервис» оказался «ёжиком»! Сдулся нафиг. Промыч на таможне, там стояк полный, не загружают - праздник, ёлы… И Митрофанов теперь без тортика не пропустит – тут хоть разбейся! Перетирать надо! Прогондонят нафиг! А там к ярдику дело тянет!

Скулы свело. Впереди мигнул красный и Степан мягко тормознулся, пропуская миниатюрную мамашку, тяжело перетаскивающую саночки и сумку на одной руке и сына на другой.

- Кончай истерить – не институтка, – поморщился он. – И давай уже язык чисти, пока не настучали. Уже не в сарае работаешь.

- Извиняюсь, - буркнула трубка.

Степан промолчал, переключаясь с картинки спящего ребячьего лица под слепяще-белыми снежными хлопьями на рабочий настрой.

- Промыч пусть сгоняет до ближайшего бомжатника – в бесплатных столовых сейчас народу тьма, празднуют. А конторским пусть из своего кармана башляет – его промашка.

- Понял.

На зелёный сигнал Степан мягко стронулся с места. За поворотом должен быть большой магазин игрушек. Витрина блистала яркими огнями, но на двери висела табличка «закрыто». Нахмурившись, Степан повёл автомобиль, не останавливаясь, дальше.

- Митрофанову нихрена не давать. Пусть Палыч ему звякнет, предупредит, вроде как по дружбе, что на меня нарывается.

- А если не просрётся?

- Порву. Но позже.

- Сейчас надо!

- Сейчас я сказал, что делать! Не поможет – звякнешь генералу.

- Да он в таких делах, как килька в томате! Вялый, словно…

- Толян! Короче, – нахмурился Степан, стискивая трубку: – У меня сын в предоперационной, мне по барабану, куда уйдёт этот ярд. Пусть в этот раз впрягаются те, кому не по барабану. А я вернусь, когда разберусь дома. Точка.

Не дожидаясь ответа, выключил и бросил трубку на сиденье рядом. Следующий магазин игрушек, который мог работать в восемь часов новогоднего вечера, помещался в торговом центре. Пришлось долго играть в пятнашки на парковке, потом бежать через два торговых зала, чтобы, влетев под арку магазина детских товаров, узнать у замаявшейся девчушки-продавщицы, что машины остались только маленькие или дорогие, с радиоуправлением.

…

Снова за руль, снова белыми кляксами по стеклу, снова, размазывая ночь чёрно-белой гуашью, захлопотали по стеклу дворники...

Выехал на проспект, понёсся к центру, где, как известно, всегда, как в Греции, всё есть. Застрял в пробке. Тиская руль, не отрываясь, глядел на капот стоящего впереди пикапа, а видел всё равно – серое пацанячье лицо сквозь белые вспышки снега. Поползла колона – тронулся, с трудом сдерживаясь. А на часах уже без пятнадцати, уже сердце стало колотить по рёбрам, нещадно, словно детская погремушка. И мыслями весь там, далеко, где спит сын и рядом сидит неотлучно сиделка – воды подать, книжку прочесть, врача позвать… Но всё равно – не мать. Не отец.

Не выдержал. Рванул. К чёрту всё! На правый край, через бордюр, взлетая и снова падая в сидение на ухабах, давя пушистый снег на газоне, обгоняя ряд вялых предновогодних железных черепах едва двигающихся слева. Газу! Ещё! Всего с полквартала до ближайшей второстепенной, где можно уйти в сторону и там дворами, дворами… Пост оказался на пути внезапно – именно там, куда собирался свернуть.

Серый борт с синими полосами. Бело-чёрный жезл. Бело-чёрная холодная кутерьма.

- Козлы… Что бы вам… - прошипел под нос, дёргая из кармана документы.

Гаишник – молодой пацан с красным, уже шелушащимся от морозца и ветра носом, поднятым по уши воротником и простуженными красными глазами – козырнув в приоткрытое окно, как положено, прохрипел имя-звание-документы.

- Нарушаем? – сержант сплюнул в снег, неохотно снимая большие перчатки, чтоб взять удостоверение.

- Нарушаем, - Степан кивнул. – Косаря хватит.

Он не спрашивал – утверждал. Понимал что - почём. Знал, что даёт больше.

- Взятка при исполнении, - снова сплюнул хмурый парень.– Статья сто семьдесят. УК, между прочим.

Степан заново оглядел сержанта. Закономерно. Сам виноват – можно было понять раньше, что в таком состоянии под праздник на пост выходят не те, кто левачит жене на вороник.

Потянул телефон с сиденья, потыкал в кнопки, разыскивая номер. Всё-таки так было быстрее, чем вся процедура со штрафами. Хотя и на это уже был готов. Лишь бы скорее. Скорее! Время не только деньги…

На том конце дисциплинированно быстро подняли трубку.

- Вампилов? Это Хорин. Мой номер у вас в списке…

Сержант глядел уставшими воспаленными от снега и ветра глазами в щель окна и молчал, стискивая его удостоверение.

- Возьмёшь трубочку? – спросил Степан паренька.

Тот поджал губы, уже готовясь послать далеко и серьёзно.

- Стоп! – Степан вскинул указательный палец. – Не гони! На меня у тебя рычагов нету. Только – время. Вот оно мне сейчас дорого. И за него я порву. Не так, так эдак. Понял?

Сержант молчал. Но понимал. Точно понимал. Не дурак.

- Возьми трубочку, – попросил Степан и сунул сотовый в окно: - Не пожалеешь.

Парень, неловко скользя замёрзшими пальцами по глянцевому аппарату, поднёс к уху, выдохнул положенное приветствие и, долгую минуту слушая, свирепым взглядом вглядывался в снег над дорогой. Потом молча отдал мобилу, удостоверение и взял под козырёк, отступая от машины.

- Все на чём-то ломаются, - скривился Степан, заводя мотор.

…

Когда доехал до ярко расцвеченных гирляндами витрин, полных плюшевых зверей в полный рост, большая стрелка на часах перевалила задвенадцать. Недолго думая, тормознул сразу напротив входа, где охранник как раз переворачивал табличку, вылетел из машины, кинулся к дверям.

- Закрыто! - Охранник ринулся на перехват с натасканностью хорошего пса. Набычился, глядя исподлобья.

- Мужик, надо!

- Закрыто! – С нажимом повторил твердолобый. Пожилой, упрямый, тёртый. - Приходите послезавтра!

Степан сквозь зубы выдохнул, понимая, что тут стоит тоньше, без лобового встречного. Растянул ставшие вдруг непослушными губы в резиновую улыбку, кривую, смороженную:

- Послезавтра уже нафиг не нужно будет. Сегодня надо. Любой ценой, понимаешь?

- Всё. Касса закрыта. Приходите послезавтра! – угрюмо повторил охранник.

- Вот упёртый! – Степан стиснул зубы. – Мне одну игрушку! Две минуты делов!

- Да хоть весь магазин!

- Скуплю весь! – Степан почувствовал, как душит ворот и бьёт в виске, словно тычат холодной иглой оголённый нерв. – Дай пройти!

- Иди нах! Закрыто! – рявкнул охранник, сдавая назад от его широкого уверенного движения. Уцепился одной рукой в дверь, другой – в рукоять пистолета.

- Ну, барбос, бля…

Дёрнулся, ощущая, как кровь даёт в голову, как заплывает алым мир чёрно-белой гуаши.

Сквозь прозрачные двери увидел, как из торгового зала бегут двое в униформах. Отличный магазин. С быстрым обслуживанием. С хорошей охраной. Только сейчас хотелось, матерясь сквозь зубы, разметать всё и настороженную рожу упёртого разбить в брызги. Пересилил, превозмог, задушил в себе накипевшую ярость.

- Пять минут. Меньше! Одна покупка! Пропусти! – и потянулся в карман за бумажником.

Вот тут-то и сорвало пружину.

Твердолобый охранник дёрнул из кобуры пистолет и бешено заорал:

- Назад! Руки! На пол! На пол! – Стальное кольцо ствола замаячило перед глазами. И внутри сдавило, сжало невидимой рукой за кишки и неприятно потянуло вниз.

Отшагнул и, стараясь не делать резких движений, потянул ладонь из нагрудного кармана. Не успел. Двоё ломанулись через соседние двери, вылетели на улицу. С двух сторон упёрли в него взгляды нервно ходящие ходуном стволы.

- Нет оружия! Уймитесь! Всё!

Но, надрывая голоса в приказах, они уже не слышали.

Справа подлетело что-то чёрное. Безотчётно склонился в развороте, уводя голову, отмахнулся. И попал. Охранник в синей униформе, вскинув руки, запрокинулся и, словно плюшевая игрушка в человечий рост, рухнул в снег. Синей кляксой на белый лист. Степан ещё недоумённо дёрнулся к нему, но на затылок обрушилась боль. Охнув, осел вниз. Хватанул ртом стылого воздуха. Поднял руки, с трудом оборачиваясь ко второму бойцу. Боль ударила по кисти. Одёрнулся. Ударила по голове.

А потом внезапно очень близко оказался снег. И чёрные пятна на нём.

…

- Степан Никифорович…

Хозяин магазина – старичок с повадками интеллигента - тяжело переминал в сухих руках кожаные перчатки. В глаза не смотрел. Но и не опускал взгляда. В своём кабинете лебезить на виду у подчинённых не собирался. Начальник охраны скупо переминался напротив, возле стены. Испуганная секретарша пробегала с кофеваркой, подливая в чашки. Молчаливый доктор уже складывал в саквояж инструменты, медбрат собирал со стола окровавленные салфетки.

Степан тяжело поднял взгляд. В глазах ещё мутилось, но главное – шов, стянувший кожу надо лбом, и тугая повязка мешали сконцентрировать внимание на хозяине магазина. Тот, глядя в окно за спиной пострадавшего, тихо спросил:

- Чем мы можем?..

Поморщившись, Степан полез в карман за пачкой. Целой рукой, правой. Левая – вся в бинтах, со свежим, ещё не застывшим местами, гипсом на ладони - бессильно лежала на столе. Пальцы ему покалечили знатно. Выбросил сигарету в рот. Начальник охраны дал прикурить и снова отступил к стене.

Под укоризненным взглядом доктора, Степан выпустил клуб дыма и тут же затушил сигарету. Время, время.

- Машина, – коротко сказал он. – Без мотора, без радио. Грузовик. Большая. Вот такая.

Хозяин магазина поджал губы, впервые посмотрев прямо.

Степан болезненно усмехнулся, глядя на оппонента – вот и его за кишки хватануло и тащит. Мести побаивается. Тихой, закулисной мести.

- Конечно, Степан Никифорович, - мягко ответил он. – Что ещё?

И такая в вопросе прозвучала тоскливая нотка этой внутренней жути, этого предощущения беды, что Степан усмехнулся открыто:

- Время, как известно, деньги… И не только…

Хозяин несколько секунд мучительно брал себя в руки, а потом вскочил на ноги и встряхнулся:

- Несомненно. Пожалуйста, в зал. Выбирайте!

И сам двинулся вперёд, приглашая и показывая дорогу.

Степан шёл, щурясь на острые чёрно-белые линии мира вокруг. По узким коридорчикам офиса и в торговый зал, где нервно жались возле касс трое охранников. Один всё ещё совал бинты в кровоточащие ноздри, другие яростно спорили. Но быстро смолки, увидев вошедших.

Коротко оглядев стеллажи, Степан ткнул на что-то похожее. Ярко-красную, с синим кузовом. Продавщица-снегурочка живо проверила комплектацию, собрала машинку в большую коробку, положила как бонус дождик и ёлочные игрушки. Удерживая дежурную, чуть дрожащую, улыбку, подала пакет.

До машины его проводил начальник охраны. Предупредительно открыл дверь, учтиво помог поддержать коробку, когда тот открывал машину, захлопнул дверцу.

Степан перекинул коробку на сиденье рядом. Посмотрел на завёрнутую в гипс ладонь, на часы за ним. Стрелки показывали девять сорок. Возня со скорой помощью съела полтора часа.

Тихо ругнувшись, Степан включил зажигание и тронулся с места. Левая рука норовила соскользнуть, а в голове стоял неприятный шум, за который с трудом проникали нужные сигналы реальности.

…

Серая тень навалилась слева на повороте. Вбила, закружила, повела. Затормозил, а машину проволокло далее, пока не ткнуло мордой в снеговую кучу на газоне. А серая тень прошла дальше, подбитым микроавтобусом петляя по дороге и уходя вправо. Проморгавшись от удара, Степан прошипел сквозь зубы:

- Ах ты сука! - и рванул с места, напрягая на полную катушку нехилый движок.

Словно накрыло, обляпало тяжёлым снегом рассудок. Заволокло – не разгрести. И упрямо бьют в виски боль и ярость пополам. Догнать! Порвать!

«БМВ» полетел, пошёл тяжёлым снарядом в цель. Уверенно и мощно. Выбрался из завала, когда серый микроавтобус уже зад скрыл за поворотом, а догнал в два счёта, на следующем же перекрёсте. Но беглец на красный не остановился – под бешеные сигналы и матюки пропёр по главной, грязным манёвром шугнул автомобили на встречной и ушёл дальше. Кто-то встретился, кто-то успел разойтись на перекрёстке, но Степан не стал тормозить. Стиснул зубы и пошёл вслед за беглецом, словно баржа за ледоколом. Догнал через квартал. Прижимать не пришлось – микроавтобус корейского происхождения попросту влетел на повороте в столб. Толкнулся, вздрогнул болезненно, сбрасывая стёкло, и смолк.

Степан остановился в пяти метрах. Вылетел наружу. Бело-чёрный мир с серым пятном машины обжёг холодным ветром, облепил хлопьями снега. Добежал до микроавтобуса и рванул дверь. Заклинило. Заглянул в окно. Обдало парным сивушным запахом. Тёмная фигура водителя на руле. Остро блеснувший в свете фар ёлочный шарик на зеркале. Подтянулся, тронул шею – пальцы ткнулись в горячую липкую кожу - но бьётся, пульсирует!

Попытался вызвать скорую – нет ответа. Гудок за гудком давил на виски, но там, где всегда ждут, никто не брал трубку. Ещё раз, на другой номер. Безрезультатно.

Рядом остановилась машина, подняв плечи от холода и скользя по накатанной дорожке, подбежал водитель. Сунулся в окно микроавтобуса, долго щупал, тыкал, а, спустившись, сплюнул:

- Пьяный урод, чего ему сделается! Хорошо хоть со столбом поцеловался… Всех вызвал?

- Скорая не отзывается.

- Празднуют, - хмыкнул неожиданный товарищ, - Перед самым-самым народ болеть не любит, по домам сидит, вот экипажи и присели на полчасика… - глянул на микроавтобус, прикинув что-то, потянул свой телефон и пообещал многозначительно: – Сейчас по-свойски достанем…

И, бодро приплясывая от холода, стал поздравлять невидимого собеседника с новым счастьем и обещать его подвалить ещё на одну единицу алкоголикуса водителиуса, столбом стукнутого, и яйца подморозившего, если кареты не будет в ближайшее время по такому-то адресу…

Степан постоял, устало различая сквозь ночь и белые вспышки снега мальчишеское лицо. Ткнул занятого разговором в плечо и, объясняясь жестами, что занят, сунул ему визитку. Пошёл к своему авто. «БМВ» злобно хмурился в ночь агрессивными чертами морды. Сбитая фара и обшарпанное крыло смотрелись как свежий синяк над скулой.

Дверь так и оставалась открытой. Ключи в замке. Портмоне и норковая шапка, не налезающая на бинты, - на панели. Только пакета с машинкой нет.

…

Время за десять, а он всё ещё продвигался к клинике по проспекту. Люди на улицах, забыв о вежливости пешехода, пьяно и весело ломились через дорогу, пускали конфетти на капот, забрасывали дождиками и орали песни. На всех лицах, расцвеченных морозцем, горели улыбки, сияли глаза. И он устал от суеты и свернул во дворики. Там действительно было тише: молодёжь уже на проспекте, возле ёлок и ларьков, а люди семейные - дома, за столами, у телевизоров.

В одном из двориков перед самым носом машины дорогу быстро перешёл человек – зимний камуфляж, унты и красная шапка с белым помпоном и оторочкой. Поскользнулся на бордюре, махнул руками, но устоял.

Степана словно дёрнуло током. В руках «дед мороз» нёс машинку. Красную. С синим кузовом. Не маленькую – не большую, а как раз такую, какая нужна! Показалось даже на миг, что это и была она – та самая, выброшенная когда-то без сыновнего разрешения. Живая.

Ударил по тормозам и выскочил на холод. Удержать!

- Стой! Мужик, стой! – рванулся вслед, утопая ботинками в пушистом слое свежевыпавшего снега.

«Дед мороз» развернулся рывком и встал напружинено. Не старый ещё мужик, но уже какой-то оплывший, опустившийся, со следами пьяного разочарования на лице.

- Машинку, - Степан потянул руки. – Продай машинку.

«Дед мороз» разглядел загипсованную кисть, бинты на голове, а за спиной значительный «БМВ» и, распрямившись, зло сощурился:

- А хрена не надо?

- Продай, - хрипло повторил Степан и потянулся за бумажником: - Сколько?

- Пошёл нахер! Не продаётся!

- Мужик, - Степан облизал губы и, едва справившись одной рукой, вытащил и протянул солидную пачку купюр. – Мне ребёнку… Позарез надо…

- А все - детям! – сплюнул «Дед Мороз». – Не продаётся!

Степан несколько мгновений смотрел на красную шапку, на злое упрямое лицо, а потом прохрипел:

- Махнёмся, не глядя? – и тронул кнопку на брелке.

Чёрный лакированный многолошадиный зверь за спиной мягко завёлся, призывно мигнув огнями. Опешивший «Дед Мороз» глянул на брелок, на Степана, на предлагаемый «БМВ».

- Мужик, ты охренел?

- Давай паспорт – сейчас оформим доверенность, - упрямо мотнул головой Степан. – Завтра перетру с нотариусом, перекину документы. Ну?

Замерший «Дед Мороз» не отвечал.

- Не краденная! Своя! – в сердцах крикнул Степан. - Чего думаешь? Залог оставить?

- Думаю, что ты всё-таки охренел… - покачал головой «Дед Мороз».

- Сын у меня в реанимации! Сын! – рыкнул Степан и вдруг почувствовал, как обожгло глаза. Словно бритвой полоснули. Зажмурился, отвернулся, прохрипел тише: - Отдай, прошу…

«Дед Мороз» ткнул под руку грузовичок и усмехнулся, поднимая воротник:

- Держи… Сын – это святое.

Степан схватился за игрушку, прижал к груди, осознавая руками – да, она, та самая, живая! – и, сквозь разводы слёз, посмотрел вслед уходящему. За косыми линиями падающих снежных хлопьев над широким зелёным воротником едва просматривалась красная полоска шапки, а над ней весело трепыхался белый помпон.

…

- Я тебя найду, мужик. Я тебя найду. – Он ехал по тихим дворикам и пьяно улыбался огням гирлянд в окнах, ёлкам на улицах и взрывам петард и хлопушек. – Я тебя отучу пить. На работу пойдёшь, на нормальную. Жене дачу, сыну школу нормальную… Я тебя научу… Я тебе…

Иногда смахивал локтём то ли пот, то ли слёзы с лица. Иногда трогал, словно чудо, способное в любой момент испариться, машинку на соседнем сиденье. И думал о «Деде Морозе».

- Люди. Слышишь? Люди важнее всего. Из людей всё. В людях. Я тебе это объясню, слышишь? Мы сами, понимаешь? Мы сами – всё. Без нас- ничего тут нет. Я тебе объясню!

А потом мысли, словно сделав странный зигзаг, рванулись к другим событиям ночи. Он снова тронул подарок сыну и улыбнулся. Приткнулся к обочине, остановился. Взял телефон, позвонил.

- Толян? Звякни Вампилову. Меня сегодня его пацан тормознул – пусть даст на него информацию и увольняет нафиг... Что – зачем?.. Да, нет, какие разборки! Сразу, как уволят, - хватай пацана, и ко мне. Я его водителем возьму… К себе, к себе, к кому же ещё? И ещё свяжись с генералом центрального магазина игрушек. Сегодняшнюю смену охраны он, скорее всего, уволит – ты их тоже перехвати, сунь к нам на сопровождение. Там такие барбосы нужны… И Палычу позвони – пусть народу тринадцатую даст… Да знаю, знаю про долбанный кризис! Один раз в году Рождество! Пусть даст… С Митрофановым? Да поговорю я с ним завтра. Решим. Бывай! С Новым, как говорится…

Набрал номер больницы. Занято.

Лечащего доктора – не берут трубку.

Дежурная медсестра – занято.

Нянечка – занято.

Сердце болезненно сжалось. Утерев лицо, снова взялся за руль и тронулся. Всё внимание – дороге.

…

Заправленная чистым бельём постель, аккуратно подоткнутая новым одеялом с подушкой пирамидкой… Пуста. Лишь книжки и соки на тумбочке, телевизор на стене да его халат на вешалке говорили о том, что не ошибся палатой.

Медленно, чтобы не выпустить из ослабевших рук, положил машинку на подоконник. И выскочил из палаты.

- Где? – зарычал, схватив за воротник дежурного медбрата. – Где мой сын?

- Да я… Мне… Кто… - Залепетал парень, испуганно отшатываясь.

- Где мой сын?!

- Степан Никифорович! – с дальней части коридора бежала нянечка.

Он отпустил парня и шагнул навстречу девушке.

- Всё хорошо, Степан Никифорович! – запыхавшись, выдохнула она и бледно улыбнулась. – На операции он. Уже два часа как. Я звонила-звонила, а у вас…

Пол пошатнулся, приблизилась стена, и он упёрся в неё, как в последнюю опору и с трудом прошептал, боясь услышать даже собственный голос:

- Что случилось?

- Ой. Да хорошо всё, Степан Никифорович! Донора нашли! – Разулыбалась нянечка.

- Ага, – Степан облизал губы.

Нашли донора. То, о чём он, глядя на то, как сгорает сын, молил весь последний месяц сбылось. Вот так внезапно, в день, когда перестали надеяться, когда уже предложили готовиться.

- Вы идите в палату, посидите, поспите. Операция ещё часа на четыре-пять… - нянечка мягко взяла за руку и, улыбаясь, повела его, словно ребёнка, в палату. Усадила, включила телевизор, тарахтящий предновогоднюю чепуху, принесла стакан воды с чем-то сильно пахнущим. Он послушно выпил. Нянечка вышла, а он остался один, слушая стук часов и болтовню с экрана. В окно летел белый снег и, казалось, был похож на нелепые мазки неумелых ангелов-художников…

Степан опустил глаза и увидел машинку. Красную, с синим кузовом.

Чего-то не хватало в эту ночь.

Он растерянно оглядел комнату.

Стол. Телевизор. Подарок.

Не хватало только ёлочки. Маленькой пушистой ёлочки.

Но бросаться на улицу и искать уже не мог – духу не хватило уйти от белой кровати, ждущей, когда привезут тихо спящего ребёнка. Хотелось так же, как она, уверенно и надежно ждать, веря, что всё будет хорошо. Будет хорошо, потому что…

Степан подошёл к стене, напротив кровати, вытащил из кармана авторучку и нарисовал на бежевой краске первый штрих-иголку. А потом ещё. И ещё.

Это будет маленькая пушистая синяя ёлочка. С синими шариками и синей звездой. А под неё он положит подарок. И, когда проснётся от наркоза сын, он расскажет ему про Деда Мороза. Настоящего, как в сказке. Так расскажет, чтобы он поверил. И даже не то, что волшебники бывают, а в то, что чудо нужно уметь ждать. И хотеть. Так, чтоб на пятом десятке лет вдруг однажды суметь увидеть. И вспомнить, о чём мечтал в детстве...

Ниточка

Это был совершенно неправильный японец.

Г.Л. Олди «Реквием по мечте»

Дверь в дежурку была приоткрыта, и голос Ёрика разносился по всему лабиринту помещений опорного пункта, проникая и в раздевалку.

- Нет, бабусь! Ну!

Я бодро влез в холодную форму и, хлопнув шкафчиком, смылся из промёрзшей раздевалки, пока окончательно не задубел. Прошёл к комнате отдыха. Заглянул. На трёх кроватях из шести, сунув головы под подушки, уже дрыхли ребята. На одной лежала, закинув ногу на ногу, Галочка и читала дамский журнальчик. В углу за столом тихо резались в судоку на скорость ещё парочка наших. Всем кивнул, всем помахал.

- Нет! Ну я те русским языком говорю! – громыхало в коридоре.

В дежурство Ёрика заснуть можно было только с двумя подушками на ушах, да и то, если успел прийти раньше, чем он заступил на смену. Я же, увы, опоздал. Улыбнулся сонно-недовольной Галочке и потопал к Ёрику.

Тот, как и положено, сидел на телефоне. А, если точнее, то лежал. Стул возле стола дежурного – шикарный офисный «перекати-паркет» - имелся в наличии исключительно для проверяющих. Сам дежурный обычно располагался на кушетке, подложив бушлат. Как ни жёстко, а, всё же, лёжа. Ёрику, правда, кушетки не хватало – длинный и тонкий, как жердина, он умещался, только поджав ноги.

Ёрик как раз закончил телефонный разговор и сонно лупал глазами на настольную лампу. В дежурке на ночь верхний свет не включали – он больше утомляет.

- Привет! – Я брякнулся на офисный стул и, откинувшись, стал покачиваться. – Ты чего тут?

- Салют. Да Серьга попросил посидеть за него на телефоне. Сам он с работы на ногах едва-едва.

- Да я не про то…

-Ааа, – Ёрик жестоко зевнул. – Бабки опять. Кошечка, ёмть, на дереве.

Когда-то нас по всей стране рекламировали как универсалов, способных снять домашних любимцев с любого карниза. Вроде как приучали доверять новой службе. Тогда это нам было просто смешно и умильно. Теперь – нет.

- Ну а ты? – беззлобно хмыкнул я.

Ёрик прикрыл глаза и сделал лицо приторно-блаженным:

- Сказал, чтобы дерево подпалила.

- Чего?!

- Дык. Пожарные приедут – и дерево спасут, и кошечку.

Я прикрыл рот, почти плача от задавленного смеха:

- Урод, блин…

- А чё я? – Ёрик пожал плечами: - Чё мы всё время отдуваемся с кошечками?

- Придурок! Всё ж на запись идёт! ПалСаныч тебя убьёт!

- Да не… Успокойся! Это не дежурный телефон. Это мне на сотовый звякнули.

- Чего?

- Ничего. Бабка моя дурит – мой телефон подругам даёт.

- Да уж... - Я глубокомысленно вздохнул и откинулся, разглядывая белый натяжной потолок - след недавнего ремонта, закатанного нам мэрией ко дню рождения подразделения.

- Ты чего опоздал-то? Проблемы?

Я кивнул. Проблемы…

- На работе?

- А где ещё, - нахмурился я, – будто можно наделать проблем в личной жизни, которой нет!

- Ну-ну, - Ёрик усмехнулся, не отрывая глаз.

И мне тут же стало неловко. Он потерял возлюбленную и мать всего год назад. За пару дней до свадьбы женский совет двух семей поехал выбирать подвенечное платье. Летящий по встречке представительный джип протаранил старенький «жигуль», не оставив в нём живых. Ёрик тогда был на суточном дежурстве. По счастью, это был не наш район. Как это обычно в нашей стране – водитель джипа выжил и оказался не виноват.

- Да пацанёнка не довезли сегодня, - я хмуро уставился на блестящий глянцем бок дежурного телефона. – С вела полетел. На перекрёстке его водила не заметил - сшиб. А тот – через капот – и под другую тачку. Амба, короче.

- Плохо. – Ёрик открыл глаза, как я, разглядывая потолок. Белый-белый.

- Ага.

- Дурак ты, Миха. – Ёрик вздохнул. – Понятно, что денег ни шиша, но две работы одного характера – это слишком! Сутки водилой на «скорой» кровищи насмотришься, потом сутки с нами руками наразгребаешься, сутки спишь… Так и жизнь пройдёт. Какая уж тут личная жизнь. Вот надо тебе это?

Я скривился:

- Надо, наверное. Раз пашу, как папа Карло.

Ёрик покачал головой:

- Миха, таких людей, как ты – не было, нет и больше не надо. У тебя патологическое желание спасать весь мир. И не частями, а целиком. Если людям дают молоко за вредность, то тебе, за твою доброполезность надо выдавать кока-колу бидонами и гамбургеры. Чтобы у тебя получилось несварение желудка и ты, наконец, завалился на диван и вкусил прелестей нормальной житухи.

- С несварением-то?

- Ага. Как обычный современный мужик. Ты же знаешь – все нормальные сейчас больные.

- На голову.

Ёрик усмехнулся:

- А то. Лучше, чем у тебя – вся жизнь под девизом-песенкой из старой киношки. Как же оно там… Ну…

Я купился. И с перекошенной ухмылкой напел:

- Она надеждою зовётся и верить хочется, так верить хочется, что эта нить не оборвётся…

- Вот-вот! – Ёрик погрозил пальцем. – Весь этот романтизм детячий до добра не довёдёт! А вот от брачного ложа и пары-тройки малявок в колясках уведёт точно!

Телефон загудел привычным позывным, и Ёрик, подбираясь, потянулся с кушетки, схватил трубку.

- Второй отряд поисково-спасательной службы. Дежурный Юрий Якоби.

Иногда этот телефон раскаляется добела за сутки. Особенно когда грозы, метели, лесные пожары и прочие стихийные бедствия. Городок у нас тихий, без терроризма, без военных действий – и то благо.

Ёрик слушал, поддакивая. Лицо его стало хмурым, напряжённым, а костяшки на трубе побелели. Значит, оно.

Я подобрал ноги, выпрямился, поймал Юркин взгляд.

Ёрик кивнул.

Ясно.

Он ещё уточнял адрес, детали, фиксировал в журнале, а я уже спешил в комнату отдыха.

Без крика, без всем привычного по фильмам «Рота, подъём!», подойти к каждому, тронуть за плечо.

- Вставай. Выезд.

Мужики, негромко ворча, поднимались, обувались, набрасывали бушлаты. Потягиваясь, топтались в коридоре – ещё нужно получить задачу, определиться, что из оборудования везти – машины-то не резиновые.

Только Гала молча затянулась в свой неформенный старый леопардовый полушубок, подтянулась офицерским ремнём и, прихватив рюкзак и чемоданчик, сразу пошла к машине устраиваться. Она – доктор по специальности. И хотя давно в группе, но продолжает себя чувствовать больше хирургом, чем спасателем. Но нас это устраивает.

Ёрик вывалился к нам в коридор, натягивая бушлат:

- Обрушение, мужики. Хрущёвка на Старогорской ушла в карст подчистую.

- Ёмть… - протянул кто-то.

Воистину так. Ночь, лёгкая позёмка по недавно проявившемуся из-под сошедшего снега асфальту, минус один на термометре и - обрушка. Кого завалило не насмерть – тот замёрзнет.

- Серьга, садись обратно на трубу, - хмуро махнул Ёрик. - Не удастся тебе сегодня задрыхнуть.

Мужики уже подхватывали оборудование – кто что, тащили к машине. ПалСаныч, по-стариковски откашливаясь, собирал бумажки. Его дело – руками разводить, а не таскать тяжести. Да и мне тяжести таскать не приходится обычно. Моё дело – баранка. У нас тут все могут, если надо, сесть за руль, но так водить, как я, никто не сможет. Оттого и давно моим законным местом стала кабина.

А в кабине уже сидела Гала. Смотрела застывшим взглядом в окно и сонно щурилась.

- Что там? – спросила она, когда я сел за штурвал.

- Обрушка.

Она кивнула.

- Смятки, культяпки и лепёшки. Извозимся, короче.

Меня передёрнуло, а её сухие кремово-алые губы сложились в усмешку. Циничная она, как все хирурги. И одинокая. Хотя красивая и руки золотые.

Обернулся в салон. Там как раз запрыгивал последний.

- Трогай! – махнул ПалСаныч. – С цветомузыкой.

С территории «Газель» с личным составом выходит первой – удобнее так. Второй машиной шёл «Зилок» Ёрика. Поехали.

Ночной город – тёмные громады зданий, белые мазки снега, отблески синего от маяка на серых тенях, стремительно разбегающихся из-под бешеных колёс. И снег в лобовое. Медузами – мокрыми, грязными – по стеклу вниз.

Не глядя на GPS, прикрученный к приборной доске, вырулил на знакомую улицу, и сердце заходило в лёгком мандраже. Здания не было. Только круг машин, в кипящей красным и синим вьюге. Пожарные, полиция, скорая. Ничего себе скорость! Обычно первыми приезжаем мы. А тут – слишком далеко наша база оказалась от места действия. Другим оказалось ближе.

Возле белых в красную полоску машин с моей подстанции толпились врачи в халатах поверх курток. Приплясывали, переговаривались. Значит, пока никого не достали, раз дел медикам не нашлось.

Подбежал пожарный в «скафандре»-боёвке, вскочил на подножку, замахал рукой, заорал, перекрывая общий гул:

- Туда, туда ставься!

Я вырулил в сторону от уже обложившего место обрушения круга, мельком проследил в зеркала – Ёрик шёл за мной.

Гала сидела, вцепившись в рюкзак, и неотрывно смотрела в боковое на здание, «уплывшее» под асфальт почти под крышу. Наверное, как и я, подсчитывала возможные потери. Обрушка в городе не первая, но так, чтобы весь дом и подчистую – не бывало. Да ещё и зимний субботний вечер - все по домам, на диванах перед телевизором или праздничным ужином… Страшно представить, сколько там сейчас тел – живых и уже остывающих.

Остановился. Пожарный спрыгнул.

Открыл дверь.

Негаданный подсказчик утирал лицо, густо измазанное влажной пылью.

- Чего тут?

- Дофига тут! – раздражённо отозвался он. – Огонь мы остановили, кажись... Вниз не пройти. А людей, слышь, тут должно быть много. Жилой дом.

- Ясно.

Пожарный оглянулся – из-за угла выруливали «УАЗы» газовой службы. Махнув мне, побежал встречать машины. Видимо, опасались, что карстовая пустота велика и пара-тройка тяжёлых машин может запросто «уплыть» вниз.

Я хмуро посмотрел на изломанную пирамиду крыши, недавно крытой новым красным профилем. На чёрные лохматые пятна на ней. На серую лаву пены, расползающейся щупальцами. И увидел его.

Кудлатый пёс - смесь колли и терьера – сидел возле сторожевой будки ночной стоянки и неотрывно смотрел на красную крышу. Весь, от носа до кончика хвоста, напружиненный и нацеленный на её правое крыло. Взлохмаченная, запылившаяся шерсть посверкивала тонкими снежинками, но не шевелилась на ветру – видать, от вихрей защищала старая коробка будки.

ПалСаныч вынырнул со стороны фургона и, сутулясь, ушёл знакомиться с обстановкой. Судя по тому, что присутствовали уже все службы города, работы много, и мы тут не первая скрипка. Наши мужики из фургона живо вытаскивали на божий свет аппараты – никто не сомневался, что понадобится всё, да ещё о многом придётся звонить, просить, вымаливать.

Тяжёлой припрыжкой обратно вернулся ПалСаныч.

- Так! Мужики! Наш – правый край. Растаскиваем потихоньку.

- Ясно, - Ёрик сплюнул и кивнул на левую сторону, расположенную гораздо выше над уровнем земли. – А самое простое, как всегда, первому отряду?

- Ёрик, твою мать! Тебе заняться нечем?

- Да, иду-иду…

Мы подхватили аппараты, расстегнули бушлаты, чтобы не взопреть, и пошли к краю.

Разбились на группы. Одна осталась на поверхности – резать крышу и пробираться на верхние этажи, последовательно разбирая конструкцию. А вторая, расширив пролом между осколком стены и краем земли, решила спускаться вниз. Лаз был небольшой, как ни старались, тонны земли вот так просто с разбега не разгребёшь.

- Ну, что… Вперёд? – я глянул на Ёрика. Иногда быть худым и длинным в нашем деле было выгодно. Иногда – нет.

Ёрик, ни слова не говоря, скинул бушлат и перетянул липки перчаток на запястьях. Проверил каску, кивнул.

- А почему не я? – Гала вылезла из-за спин мужиков неожиданно.

Ёрик воздел очи к тёмному небу, философски вздохнул и начал прилаживать обвязку. Объясняться пришлось мне.

- Гал, ну…

- У меня кмс по альпинизму и я меньше, - кротко напомнила Гала.

Да, она хорошо лазит, прекрасно даже. Только…

- Ну… Тебе сил не хватит, если там чего отломать или открошить.

Не говорить же ей, что дом на ладан дышит и там не место для девчонок!

Гала сверкнула огромными оливковыми глазами и резко отвернулась.

Кажется, её мужики с крыши тоже успели отправить отдохнуть. Вот ведь незадача. Вечно её тянет к приключениям на фасад и постоянно приходится отшивать. Мы-то с мужскими инстинктами своими, заявляющими, что не место бабе в отряде, где кровавые ошмётки таскают, справляемся. А вот она со своим патологическим желанием быть везде первой – нет.

Ёрик уже был готов. Страховочная система тоже. Пока там электрическую лебёдку установят – проще вручную.

- Ну? – ПалСаныч подошёл сзади, коротко оглядел приготовления. – Опять без лебёдки? Сумасброды… Короче, мужики. Ваше дело – разведка. Спустились, глянули, послушали и поднялись. Ясно?

- А если там кто-нибудь? – нахмурился Ёрик.

- Кто-нибудь подождёт, - жёстко отрезал ПалСаныч. – Там всё, что ещё не сложилось, рухнет в любой момент! Сперва подпорки, потом копалки. Короче, без самодеятельности тут! Ждём машину со спецоборудованием. Из центра должны вот-вот пригнать.

И отошёл бодрой припрыжкой ко второй группе.

Мы переглянулись.

Ёрик пристегнулся, включил фонарь на разгрузке и сполз с острого края в пробоину в земле.

- Трави помаленьку!

И начал спускаться.

Свет фонаря ушёл под уровень земли и стал почти невидим в клубящемся снизу тумане.

Верёвка крошила асфальтовый край, мерно шевелилась, беззвучно гудела, подпевая вьюге. Колкий снег заваливал оставленный Юркой бушлат, заметал красные и чёрные пятна крыши, лез на стекло шлема, мешался с затхло-горячим туманом.

И я снова увидел его. Трёхцветный чепрачный Тузенбах стоял возле самого края, чуть поодаль нас и молча смотрел вниз. Пасть его была приоткрыта, словно он рычал или скулил, но пёс молчал. Только подрагивали розовые губы на жёлтых клыках. Теперь я уже твёрдо был убеждён, что он старый, поживший, оттого и такой спокойный. Кого он выглядывал там внизу?

А потом верёвка ослабла. Минут пять прошли без движения, а потом Юрка крикнул, что готов, и пошли выбирать наверх.

Свет из проёма стал ярче.

- Юр, что там? – я наклонился над проёмом.

Ёрик сделал ещё рывок и зацепился за край.

Поднял забрало каски, глянул снизу вверх.

- Проход один, вроде, нащупал. Шкуродёр, зараза, - прохрипел он. Шмыгнул, размазал пыль по лицу. – Пар горячий, дурной, видать, прорвало канализацию. Заливает.

Мы переглянулись с Лёшкой.

- Помпы, – понимающе кивнул он и рванул к ПалСанычу.

Ёрик проследил за ним и рывком вылез на площадку, сел, свесив ноги. Снова шмыгнул, утираясь. И сказал, всё также глядя в сторону сине-белых бортов, где сгрудилось начальство:

- Люди там. Чувствую я.

- Ясен-пень, - я передёрнул плечами.

Ёрик повернулся ко мне. С тёмной маски размазанного по лицу пепла и пыли смотрели блестящие глаза.

- Живые.

Я посмотрел вниз, на тёмный провал, с которого валил пар. На застывшего рядом Генку. Потом оглянулся на временный пункт командования боевыми расчетами. Да, прав Ёрик. Пока суд да дело, время уходит. Что там ПалСаныч говорил про самодеятельность?

Я кивнул, сам ещё толком не веря себе, и кивнул Генке, чтобы наладить вторую страховочную систему.

Ёрик живо махнул обратно забрало каски и полез за край.

Обвязываясь, я мысленно матерился. К самодеятельности Юрки ПалСаныч уже привык, а вот мой кретинизм не оценит и не простит. Теперь – главное, чтобы всё обошлось, и чтобы Ёрик был прав.

Снизу окликнули.

И я, воровато оглянувшись на машины, рванул в парящий проём.

Дурно пахнущий туман немедленно облепил носоглотку, словно паутина, попавшая в нутро. Хочется откашляться, а воздуху набираешь – и грязные сопли из носа летят.

Что-то потянуло посмотреть наверх. И я снова увидел его. Пёс стоял точно над ходящей ходуном по выкрошенному полукругом краю верёвкой и смотрел на меня. Лохматый, грязный, с забеленной снегом пастью. И с глазами… Собачьими глазами с таким человечьим выражением, что у меня под руками заходила ходуном верёвка. Так смотрят на тебя родственники тех, кого не вытащил, не довёз, не заставил дышать. Вот так…

Спустился на пролёт вниз и упёрся спиной в ботинки Ёрика. Тот уже полз по шкуродёру между битыми и сложившимися плитами в здание. Пара секунд, напарник ввернулся штопором в косую дыру и где-то там завозился, устраиваясь в нише.

- Давай сюда, Мих! – раздался его хриплый голос.

Значит, пустота большая или лабиринт ходов дальше есть.

Тихо помянув всех родичей неугомонного товарища, я пополз за ним в след.

Внутри оказалась пустота высотой, ровно, чтобы ползти на четвереньках и размером с полкомнаты. Но главное – люди здесь были. Сквозь пар и летящий пепел я видел тела. Вдохнул и – голова закружилась почти мгновенно. Духота и недостаток кислорода ударили по сознанию. А Ёрик уже волоком подтягивал к выходу бессознательную женщину в цветастом халатике. Я глянул мельком на лицо потерпевшей. Даже пыль и пепел, лежащие лоскутным одеялом на коже, не скрывали неестественной синевы. Пропустив товарища к выходу, пошёл за следующим телом. Живой? Мёртвый?

Мужчина лежал ничком, с ногами зажатыми балкой. Этого вытаскивать, только сверху разобрав этаж. Увы, законы карточного домика никто не отменял. Но облегчить ожидание можно. Подполз ближе, тронул шею. Раз, два, …, десять. Нет. К этому уже можно не торопиться.

Двинулся к последнему.

Толстая бабка – в порванной окровавленной сорочке, из которой вываливалась огромная морщинистая грудь и висела, словно розовый мешок, пришитый к телу. Подполз, потянулся к складчатой шее, уже думая, что пойду порожняком обратно. Старики обычно не выживают…

Старуха повернула голову и посмотрела на меня серыми, запорошенными пылью глазами. Подняла трясущуюся окровавленную руку и потянулась ко мне.

Я выдохнул и снова нацедил в нутро порцию отравленного воздуха. В груди стало тихонечко свербеть, перед глазами поплыло. Успеть бы вытащить её отсюда!

- Ангел... Господи… - прохрипела старуха. – Грешна! Грешна! Не меня!

Я попытался сложить ей руки крестом на груди, чтобы не поранить, волоча, но та уцепилась мне в ворот – не отцепишь старческие пальцы.

- Грешна! – хрипела она, не зряче смотря мне в забрало каски. – Не меня! Внучку… Настеньку!

Ещё попытка, ещё… Я бессильно обернулся на шкуродёр позади. Без помощи и воздушного оборудования активно сопротивляющуюся бабку я уже не вытащу.

- Настеньку! – хрипела старуха.

Я выдохнул:

- Где она?

Бабка затихла, перестала сопротивляться и замерла, глядя на меня остановившимся взглядом. Ещё секунда и щёки на напряжённом лице оплыли двумя оладьями. Йок. И тащить её теперь бессмысленно. Такую древность уже не откачаешь.

Ну что за паршивая судьба…

Движение воздуха за спиной я почувствовал, словно был под стоячей водой и от сильного толчка мир пошатнулся. Развернулся мгновенно, готовый щучкой нырнуть в шкуродёр и драпать отсюда.

И снова увидел его.

Как он сюда попал?!

Пёс стоял, наклонив лобастую голову, и смотрел на меня снизу вверх, из-под густых чёрно-серебристых бровей. Тощий грудак, заросший длинной шерстью, свалявшейся от неухоженности, ввалившиеся бока, поникший, спущенным драный тряпкой хвост. Мохнатые лапы переступили раз, другой… И пёс пошёл ко мне.

Нет, не пошёл. Поплыл. Словно борясь с водой, он не шагал, он грёб лапами, растопырив пальцы, и не касаясь пола… И пепел и пыль под ним не сдвигались с места, словно их не тревожил его бег.

Я замер.

Пять лет работы спасателем. Пять лет понимания того, что Там – ничего нет. Пять лет осознания сути человечьей жизни – кости, на которых сидит мясо, где сложена пищевая труба, протянуты кабели нервов и запущены органы самовоспроизведения… И вот. Оно.

Пёс подгрёб ко мне и как-то совсем по-человечески глянул на бабку. И снова на меня.

- Что? – прошептал я.

В груди першило, голова кружилась. Может быть, я переработал, получил эмоциональную встряску, и это лишь галлюцинации?

Галлюцинация, тяжело махнув хвостом, отвернулась и погребла в сторону. Я светил ему вслед. У тёмного угла пёс обернулся и снова посмотрел на меня. Скорбь и тоска. Нет. Словно весь потусторонний мир смотрел на меня сквозь его глаза. Я последний раз обернулся на шкуродёр, откуда издалека едва слышался кашель Ёрика и выкрики команд ПалСаныча. И пополз за псом.

В углу, в самом тёмном углу – сами бы и не заметили никогда – чернела дыра вниз. Отбитая часть плиты обрушилась, а балка зацепилась, удержалась, создав вот эту пустоту. И сохранив часть этажа ниже. Я перегнулся через край. Отцепил фонарь и сунул его в клубящийся зловонный пар.

И сразу увидел её. В белом облаке пара, маленькая, скомканная фигурка, цепляющаяся за торчащий из пола металлический штырь. Ногами где-то ниже, в темноте следующего провала. За раскрошенным срезом стены.

- Настя! – хриплым шёпотом позвал я, боясь громких звуков в глухой тишине.

И тут же закашлялся. Носоглотку обжигало, в груди саднило. Нужно было возвращаться за «косынкой». На руках её оттуда не вытащить.

Я ещё раз посветил на девочку и замер. Пёс был возле неё. Лежал, положив на вытянутые лапы мордочку и, не отрываясь, смотрел на хозяйку. Девочка тяжело оторвала ручонку от штыря и дотянулась до собачьей мордочки. Тронула – пёс забил хвостом, не шевеля головой, словно боясь спугнуть нечаянную ласку.

Живая!

Я развернулся ползти к выходу, за помощью.

И в этот миг дом пошатнулся.

Затрещало тесное мироздание – три метра в поперечнике, два локтя в высоту… Загудело нутряным стоном, каждой балкой, каждым сантиметром напряжённого бетона. И я замер, распластываясь на полу и ошалело глядя на шкуродёр впереди. Рывок! Но позади, там, оставалась жизнь. Белое тельце на красно-сером разломе. Тонкая ручка на собачьей морде.

Господи!

- Миха! – истошный вопль Ёрика продрал меня до костей.

А миг спустя свет в шкуродёре померк.

Ёрик ввинтился сумасшедшей торпедой. Влетел, шало оглядываясь.

- Миха!

- Тут!

Я закашлялся, и вдруг понял, что здание больше не трясёт. Словно заморозилось время, замер мир вокруг в скорбном ожидании. Тёмный, распаренный мир, в котором слипались мысли и поступки.

Юрка, видимо, тоже это понял. Перевёл дыхание, вдохнул адской смеси, встряхнулся. И подполз ближе:

- ПалСаныч сказал – наверх!

- Тут живой.

- Где?!

- Там, в углу.

Ёрик прощемился мимо меня и посветил в дыру.

- Там нет нифига.

- Девочка и псина, - нутро жестоко засвербело наждаком. Поднял забрало каски и уткнулся в перчатки лицом, откашливаясь.

Ёрик подполз ко мне, взял за плечо.

- Надо идти, Миш.

Я обернулся.

- Твою мать! Говорю же – живой! Косынку мне, верёвку и аптечку!

Ёрик посмотрел на меня долгим взглядом и покачал головой:

- Дом на соплях, Мих… Надо уходить. Нету там ничерта. Да и ПалСаныч не даст…

Я приподнялся, внезапно осознавая, что мир вокруг кружится при резком рывке:

- Юрка! – я схватил его за локоть и промял до кости: - Есть там! Живая. Как хочешь с Санычем разговаривай, но дай мне обвязку и время!

Друг отстранился, отцепил мои судорожные пальцы. Обернулся, глянул на провал в углу.

И молча ушёл в шкуродёр на выход.

Я снова повернулся к провалу. Среди белых клубов пара я всё-таки видел её и пса, преданно сторожащего её хрупкую жизнь, зависающую между тут и там на последней надежде. Нет. На совести. Моей. Каждая такая жизнь висит на совести спасателя. Не на чём больше в этом мире. Она надеждою зовётся, и верить хочется, так верить хочется…

- Настя, - позвал я, хрипя в туман. – Ты меня слышишь?

Девочка пошевелилась, попробовала поднять лицо. Слышит.

- Я сейчас спущусь к тебе! Не шевелись. Я скоро.

Я скоро. Откинул забрало каски и вжался в ладони, припав к краю плиты. Тело пропотело насквозь, став тяжёлым и утомлённым, ещё толком ничего не делая. Даже зима на улице не вмешивалась, словно тут был другой мир. И сознание плавилось от желания заснуть. Просто заснуть…

Когда сзади зашумело, я протянул руку, не глядя:

- Косынку!

- Мишка!

Звонкий женский голос выбил меня из колеи.

Я обернулся и наткнулся на сильные уверенные руки. Секунда – с меня скинули каску, вдавили в лицо кислородную маску.

Вдох. Какое блаженство…

Гала смотрела на меня распахнутыми блестящими глазами. И шарила руками, шарила по шее, груди, животу. Чёрт, да она искала раны!

А в глазах… Боже мой. Гала плакала.

Ёрик появился спустя мгновение. Подполз ближе, и на мой сумасшедший взгляд взорвался:

- А я чё?! Сам сказал, делай, чё хочешь, но чтобы аптечка и косынка! Кто знал, что она рванётся так…

Я, наконец, оторвал маску от лица, оттолкнув заботливую сильную руку, и, отпихиваясь от настырных попыток меня осмотреть, прошипел:

- Что ты сказал, придурок?

- Ну, - Ёрик пожал плечами: - Сказал, что тебя того… Пришибло.

- Долбоящер, - простонал я.

Гала закончила осмотр, убедилась, что ничего не кровоточит, и всхлипнула:

- Ты как, Миша?

- В порядке он, живее всех живых, - хмуро отозвался Ёрик. – Наврал я всё.

Гала зажмурилась, рот зло скривился.

Вот сейчас будет всем взрыв термоядерной…

Я глотнул воздуха и, дёрнув Галу за руку к дыре, сунул ей фонарик:

- Галь, там девочка. Маленькая, лет шесть. Надо вытаскивать. Ты дозировки на детей знаешь?

Слёзы и ярость мгновенно исчезли. Лоб Галы нахмурился, глаза сощурились, ища в белых клубах детскую фигурку.

- Знаю.

- Жди здесь! – и начал готовится к спуску. - Ёрик, вытащишь.

Юрка не ответил.

Я спустил ноги в дыру, опёрся руками.

- Маску! – всполошилась Гала.

- Ага, - я улыбнулся ей перекошено, как паралитик, не владея своим лицом. Закрепил аппарат на разгрузке, надел «намордник» и начал осторожно спускаться.

Каждая опора – надежда и предательство…

Каждое движение – опасность.

Сквозь белый туман.

Клубы пара рассеивались только возле девочки.

Она ждала меня всё также: мёртво держась за штырь, нижней частью тельца и ногами оставаясь где-то дальше, в дыре, из которой вылил пар. Только пса рядом не было…

Места как раз хватило, чтобы примоститься рядом.

- Настя?

Я наклонился, рассматривая белое личико. Скинул перчатку и пальцами побежал ощупывать. Шея. Пульс – тук, тук. Плечо рассечено, вяло кровоточит пыльной раной. На ладошках и локтях кожа стёсана – девочка ползла.

- Ну что, Мих?

- Жива! – я поднял вверх, по свет двух фонариков товарищей большой палец вверх.

Снял маску – сунул девочке. Пара вдохов – спина в замызганной маячке едва заметно вздымалась и опадала. А я смотрел в клубы пара, идущие с нижних этажей.

- Сейчас, сейчас. Мы вытащим тебя.

Я убрал маску и потянул девочку за подмышки. Раз…

Девочка застонала, тряпочкой обвисая на моих руках.

Что такое?

Надел маску, накинул забрало каски. Сунул фонарик в дыру и наклонился до предела. Ничерта не видно за паром! Руками, по тощему детскому заду, по ножкам - вниз, ощупывая и ища. Пока пальцы больно не ударились в неровный скол. Ноги девочки зажимала рухнувшая балка. Вытащил руку, выпрямился и замер, смотря на влажно блестящие в свете фонарей пальцы. Сдавливание. Открытая рана. Шоковое состояние...

Я поднял голову:

- Ноги завалены.

Гала сообразила быстро - спустила свою сумку вниз, отцепив у ремня один конец.

Снова полез в пар. Перетягивал на весу, а в голове об опустевшую сферу черепного свода билась паскудная мысль: «Ну, перетяну, ну вколю обезболивание. И что?». Вытаскивать её – разбирать два этажа. Сутки работы. Нереально. Всё. Сдаваться и уходить. Уходить…

Да, иногда приходится и так – сдаваться и смотреть, как уходят. Иногда хуже – знать, что не удержишь и тупо суетиться, показывая, что борешься за жизнь, которую уже не надеешься отыграть у трупного разложения. По разному бывает. Но правильно - только так: до последнего сражаясь за жизнь. До последнего. Только вот этот «последний» рубеж каждый для себя определяет сам. Это тоже – на совести спасателя. Как на ниточке.

Вколол обезболивающее. Ни черта не поможет, но всё же…

Подсунул девочке бутылку с водой к лицу. Струйкой смыл пепел и пыль. Жадные губы открылись навстречу, словно рот галчонка. Напилась и тяжело, устало снова свалилась в пыль.

- Миха?

Поднял голову.

Ёрик свешивался с края.

- Миха! Гала за техникой ушла. Попробуем расширить проём.

Попробуем. Да, мы попробуем.

Попробуем, вопреки закону карточного домика. Вопреки судьбе. Но ведь так бывает именно вопреки судьбе! Вот что бы так повезло! Чтобы обвал не полностью. Чтобы сохранилась пустота и в ней – жизнь. Чтобы оказался проход. Чтобы жизнь была такой тонкой и хрупкой. Чтобы висела на ниточке души спасателя. Так бывает редко. Один раз в жизни. Поэтому – нужно рискнуть. Вопреки.

- Дядя…

Я сглотнул.

Настенька приподняла головёнку. Белое лицо в обрамлении запылённых кудряшек. Словно ангелочек с картинки. Только кровь на виске и сизые губки.

- Я здесь, Настя.

На меня смотрел чёрный, не по-детски серьёзный взгляд.

- А мамочка где?

Я вспомнил женщину в халате, которую проволок Ёрик. Жива ли? Нет ли?

- Наверху, - облизав губы, отозвался я. Как бы оно не было на самом деле – я не врал.

Девочка прикрыла глаза и положила головку на остатки паркета.

Наклонился, потрогал чёрные кудряшки, не умело гладя.

- Потерпи. Скоро всё кончится…

- Я знаю, - равнодушно ответила девочка. – Трезор сказал… Его не было, а потом он вдруг стал. Папа говорил, что он умер от старости. Что его уже не будет. А тут вдруг он. Я очень любила Трезора… Он охранял стоянку. Там много собак было, но он лучше всех. Такой красивый и смелый. Его все любили с нашего дома. Я ему колбаску носила. А папа говорил, блох развожу…

Я слушал, гладил по непослушным кудряшкам, периодически подсовывая к говорливому ротику маску, и понимал, что хочется выть. По-волчьи – нет, по-собачьи. По-щенячьи даже. «Нереально, - билось в голове. – Нереально».

- А потом собачники приехали. Я думала, это вроде циркачей. Такие смешные. С удочками ходили и сачками. Всё спрашивали, кто вызывал с нашего дома. А потом – раз и Трезора нету. Мы искали долго…

Она замолчала, и я напрягся, зазвенел внутри. Всё?

Наклонился к лицу. Дышит.

- Вы не бойтесь, дяденька, - спокойно сказала она, не открывая глаз. – Мне только чуть-чуть больно… Просто страшно в темноте…

- Я здесь, - сжал пухленькую маленькую ладошку. Словно горсть берёзовых серёжек на руку взял – такие хрупкие тонкие пальчики, вялые, будто тряпичные. – Я не уйду.

Вопреки. Нереально. Вопреки.

- Миха!

- Не ори, - зашипел я наверх.

Ёрик на мгновение сбился с дыхания и послушно продолжил тише:

- Здесь разгребать начали. Поднимайся от греха подальше. Растащим – вынем её.

Посмотрел наверх, в белый круг выхода, освещённого фонарями товарищей. Ладошка в моей руке была маленькой и хрупкой, белой и холодной, но ещё – живой.

- Я останусь.

- Миха…

- Передай ПалСанычу, что я остаюсь, - устало отозвался я. – Пусть пришлёт расширитель и гидроклин. А то я тут голый совершенно.

- Ничего себе, - выдохнул Ёрик. – И как это через дыру всё тащить?

- Расширяйте, - пожал я плечами.

Выхода у них всё равно не было. Передать и спустить оборудование. Установить проводку. Подключить. Время, время…

Ёрик повисел надо мной, словно навязчивый чёрный ворон, и скрылся.

Света стало меньше, а тишины – больше.

Девочка тихонько сопела в маску. Тихая и спокойная, словно пепел вокруг. Нельзя детям быть такими, нельзя. И с каждой минутой она делалась всё больше «не здесь».

Пёс, мягко перебирая лапами, появился из ниоткуда, словно пройдя насквозь тонны битого бетона и земли. Сел рядом, глядя на девчушку. Взгляд тоскливый, уши в стороны.

- Вот так, Трезор, - я утёр лицо от насевшей пыли. Снова хотелось кашлять и дышать нормально. Но маску с девочки я уже не снимал. – Даже вернуться оттуда не значит помочь… А уж что тут живым…

Трезор обернулся на мои слова. Глянул с молчаливым укором.

И я взорвался:

- Да не знаю я что делать! Не знаю! Что не сделаем – время упустим! Ей от силы осталось-то…

Внезапно сникнув, махнул рукой. Бессмысленно болтать с молчаливым псом, тем более, что он - призрак. Дурею, видимо. Мозги плавятся.

- Там балка, - вяло сказал я. – Ей ноги зажало. Если бы не она… А так – мы до неё ещё не скоро сможем добраться.

Трезор опустил голову. Склонился почти до пола. Ткнулся носом в чёрные кудряшки. Вдохнул родной, любимый запах и тронул розовым языком. В его глазах качалась нечеловеческая тоска. Пёс выпрямился и… положил мне на колено лапу.

- Эээ…

Пёс спустил её, поднял и положил другую. И так посмотрел на меня - спокойно, уверенно, - что я застыл, чувствуя, как происходит что-то более странное и страшное. Почище, чем явившийся призрак погибшего пса. Трезор спустил лапы и прыгнул.

Через девочку, насквозь, в тёмный провал клубящего пара.

Его тело словно растворилось в этом мире.

А потом…

Настя открыла глаза и зашевелилась, рефлекторно цепляясь за мои пальцы.

А дом… закачался.

Я вздрогнул, и - сам себя не чуя - навалился, закрывая девочку.

Нет, Господи! Нет! Много… Слишком много за один день детских смертей, Господи…

«Что эта нить не оборвётся,

И жизнь не кончится, не кончится…»

Мир качался. Мир дрожал. Мир выл подранком, скулил, метался, пытаясь выкусать боль… И сметал нас с лица земли…

- Миха!

Истошный вопль удалялся, гас, исчезал за пределами мироздания.

- Миша!

Женский визг – звонкий, пронзающий хрупкий хрусталь окружающего, ввинчивался штопором, но… не достигал.

Наваливалась темнота. Словно вселенная сворачивалась в точку. Галактики сжимались, тесня дыхание, сдавливая плечи. И жерновами разрушения кромсали тело чёрные дыры сдвинувшихся плит…

Я очнулся, чувствуя, как вплотную ко мне дрожит тяжёлым дыханием маленькое тельце.

Открыл глаза. Боль билась в мозгу пульсаром.

Весом бессознательной туши я завалил девочку, когда вокруг затрещал мир.

Сквозь зубы выматерившись, попытался разогнуться. И треснулся затылком в плиту. Нашарил в темноте выключившийся фонарик. Растрескавшийся пластик глубоко вгрызся в руку, но я не почувствовал боли. Потянулся к разгрузке, засветил запасной. В тусклом свете тьма отступила, чтобы заставить вздрогнуть. Мир вокруг был равен детскому вигваму, что все малолетки строят из одеял и подушек. Ровно хватает, чтобы не тыкаться всем телом в стены, но не шевелиться.

Осмотрел девочку. Уже потеряла сознание.

Может, это и к лучшему.

Попытался поправиться и...

Господи!

Я взревел от боли.

Проморгавшись, направил фонарик на ноги. Подвёрнутая стопа пульсировала набухающим шаром. Поломало. Нашарил сумку Галы, вытянул из-под камешков и мелких обломков. Стиснув зубы, едва сумел поменять позицию, чтобы не девочку не придавить, ни себя не вогнать в бессознательное состояние. Затянулся ремнём. Укололся. Перевязался. Надолго не хватит.

Я сжался в комок и устало прижался к созданию, которое не спас. Теперь только ждать. Зная наших –они будут неистово рыть бетон хоть игрушечной лопаткой, хоть руками. Своих не оставляют.

Только ждать. Они пройдут. Вопреки. Надо только дожить до этого.

Я сжал тонкие костлявые плечи девочки, погладил волосы. Пусть не видит, не чувствует. Не ей – мне от этого проще.

И… почувствовал воздух.

Пар струился снизу клубами и уходил не вверх, а вбок. Туда, откуда вдруг послышался собачий лай. Тихий, отдалённый, но такой резвый.

Облизал губы.

- Трезор. Слышишь, Настя? Трезорка твой…

Я потянул детское тельце, и оно вдруг легко, без напряжения выскользнуло из провала. Я смотрел на раздробленные стопы под перетягивающими жгутами. Если всё-таки… всё-таки…

Вопреки.

С трудом в костоломной нише сорвал с себя куртку. Я потащу её волоком. Где смогу – на руках. А где мы уже не сможем пройти… Там мы останемся ждать. Нужно двигаться, пока я ещё могу – скоро накроет потерей сознания и останется только уповать на ребят.

Потянулся, обшарил открывшийся туннель - сразу под потолочной плитой, уходящий под плавным углом вверх. Да. Пройти можно. Проползти, стёсывая одежду и кожу с плеч.

Обвязал девочку. Приторочил куртку.

Привязал.

И полез.

Нога неистово болела. Опереться на неё не получалось – висела беспомощным мешком, мешающим и тормозящим, задевающим за каждый выступ, не проходящая в повороты и подъёмы, и оттого заставляющая всё тело дрожать от боли. Я сквозь зубы выл и матерился на неё. Дурацкая нога!

Но мы двигались. Двигались.

Пока я не упёрся в тупик. Бетонная поверхность впереди, как ни обшаривал, выхода не имела. Сложил руки, упёрся в них лбом и замер.

Вдалеке гудел мир. Странный мир, полный вибраций и эха голосов – живых и мёртвых – летающих вокруг. И внутренняя тишина.

Всё?

- Миха! Шуми, если живой! Миха!

Я вжался в уставшие, ободранные руки и закашлялся.

Ёрик.

- Слушайте, слушайте!

ПалСаныч.

- Я… - закашлялся. И осознал, как слаб мой голос. Их голоса там и мой здесь были равны по гулкой пустоте внутри каждого звука. – Я… Тут… Тут…

- Мишка! Слышите?

Звонкий, шалый выкрик Галы ударил по ушам, словно тут же, рядом. Но ведь нет! Ведь между нами толщи. Между нами метры кирпича и бетона. Между нами ниточка. Да?

- Миха!

И грохот ударил прямо над головой.

Господи. Свет?

Я смотрел на звёзды, растекающиеся щупальцами у меня перед глазами. На красные и синие всполохи, в которых тонул мир. Я трогал языком искусанные губы и тут же заливался солёной водой из соска поильника. И осознавал, что вокруг меня – воздух. Вокруг меня – жизнь.

ПалСаныч мял мои плечи и смотрел странно красными глазами. А Гала, не скрываясь, шмыгала носом, и, обкалывая и перевязывая мне стопу, ссыпала такими словами, которые женщины не говорят. Ёрик нервно метался рядом и непривычно зло покрикивал на ребят, уже укладывающих девочку на носилки. А её белое лицо в обрамлении чёрных кудряшек было спокойно и мягко.

Я вздрогнул всем телом и вышел из ступора:

- Жива?

- Жива, жива! – Гала усадила меня обратно и шмыгнула носом: - Господи, какое чудо…

ПалСаныч кашлянул в сторону, спрятал руки за спину и, смотря на звёзды, мрачно сказал:

- Не чудо. Но редкий идиотизм, помноженный на настырность. Дуракам, как говорится, везёт.

И крякнув, ушёл, наконец, к машинам.

Гала подняла на меня блестящие оливковые глаза.

- Не слушай его. Он здесь чуть с инфарктом не свалился, когда осознал, что ты там. А это он так, по должности ему положено бурчать…

- А тебе? – я попытался улыбнуться.

Боль под действием уколов стихала, но, вместе с тем, начинала плохо соображать голова.

- Что?

- Положено быть злюкой и недотрогой?

Гала облизала губы одна об другую и задумчиво посмотрела на меня:

- А тебе положено быть вечным занудой и клиническим идиотом?

О да… Кажется, я действительно идиот.

Я скомкано усмехнулся:

- Обещаю исправиться.

Гала поднялась. Поправила выбившуюся из-под шапочки чёлку. И, быстро приблизившись, поцеловала. Коротко, неловко, неумело. Но – поцеловала! И тут же, вспыхнув, убежала к машинам.

Вот так…

Ёрик подошёл, посмотрел внимательно – серый весь, измученный, не свой.

- Ну, ты как, дружище?

- Живой, - усмехнулся я, едва шевеля непослушными губами. - Слушай, а ты собаку там не видел?

- Нет, – покачал он головой. И отвернулся, вглядываясь в сторону. – И ты не видел…

- Чего? – переспросил я тупо.

И перевёл взгляд туда же, куда смотрел Ёрик.

Возле машины детской реанимации ещё толпились люди – заканчивалась погрузка. И чуть в сторонке сидел, словно послушный домашний питомец, пёс – смесь колли и терьера. Он неотрывно глядел на двери машины и был весь словно натянутая струна.

- Ничего, - угрюмо отозвался Ёрик. – Они не любят, когда на них смотрят…

И отвернувшись, отошёл.

А я всё равно смотрел. Не отрываясь, до рези в глазах. Пока машина не отъехала, и пёс понуро не зарысил следом.

Январь 2011 года – август 2013

Последний проситель

Умирают только за то, ради чего стоит жить.

А. Сент-Экзюпери

День выдался тяжёлым. Беспощадным. Такие дни редки, и это благо, поскольку часто ощущать свою полную беспомощность было бы нестерпимой пыткой для человека. Подчас наваливается тяжёлой ношей понимание того, что не только ты смертен, но и мир, окружающий тебя, висит на ниточке божественного замысла, и становится сложно дышать. Хочется отдать каждый второй вдох небу, каждый второй удар сердца отделить и подарить солнцу, хочется, чтоб мир жил, столько же, сколько и ты, чтоб никому не стало больно. Ни ему, потеряв тебя, ни тебе, потеряв его...

Ночью Эру опять приснился кошмар. Он стоял на самом краю обрыва, покрытом, словно щетиной, высокой сухой травой. Ветер безжалостно трепал сухостой, рвал одежду, норовил вытолкнуть в бездну за спиной. Но Эр стоял, подняв плечи и прижав подбородок к груди, словно в ожидании драки. Ему казалось, что он даже умеет это делать – драться, - что не однажды такое случалось, и обычно он побеждал. Но в этот момент его пронзало беспокойство. Не страх, нет. Тревога, что сейчас он слаб, а ставка слишком высока, и проигрыш станет гибелью всего, что он любил, во что верил. Поддерживала Эра только надежда, что стоит врагу проявить себя и тут же на помощь соберутся тысячи воинов и встанут плечо к плечу. Нужно только немного продержаться. Выстоять. Эр коротко обернулся взглянуть на поселение под обрывом. Крыши домов, словно крылья наседки, распластанные над птенцами, дрожали от напряжения момента. От натяжения мироздания… Когда ветер набрался наглости и с силой ударил в грудь, Эр стиснул зубы и не отступил ни на шаг. Спустя миг с горизонта раскручивающимся веретеном понёсся снег. Холодный заряд ударил страшным градом, ранящим плоть. И потом – пошли льды. Ветер, насыщенный белой крошкой, бесновался, стремясь сорвать в пропасть человека, но Эр стоял, раскинув руки, и этого оказывалось достаточно, чтобы беда не могла пройти к посёлку. Принцип ладошки. Так ребёнок закрывается ладонью и, не видя беды, не верит в неё. Но здесь – сон, здесь всё возможно. Даже закрыть ладонью от смерти! А потом… Потом стало так тяжело, что Эр не выдержал. Холод, беда, боль и никого рядом. Те, из долины, - из цветущей прекрасной долины, из домов, бережно их скрывающих под сосновыми крышами, из мира света и тепла, - так и не пришли, не встали рядом, оберегая самое сокровенное… Ветер крепчал, ветер нёс волну за волной, обрушивал снежные веретена, до крови избивал человека. Но не холодные атаки и не собственная слабость, а остывшая надежда сломала его. В какой-то миг Эр ослаб, и ветер заставил его отступить. Раскинутые руки заломило, и он сделал ещё шаг назад. В бездну… И сжался, зная, что ломающим гребнем встретят своего защитника крыши…

Проснулся от крика.

Мать, привычная к таким пробуждениям, вошла в комнату с уже приготовленным стаканом, от которого остро пахло валокордином.

- Валера, солнце, опять?

- Всё нормально, ма, - угрюмо отозвался Эр, подтягиваясь на руках и садясь на постели. Грудь саднило, но воздух крупными глотками уже развеивал боль.

Взял стакан, выпил. Хмуро взглянул на мать. Нестарая ещё женщина, но растрёпанная от тревожного пробуждения, в застиранном халате, со следами несмытой с вечера косметики, она выглядела старше своих лет, и этим вызывала острое чувство вины. Не в первый раз вот так она прибегала к сыну в ночь, спасая от не-уютности мироздания. Когда-то давно, она просто приходила и ложилась рядом, и он был настолько мал, что, свернувшись калачиком, мог лежать возле её живота, словно щенок возле собаки. Потом, позже, она тоже приходила, но Эр гнал её, он уже считал себя взрослым и должен был сам справляться со страхом и болью. Но однажды действительно повзрослел, и с той поры не осмеливался ни рассказывать о ночных кошмарах, ни гнать.

- Луна сегодня полная, может потому… - сказала мама и погладила чёрные вихры.

- Может, - коротко ответил Эр, но головы не одёрнул. Материнская ласка была не просто приятна, она была нужна. Им обоим.

- Хочешь, посижу рядом? А ты поспишь?

- Нет, ма, иди, спи, мне уже хорошо, - Эр нашёл в себе силы улыбнуться. Это было то малое, чем он мог оплатить самому дорогому человеку на земле за заботу, за нежность, за рано состаривший труд и тяжёлую долю матери.

- Да мне уж вставать скоро, - улыбнулась она в ответ. – Время-то уже…

Вздохнула по привычке и, ещё раз тронув непослушные вихры, ушла готовить. Загремел на кухне чайник, полилась вода, закудахтал выпуском новостей старый телевизор.

Эр, не поднимаясь, подтянул поближе кресло и только после этого откинул тонкое лоскутное одеяло. Две костлявые, словно лапы аиста, ноги вяло трепыхались от движения. Корявые, белые от недостатка солнца, до сих пор покрытые, как дымными облаками, подростковым волосяным пушком. Эр криво усмехнулся и похлопал себя по бедру. И ничего не почувствовал. Об эти ноги можно окурки тушить. Впрочем, так однажды уже было. Внезапное воспоминание нарисовало яркую картину – трое бритых подростков, в коже и металле, бьющие ногами умело, смачно, с оттягом; перевёрнутое кресло с ещё вращающимся колесом; заблёванный асфальт и порванные книги. Эр встряхнул головой. Спал бы – перевернулся на другой бок, чтоб избавиться от навязчивого воспоминания, а так остаётся одно средство – думать о хорошем.

Он руками скинул вялые ноги с кровати. Дотянулся до брюк, до рубашки. Пока одевался, мысленно наметил себе план на день. Подъём оказался ранним, но при вечной нехватке времени, отсутствие сна замещала доминанта общения. Нет, не просто общения, когда можешь говорить, слушать и разговаривать, ему безумно не хватало равенства, не доставало свободы быть как все, быть принятым или отвергнутым, как любой человек на земле. И эта свобода – горькая, как отрава, пьянящая и вызывающая привыкание, - оставалась для него только в сети. Там можно было быть просто никнеймом с вечным статусом «Счастлив и Вам желаю!», таким, как все. В сетевом общении не было ни известной по детству жестокой насмешки сверстников, ни жалости, понимание которой пришло позже, ни священного трепета, вперемешку с восхищением и робостью, ставшими привычными теперь. И потому, наверное, сеть привязала к себе железными цепями, навсегда приковав к вращению масок, равно бездушных и равно чужих.

Не тратя времени, сразу подкатился за компьютер. Знал, что мать принесёт чай и сырный салат с галушками прямо к столу. Тронул клавиатуру – спящая с ночи машина быстро включилась. Зашёл на психологический форум, пробежался по активным темам, над каждой секунду размышлял – а нужно ли встрять? – но ничего интересного не обнаружил. Разочарованный, подключился к сети дистанционного отделения института, вызвал учебник. Но и тут дело не заладилось. Хмуро решив, что мир от него отвернулся, Эр уныло открыл несколько дискуссий и погряз в чужых спорах. Через пару страниц его затянуло, и он сам уже с удовольствием включился в форумные баталии. Его личного, суверенного, с боем отвоёванного у жизни времени оставалось считанные часы. На всё про всё – от умывания до учёбы.

- Валера! К тебе Кирилл!

- Ага, давай! - Эр оторвался от экрана и вместе с креслом развернулся к входу.

Кирилл-Шепотун вошёл пружинным шагом, вежливо пожал протянутую руку и молча сел на уголок дивана. Сложив широкие мозолистые ладони на коленях, стал похож на сухого, но величественного и сильного дога, сгорбленного временем и заботами, но не сломленного. Глаза под очками смотрели тускло, словно неживые, а плечи чуть заметно дрожали, будто внутри Кирилла сидел раскрученный волчок.

- Чего надо? – угрюмо спросил Эр.

Он уже чуял беспокойство Шепотуна. Тревогу за важные для него отношения. Тревогу за невыполненную миссию. Тревогу главы рода за болезную сестру, у которой в животе завёлся человечек, и его нужно доносить до положенного срока и родить здоровым и сильным, и воспитать, и…

- Есть по неё хороший доктор, - бросил Эр и ещё больше нахмурился, став односложным, - Родит. Здорового.

Острый кадык Кирилла дёрнулся. Взгляд за стёклами метнулся, а потом приклеился к напряжённо стиснутым ладоням. Эти ладони были приучены ломать и кромсать. Но хотели – лелеять и беречь.

Как всегда тихо, сипло, через силу, Кирилл заговорил, натруживая недорезанное горло:

- Отрезок говорит – кончай русских принимать.

Валерий задумчиво опустил глаза. Ткань брюк лежала тяжёлыми складками, ничуть не скрывая болезненной худобы. Может быть, если эти ноги могли ходить, он стал бы таким же, как Шепотун и его товарищи. Так же, как они, ещё пацаном носился бы по опаленному посёлку и кричал проклятия чужакам на своей земле. Так же клялся бы на крови. Так же помогал взрослым мужчинам, зарабатывая первые шрамы и гордые прозвища. А, может, и нет. Может, пожалел бы мать, рано овдовевшую, и неготовую понимать мальчишеское желание сыграть в «войну» по-настоящему, от предвкушения чего сердце стучит бешено, распирая грудь и требуя движения. Может быть.

- Я принимаю всех, кто приходит, - тихо сказал Эр. – Не я зову их. Их приводит Небо.

Кирилл хмуро кивнул. Такого ответа ожидал – не в первый раз.

- Отрезок говорит – тогда бери с русских деньги. Установи большую таксу для них.

Эр отвернулся к столу. По экрану монитора, подаренного кем-то из просителей, гуляли радужные волны, набухали, разлетались, сворачивались в спирали, расходились протуберанцами...

- Я не установлю таксы, Кирилл, - устало сказал Эр. – Люди дают столько, сколько могут и хотят дать. Мои слова так дороги и дешевы, что могут быть либо подарены, либо оценены тем, кто их принимает.

- Отрезок знает. Отрезок говорит – бери с русских деньги по таксе, - настойчиво, но просто, словно ребёнку или больному, повторил Кирилл.

В комнате словно похолодало.

- Почему? – тихо, раздельно спросил Эр.

- Отрезок защищает свой народ, - хмуро просипел Шепотун, - И тебя тоже.

Эр покачал головой. Да, он помнил ребят Отрезка, молодых, тихих, скромно одетых в тонкие белые рубашки, словно нарочно, чтобы каждый приходящий к его дому видел, что тут не носят оружия. Эти ребята сидели на лавочках соседских домов и подходили каждый раз, когда возникала перепалка в очереди. И всякий раз делали это так, словно шли мимо, но не смогли удержаться и не объяснить спорщикам правила вежливости. И неспроста в противоположном доме в окне всегда мелькали мальчишеские рожицы. И не просто так стоял напротив старый «уазик». Но всё-таки, всё-таки…

- За последние три года я не помню случая, чтобы кто-то мне угрожал. Раньше – да, бывало. Но это было до того, как…

Кирилл трудно кивнул:

- Верно. Тебя здесь знают. Никто не поднимет руку на чудотворца. Твоя слава – это слава всего народа. Но много пришлых, кто не знает или думает, что знает. Отрезок говорит – снова много чужих. Может быть опасно. Отрезок защитит.

Валерий тоскливо усмехнулся, качая головой:

- Отрезок знает. Отрезок говорит. Отрезок защитит. Он защищает свой народ или хочет обобрать чужой? Он свято ненавидит врагов, но берёт оплату не кровью, а барышом! Можно ли верить его словам?

Кирилл угрюмо отозвался:

- Отрезок делает всё возможное для своего народа. На эти деньги детей накормят…

- Или закупят оружие.

Кирилл смолчал. Он не знал. Но догадывался. А теперь уже – знал. Но для него это ничего не меняло.

Эр прикрыл глаза рукой и покачал головой:

- Скажи Отрезку – я не делаю различий. Таксы не будет.

Шепотун вздохнул. Широкие ладони суетливо побежали по штанинам. Покачал головой, и тихо просипел:

- Отрезку не понравится твой ответ, Эр…

Валерий устало махнул рукой, но вдруг напрягся, привычно ощутив телом знакомую боль от врезающейся в тело, в душу, ледяной крошки. Ветер, не видимый окружающим, но сурово обходящийся с его сердцем, опять бил в грудь, опять пытался сорвать в пропасть за спиной. Он крепчал, он стискивал ледяное оружие и орал, зовя за собой льды и пламя. Эр прижал пальцы к пульсирующим вискам и сказал:

- Пусть Отрезок знает, что скоро увидит свой страх.

Кирилл поднялся. Выпрямился, сведя руки, словно в ожидании, что вызванный страх явится прямо сейчас, в эту минуту. Он был готов встретить грудью удар, предназначенный командиру. Помолчал, прежде чем спросить:

- Это угроза?

Эр устало откинулся на спинку. Бледно улыбнулся, глядя на сурового юношу перед собой. Ровесника, но такого далёкого, точно даже не года – века их разделяют.

- Кирилл, разве я когда угрожал? – покачал Эр головой, став серьёзен и собран. – Это дружеская помощь. Я отвечаю на вопросы, но иногда предвосхищаю их. Скажи Отрезку, что его страх уже приехал в наш посёлок. Пусть Отрезок будет готов встретиться с ним.

Шепотун постоял в раздумьях, а потом, скупо поклонившись, ушёл. На лишние слова он никогда не тратился. Надрезанная и неаккуратно заштопанная шея не позволяла не только голове вращаться, но и голосу свободно литься. Кирилл уже почти привык к своей беде и никогда не спрашивал Эра о том враче, который мог бы исправить её. Шепотун вообще старался не просить. Никогда и ни у кого. Но иногда, как сегодня, Эру неудержимо хотелось помочь ему за эту силу, несгибаемость, волю к победе, за похороненное в душе желание быть лётчиком и смотреть на облака сверху вниз. Помочь за уже забытого мальчишку, который вступился за него в далёком отсюда городке, где на короткое время дети нашли приют, спрятавшись от войны. От войны, но не от людей, играющих в войну.

После ухода Кирилла, Валерий долго смотрел в разводы заставки на мониторе и думал о том, что неожиданное откровение для Отрезка получилось на удивление просто. Он даже не формулировал вопроса, не знал, не гадал, а просто, словно поднял к небу ладонь, а не неё спустился ответ. Ответы, как ему казалось, походили на мотыльков. Если вопрос горит, светит, зажигает душу, то ответ обязательно прилетит на этот зов. Но часто правильный ответ сгорает в бешеном пламени неготовности человека, его нежелания увидеть истину, остановится, одуматься и понять, что то, чем жил раньше, что привело к вопиющему в небо – за что? зачем? почему? - и есть та боль, та неправильность, которую нужно искоренять в себе. Тогда и становится нужно чудо, нужен он – Эр. Он, словно стекло на лампадке, не даёт прилетевшему мотыльку сгореть, а человеку позволяет увидеть исток своего вопроса… Впрочем, вопросы бывают разные. И на каждый стекло не набросишь.

- Валера, пойдём кушать! – позвала из-за двери мать.

Эр взглянул на часы. До начала работы оставалось каких-то полчаса.

Привычно крутанул обода колёс, подгоняя коляску к окну. Чуть сдвинул плотную штору и выглянул в щель. На улице уже было столпотворение. В основном, женщины и дети, но и мужчин тоже хватало. Правда, всё больше пожилого возраста. Да это и понятно. Мужчина, если он, конечно, мужчина, для себя искать чуда никогда не будет, только для тех, кто близок и любим. Вот и получается, что приходят всё чаще либо мальчишки за родителей просить, либо старики за детей.

Эр вздохнул глубже. Из раскрытой форточки тянуло запахом цветов. Под окном распускались пионы, сладко пахли цветущие яблони, дальше живой изгородью стоял шиповник. Ароматы наполняли воздух, стирая память о дыме и пыли, которые висели над посёлком несколько лет назад. Стирая, но, так и не сумев стереть.

Взгляд Эра, бегущий по скорбным лицам, сгорбленным фигурам, пышным цветам и неровному горизонту вдруг задержался, словно напоролся на занозящую щепку.

Этот человек шёл по грунтовой дороге улицы, привычно широко шагая. Рослый, широкоплечий, бородатый. Он был одет в зелёные потёртую рубашку и брюки гражданского образца, но одежда не могла скрыть выправки военного. Нет, не простого военного, умеющего печатать шаг, вытягиваться во фрунт, горласто рапортовать, нет. Такие, как он, ходят тихо и быстро, пренебрежительны к субординации и, если кричат, то так, что пугаются самые матёрые псы. Человек приближался, и Эр разглядел и лямку небрежно наброшенного на плечо рюкзака, и старые запыленные берцы, и широкий кожаный ремень, и коньячную фляжку, оттопырившую нагрудный карман. И только потом, когда человек подошёл почти к самому дому и солнце упало на его голову, Эр понял, что его так встревожило. Мужчина был русым. Это стало последней точкой. Ощущение переросло в уверенность. Русский.

Валера настороженно наблюдал, как пришлый, внутренне уже прозванный им «Смертником», подошёл, огляделся, отыскал в толпе наиболее благопристойного вида старушек и, судя по всему, поздоровался. Сгорбленные заботами и болью старые женщины в чёрных платках, сперва прянули от чужака, а потом почему-то разговорились, начали махать руками, показывая, где здесь что, кто последний в очереди и какие тут правила. «Смертник» внимательно выслушивал, кивал, поддакивал, но при этом привычно оглядывался и не терял настороженности тренированного пса. И взгляд его как бы ненароком возвращался к парням в белом, торопливо что-то обсуждающим возле соседнего дома.

«Всё. Не будет сегодня мира», - обречённо понял Эр.

- Валера?

- Иду, ма! – откликнулся он и отпустил штору. Тяжёлая ткань ударила по форточке и та закрылась. Поправлять Эр не стал. Кожей почувствовал, что «Смертник» заметил. А попадать под взгляд спокойных, но безжизненных глаз не хотел. Ничем для него они не отличались от прицела.

На обед мать приготовила фасолевый суп с мясом. Эр тронул ложкой ряску обильной зелени в бульоне и задумчиво спросил:

- Ма, а ключи от гаража где?

- Да где-то в столе валяются, - пожала она плечами. - А тебе на что?

Эр задумался. Говорить о том, что охватило его странное беспокойство и непрочное ещё ощущение того, что придётся бежать, и он хочет проверить отцовскую машину, нельзя. А ничего не скажешь – так мать попросту ключи перепрячет куда-нибудь повыше, куда он не заберётся. С неё станется сделать всё, чтобы защитить его, уберечь такой хрупкий мир и долгожданную безопасность.

- Хочу колёса на кресле смазать, - отозвался он, заглатывая ложку варева. – А там, вроде как, маслёнка была…

- Да зачем тебе эта рухлядь? - бледно улыбнулась мать, - Вон, друзей попроси, или кого из пришлых – мигом новое масло достанут.

Эр исподлобья посмотрел на мать и тихо отозвался:

- Я не хочу просить.

И снова зачерпнул супа.

Мать досадливо махнула рукой. Он никогда ни о чём не просил. Другое дело, что чаще всего пришлые словно заранее знали, в чём нуждалась их семья. То ли ангелы подсказывали, то ли охранители, мелькающие возле дома. Всех их она хорошо знала. Такие же мальчишки, что её сын – чуть старше, чуть младше, - только с ногами. С ногами, да не с головами. И похожи на тех, что много лет назад с взрослыми вровень гнали их камнями из посёлка, обзывая по-чёрному. Страшно гнали. Её, закрывавшую сына своим телом, тогда поломало до потери сознания. Люди, посчитав их мёртвыми, ушли, но они выжили – сын сумел к утру доползти до церкви и позвать на помощь. Мужа, защитника и опору, к тому времени уже убили. Шальная пуля - говорили. Да, наверное, шальная, ведь только так и убивают своих, не поднявших оружие. Его жена была русской, православной, а маленький сын ещё не дорос до того возраста, который они совместно определили для выбора конфессии. Муж готов был защищать свой дом от двух столкнувшихся миров. Шальная пуля. В упор.

Мать взглянула на часы и вздохнула. Эр тоже бросил взгляд на циферблат, и ему тут же расхотелось есть. Вяло отодвинул тарелку и улыбнулся:

- Спасибо, ма! Просто замечательный суп сегодня получился! Давай я посуду помою?

- Ох уж, - мать махнула рукой, - Иди, сама помою…

Эр потянулся к матери. Встав из-за стола, она обняла широкие плечи сына и поцеловала его в макушку, туда, где среди чёрных вихров серебрились седые пряди. Отодвинулась, с тоской оглядела, и Эр до щемящей боли в сердце понял, что она знает, или догадывается, о том, как шатко стоять ему на самой границе бездны, ожидая и борясь…

- Иди, сынка. Люди ждут.

Люди действительно ждали.

Эр выехал на веранду, закрытую от излишних глаз старыми шторами, накинутыми на верёвки. Тонкокостный юноша в приметной белой рубашке в мелкую клеточку резко вскочил со ступенек. Пробубнил вежливое приветствие и вскинул чёрные внимательные глаза в ожидании указаний.

Эр подкатил ближе к открытому проёму и выглянул с крыльца. За лесенкой в три покосившиеся ступеньки, за дорожкой, утопающей в цветущих пионах и жужжании неторопливых пчёл, за калиткой в старой облупившейся краске стояли люди. Мерный гул голосов наполнял пространство, и Эру на миг показалось, что стоит он не на пороге своего дома, чудом отвоёванного у войны, а в воротах храма неведомого бога – сурового, но мудрого бога, сводящего в одной молитве голоса праведников и грешников, воинов и матерей, стариков и детей. В груди заломило, словно выросла снежинка, колко бьющая остриями лучей во все стороны от сердца. Эр закрыл глаза и втянул тёплый воздух, насыщенный ароматом раннего лета, ещё и ещё, пока не закружилась голова. Стало легче. Кожу закололо мелкими ледяными иглами налетающего ветряного веретена. А люди на улице замолчали, увидев, наконец, своего чудотворца.

Эр уже чуял их – болезни, голод духовный и телесный, страх человека и страх бога, ненависти, сжигающие сердца, любови, заполняющие вселенную благостью и болью…

Каждый человек перед ним стоял, словно созданный из вопросов и ответов, вперемешку, без смысла и цели. Они наслаивались друг на друга, тыкались краями, стремясь подойти друг другу, но странная мозаика чёрного и белого никак не складывалась, и вопросы находили неправильные ответы, а ответы порождали новые вопросы. Так в каждом росли индивидуальные сокровенные строения миропонимания, собственного принятия бога.

И был среди этих людей один, в котором вопросы и ответы не искали друг друга. В котором он просто ничего не видел.

Эр открыл глаза.

«Смертник» у забора противоположного дома, стоя дальше всех, молча глядел на него. И Эр точно знал – видит. С расстояния, над головами сгорбленных, сломленных людей, в тени штор он видит его - смотрит прямо в душу и ждёт.

Поймав взгляд Эра, «Смертник» опустил глаза, лениво потянулся к нагрудному карману и вытащил пачку сигарет. Небрежно закурил. Привалившись спиной к высокому столбу забора, стал смотреть в небо над головой.

Отведя взгляд, Эр сглотнул. Табачный дым страшил его до колик, до дрожи пальцев. Не потому что был опасен для жизни, - он и не успевал об этом задуматься, - а потому, что тянул за собой воспоминания, место которым он определял под самым тяжёлым могильным камнем в памяти. Прокуренная комната, равнодушные гладковыбритые мужчины, полный сизого дыма полиэтиленовый мешок на голове, острая боль от верёвки на шее…

Молодые парни в белых рубашках споро подошли к рослому чужаку. Они оказались так тонки и хрупки по сравнению с ним, что почудились щенками рядом с волком. Парни, указывая руками на дом, на дорогу, что-то негромко пытались втолковать «Смертнику». А он стоял, лениво кивал и нарочито не смотрел в сторону «уазика», в окне которого высунулся короткий ствол с приметным пламегасителем. «Смертник» выслушал претензии, затушил окурок и развёл руки в стороны в известном жесте. Открыто посмотрел на кабину машины. Ствол убрали. Охранители отошли.

Эр с трудом вдохнул. Воздух, липкий от обилия сладких ароматов и предчувствия дыма и огня, тягучим мёдом прокатился по носоглотке и на долгую тяжёлую секунду завис - ни туда, ни сюда. Грудь давило изнутри страстным желанием вздоха, мышцы напрягались до ломоты, а воздух не проходил. Как когда-то в мешке. Только воля и желание жить протолкнули комок дальше. Эр опустил голову, собираясь с силами и духом, и кинул в сторону ожидающего распоряжений мальчишки:

- Пусть заходят…

Он знал, что времени у него нет. И замены – нет. И, видимо, уже никогда не будет.

«Смертник» знал его слабые места. Знал и не скрывал этого. Мира не ждать.

Рванул обода колёс, яростно разворачивая коляску и отъезжая к столу. Тут, на тёмной веранде, за стенами старых штор, за защитой огромной овальной столешницы, он творил свои чудеса.

Эр положил на стол дрожащие руки. Нагретая дубовая доска ласковым теплом прогнала холод из кончиков пальцев. Закрыл глаза, вздохнул, открыл. Настроился.

Первой вошла сухенькая старушка, густо закутанная в темную одежду. Она походила на чёрную курицу внимательными недоверчивыми глазами и ртом, морщинами неудовольствия и брезгливости напоминающим клюв. От неё пахло кунжутными лепёшками и очагом. И ещё – кровью и гноем.

Старушка с коротким поклоном положила на стол узелок с даром и, шепелявя, зачастила изложить свою просьбу.

- Погоди! – махнул рукой Эр. – Да, внучёк вернулся, да, раны гангренозные, резать будут, без ног останется… Понимаю. Ещё как…

Она вскинула умоляющий взгляд и замолчала, руки начали суетливо трепать узелок. Осознала.

Эр устало вздохнул:

- Я не делаю чудес! Я только говорю, где и когда ты можешь найти чудо. Спроси меня об этом, и я отвечу. Пойми: никто – ни я, ни кто-то иной, - ничего не сможет сделать за тебя и твоего внука. Я только покажу – где и как можно найти помощь.

Старушка накрыла узелок сухими морщинистыми ладонями, словно оплела корнями. В глазах возникла плёнка безнадёжности. Они стали похожи на мёртвые, как у отрезанных куриных голов, лежащих рядом с тазом, в котором ошпаривают тушку. Лежат, смотрят, ждут.

Встряхнув головой, Эр, прогнал наваждение и трудно заговорил:

- Вот смотри… К столяру приходят, чтобы он сделал стул. Доктора зовут, чтобы он сказал, какие лекарства пить, чтоб выздороветь. А к диспетчеру звонят, чтоб он сказал, где находится магазин. Понимаешь? Столяр делает сам, доктор говорит, что тебе делать, а диспетчер может сказать, где и когда ты можешь найти то, что тебе нужно… Я – диспетчер чудес. Ко мне приходят, чтобы я указал не что делать, чтоб беда ушла, а где искать тех, кто сможет помочь. Понимаешь? Спроси меня – где и кто? - и я отвечу.

Старушка часто закивала. Спасение пришло вовремя. Задумавшись, собрала лоб в морщины, передвинула узелок по столу ближе к чудотворцу и, решившись, спросила:

- Где мне искать исцеление внуку?

Дыхание Эра сбилось. Остроконечная снежинка ударила в груди в тот же миг, как на ладонь слетел ответ. Словно сквозь сердце проросло ледяное стекло. Огненная надежда по одну сторону. И восторженный мотылёк – по другую.

- Во Владикавказе живёт доктор. Он хирург. Звоните ему. Он захочет помочь.

Грудь сквозило льдом. Мальчик-охранитель уже стоял в дверях дома с парящей чашкой настоя сердечных трав. Без них – давно уже никак.

- А ноги? – ахнула старушка.

Бледно улыбнувшись, Эр покачал головой:

- Бабушка, ты не ноги внука спасаешь, ты спасаешь его жизнь.

Потянулся, в старой тетради в косую линейку быстро, пока не ушло откровение, записал адрес, телефон и имя доктора. Он не знал этого человека, не знал и миллиарды других, но верил в силу единства и мудрость бога. Своего, не похожего на тех, что бьются за адептов и земли. Бога не Единого, но Объединяющего.

Распорядитель, - вышколенный подросток в клетчатой рубашке, - подошёл, поставил на стол, под левую руку, чашку. Вежливо принял от старушки узелок и слова ещё неуверенной благодарности. Сам чудотворец подарки в руки не принимал, и об этом осведомляли всех посетителей. Не осведомляли лишь о том, что дары уносили в соседний дом, где специалист проверял их на всёвозможные яды или взрывчатку. Отрезок в своё время в долгом споре отстоял право подобной заботы.

Старушка кланялась, бормотала, двигаясь на выход. Эр через силу улыбался. Знал, что сегодня внуку станет хуже, и ей, последней оставшейся в живых родственнице, скажут готовиться…

Попивая чай и ощущая, как рассасывается ледяной комок в груди, Эр привычно отъехал в сторону штор - ему нравилось смотреть за ожидающими, пока позволял перерыв.

На улице царил мир.

Люди сбивались стайками, разговаривали в полголоса, рассказывая друг другу о своих бедах, делясь надеждой на невозможное и утешаясь легендами о явленных чудесах. Пришедшие с ночи, уже утомлённые солнечным днём и долгим стоянием, садились на траву, приваливаясь к заборам. Кое-где уже появились расстеленные газетки и разложенные на них небогатые кушанья. Люди устраивались, зная, что бывало и хуже.

«Смертник» сидел возле забора дома напротив, почти неприметный в тени куста боярышника. Сидел, лениво оглядывал небо, жевал травинку, и, казалось, не обращал внимания на группки молодых людей, перекрывающих обе стороны улицы. Да и что ему было напрягаться. Он – матёрый мужик, под сорок лет, с сединой и шрамами, здоровый, как медведь, а они – пацаны, не так давно перешагнувшие рубеж совершеннолетия, словно на подбор все ещё мальчишеской фигуры – тонкой, с едва расправляющимися плечами да набирающими силу ладонями. И его не пугало то, что их становилось больше, что в воздухе разливалось напряжение, и окружающие жаждали и боялись его неосторожных действий. Казалось, «Смертник» просто ждал своей очереди. Лишь приглядевшись, Эр понял, что происходящие приготовления, не ясные большинству просителей, для него оказались открытой книгой. Он видел, чувствовал и тоже готовился.

- Валера, - мать вышла на веранду, повязывая на голову платок мягкого брусничного цвета, - Я до магазина дойду. Ты справишься?

- Конечно, ма, - Эр одёрнулся от шторы и кивнул. Мысли оставались там, на пыльной дороге, между двумя сторонами одного целого.

Мать подхватила белую самодельную сумку-макраме и, кивнув мальчику-распределителю, сошла с крыльца. Тяжело хромая, двинулась на выход. Сломанная когда-то нога, слишком поздно попавшая под нож полевого хирурга, толком не срослась. Так необходимый «аппарат Елизарова» тогда достать не смогли, а потом уже и поздно стало. Да и мать отказывалась, зная, что на всю округу их всего-то с десяток, а нуждающихся в разы больше. Мать оставалась христианкой, верной идеалом милосердия и самопожертвования, даже сама будучи в большой нужде.

Задумчиво Эр снова выглянул в щель между штор и только теперь дёрнулся. Настигло понимание. На улице, меж валов цветущих кустарников и заборов, на тонкой нейтральной полосе, встречались две противоборствующие силы. И его мать уходила туда. Уходила, тяжело похрамывая и добро улыбаясь встречным. И она была чужой для тех и других.

- Ма!

Эр погнал коляску к входу – задержать! вернуть! – но, словно из ниоткуда выросший на пути охранник перегородил дорогу и покачал головой. Чудотворцу запрещали выходить из дома без специального эскорта.

- Верните её! – крикнул Эр, уже видя, уже понимая, что не догонит.

Мама хлопнула калиткой, так и не услышав крика, и пошла мимо вежливо кланяющихся людей, мимо охранников в белом, мимо проводившего её странным безжизненным взглядом «Смертника».

- Не велено, - лаконично отозвался охранник.

Эр до ломоты в больных суставах вцепился в подлокотники.

- Мама…

Когда она уже вышла из переулка на большую дорогу, «Смертник» сплюнул травинку, легко поднялся с земли, подхватил куртку, на которой сидел, рюкзак, и пружинистым шагом двинулся за ушедшей женщиной. Парни в белом пропустили, неохотно раздавшись в стороны, а потом, переглянувшись, пристроились вослед.

- Мама… - сглотнул Эр и крикнул на распорядителя: - Сотовый! Живо! Звони Отрезку!

Мальчик вскинул удивлённый смоляной взгляд и неуверенно потянул из кармана брюк мобильный телефон. Хмуро спросил:

- Что говорить?

Эр уже взял себя в руки. Ощущение льдистого ветра, бьющего в лицо и жестоко, болезненно сдирающего кожу, усилилось, но рассудок стал холоден.

- Моя мать вышла. Чтобы никто не стрелял, слышишь?..

Лицо Эра исказилось. В грудь впивалась огненная звезда.

Мальчик прянул, вцепившись в телефон. Выскочил за веранду в сад – подальше от посторонних глаз и ушей.

Напряжёнными ладонями Эр накрыл лицо. Чувствовал, что дрожат. Ощущал, что мышцы свело, сморозило в гримасу страха и бешенства. Но ничего поделать с собой не мог. Он всю жизнь твердил, внушая себе и Богу, что не переживёт свою мать. С младенчества врачи говорили ей, что мальчик так слаб, что вряд ли… вряд ли… Но она лелеяла его, привязываясь всей душой, словно только так можно было удержать его на земле. Она творила его. И он знал – отдаст за него жизнь. И оттого каждым ударом сердца боялся. За тот самый момент, когда она прекратит жить. Потому что знал – как бы и когда бы это не произошло, случится это для него и ради него. И мир отдаст ему её недожитые годы.

На веранду поднялся распределитель, успокаивающе развёл руки:

- Отрезок сказал – принимай людей и ни о чём не заботься. Он позаботиться обо всём.

Эр молча кивнул. В горле пересохло. Схватился за чашку – пуста. Поставил обратно на стол и мальчик сообразительно исчез в скрытной комнатушке, где готовил ему чай. Принёс новый стакан.

- Зови, - хмуро кивнул Эр и, отхлебнув глоток, вместе с мятной прохладой проглотил страх. Пусть не весь, но довольно, чтобы суметь творить чудеса, ради которых люди проезжали и проходили сотни километров. Довольно, чтоб принимать на сердце груз чужих забот и страстей.

Седой мужчина взошёл на крыльцо, подслеповатым взглядом отыскал в тени хлипкую фигуру чудотворца и шагнул ближе.

- Я не знаю, к тебе ли это… - Он заговорил отрывисто и серьёзно, не тратя времени и слов. - Сын у меня. Уже полтора месяца почти.

Распорядитель показал гостю на стул и тот сел, невероятно прямо, словно олицетворяя силу своего рода и почётного звания. Положил на стол узловатые сильные ещё руки. И Эр в преддверье вопроса увидел, как ладони, знающие, и теплый сок свежей мотыги, и липкую влагу ножевого черена, неловко, трепетно и вдохновлено поднимали закутанное тельце позднего первенца. Такая радость и такая беда…

- Плачет он, – коротко сказал проситель. – Всё время. Не ест, не спит. Орёт. Доктор сказал – колика. Но я не верю. Скажи – к кому обратиться, чтоб ему стало хорошо? К кому идти?

Эр притянул к себе старую тетрадку, но рука замерла над страницей.

Холодные иглы впивались в тело. Ветер снаружи, лёд внутри. И – самое сложное – суметь сказать о том, что почувствовал в краткое мгновение над обрывом.

Поднял глаза, посмотрел на старика и понял – говори, не говори – бесполезно. Но, в надежде на чудо, не меньшей, чем та, что питала сердце старика, всё-таки заговорил:

- Иди к попам. Твой сын – заблудшая душа. Он должен был родиться во Христе. Но ты молил о сыне, и боги вняли. Твоей жене дали его. Если хочешь, чтобы жил – отнесите в церковь, пусть его окрестят. Или жди, когда он замолчит навсегда.

Старик поднялся, как был – прямой, сухой и гордый. Сильный в своём праведном гневе. Эр, глядя исподлобья, ждал. Казалось, давно прошло то время, когда его обижали, но память не давала забыть, и, как и раньше, он готов был отвечать за свои слова и знал, что спрос будет страшным. Два белых охранителя, словно из ниоткуда, возникли на веранде тихими призраками. Вежливыми, но непреклонными. Лицо старика скривилось презрением, и шумно прочистив горло, он сплюнул на стол. Развернулся и ушёл.

Эр развёл руки по столешнице. Точно между ладоней блестела и пузырилась слюна. Неторопливо вышел мальчик-распорядитель, смахнул нечистоту мокрой тряпкой. Спросил, звать ли дальше. Эр кивнул и потянулся к чаю. Потряхивало, внутри никак не рассасывался тугой комок обиды.

С чаем подъехал к шторам. Выглянул в окно. На улице было тихо.

Зашли двое юношей. В их посёлке по неведомой причине умирал скот. Виной тому оказалась недоброжелатель из соседней деревушки. Привычно написав имя и адрес на странице в косую линейку, Эр предупредил задумчивых посетителей, что, если урок, который они преподадут, окажется чрезмерно жестоким, то из их краёв никого больше не примет. Мальчишки поблагодарили, передали подарки распорядителю и спешно отправились домой.

Следя за ними сквозь щель в шторах, Эр увидел возвращающуюся из магазина мать.

Она шла, без суеты и спешки, часто без повода поправляя выбившиеся волосы и необычно улыбаясь. Растерянно. Светло.

Рядом шагал «Смертник». Он нёс белую сумку-макраме, едва ль заполненную до половины, и внимательно слушал. А мать что-то негромко рассказывала, показывая на окружающие дома и цветы. Тут у каждого первого в саду цвели её саженцы…

За их парой неторопливо следовала пятёрка молодых парней в приметных рубашках. Шли, сунув руки в карманы и небрежно поглядывая по сторонам. То ли охрана, то ли конвой.

Эр сглотнул. От сердца отлегло – мать возвращалась домой.

Столкновения не произошло… Ни пришлый, ни «хранители» не сделали первого выстрела.

У калитки мать поблагодарила провожатого и, забрав сумку, вошла во двор. «Смертник» напрашиваться не стал и, отойдя, снова устроился у облюбованного куста боярышника. Скинул куртку на землю, бросил рядом рюкзак, и, сев и закинув руки за голову, устроился полулёжа. В сторону дома он больше не смотрел.

- Ма?

- Очередь большая была, - растерянно улыбнулась мать и, опустив взгляд, прошла на кухню.

Следующих просителей Эр принял на одном дыхании. Даже то, что несколько раз пришлось терпеливо объяснять, что он не творит чудес, а связывает людей, отвечая на вопрос – где и кто? – не повлияло на его состояние. Он чувствовал напряжённость момента, замороженное противостояние и трудный мир, ощущение которого, казалось, просачивалось с улицы сквозь щели в шторах. Чувствовал, думал об этом, но ничего не мог поделать. Всё, на что он был способен – создавать маленькие чудеса, способные связать крепкими нитями взаимопомощи людей, ранее не знающих друг друга. И этим – спасти мир. Возможно, не здесь, не сейчас, не в собственном доме, но тогда – весь, для всех, для будущего. И потому – он слушал пламенные вопросы и на ощупь против ледяного ветра искал ответы. Ради каждого он шёл на мгновение добровольного распятия над пропастью. Без надежды на смену.

- Возьмите, - Эр протянул очередной посетительнице аккуратно вырванную страницу. – Здесь адрес вашего настоящего отца. Не пугайтесь. Да, он теперь калека и бомж, но, поверьте, вашей любви хватит, чтобы и вы и он поменялись. К лучшему. Просто придите к нему.

Девушка живо схватила лист и, сквозь плач неловко просыпая благодарности, словно бусины с нитки, выбежала с веранды. Эр проводил её взглядом. Редко встретишь настолько светлую душу… Он был бы счастлив однажды найти подобную и ради неё вырасти над собой. Но судьба узника в собственном доме не радовала такой возможностью.

По привычке, прихлёбывая чай и чувствуя, как тепло подтачивает ледяной ком в груди, подъехал к шторам, выглянул на улицу.

«Смертник» сидел на своём месте и всё также равнодушно смотрел на небо, горизонт, дома, сады, людей. Парни в белом, заметно больше нервничая, небольшими группами перекрывали входы-выходы в улочку. Рядом с «уазиком» встала откуда-то приехавшая иномарка. Зная, что Отрезок запретил подъезд к дому чудотворца даже для самых высокопоставленных чинов и богатейших просителей, Эр не сомневался ни секунды – в тонированном джипе сидят по-настоящему подготовленные бойцы. И было понятно – по чью душу.

Он уже раздумывал, стоит ли звонить Отрезку, как услышал мерный рокот. На неровностях грунтовой просёлочной дороги переваливались две красно-синие «Нивы». Не доехав до ворот дома, остановились. Из всех дверей высыпли люди в форме. Направление их взглядов читалось легко - «Смертник». Держа его под прицелом, стражи порядка подошли ближе.

Нахмурившись и в сердцах сплюнув, «Смертник» поднялся, разводя руки в знак того, что не вооружён. Короткие гортанные команды требовали от него развернуться, завести руки за голову и, широко расставив ноги, встать на колени. Мрачно оглядев подошёдших и бросив короткий взгляд на «уазик», он подчинился. Только опустился на колени, подняв руки к затылку, как подскочила пара милиционеров. Надели наручники, сковав руки за спиной. «Смертник» что-то негромко пытался объяснить, но, не слушая, его рывком поставили на ноги и, заломив локти, отвели к машине. Впихнули на заднее сиденье «Нивы». Сели. Автомобили тут же рванули с места.

Дождавшись, когда сине-красные машины проехали, с места стронулась и тонированная иномарка. Пристроилась в хвост.

Эр, замерев от потрясения, растерянно смотрел на то, как гомонит улочка. Теперь, когда всё закончилось, и неудобного соседа увезли, люди, пережившие событие, обычное для любого другого места городка, но небывалое здесь, эмоционально обсуждали происшедшее. Парни в белом ходили между группками и успокаивали, снова настраивая людей на добрый лад, на внимание к чуду, на веру…

Сглотнув и почувствовав, что грудь уже не морозит, а попросту болезненно прихватывает, Эр повернулся к мальчику-распорядителю. С минуту молчал, глядя на него в упор, но не видя, занятый одной мыслью - заставить сердце работать. Потом закрыл глаза:

- Звони Отрезку. Я жду объяснений.

Не знающий, куда деваться под его тяжёлым немигающим взглядом, мальчик с облегчением выбежал с веранды.

Эр сжался, съёжился, вжал кулак в рот, чтоб не выпустить злое и бесполезное: «Русский! Проклятый русский! Зачем ты пришёл? За что ты пришёл ко мне?! Что вам всем от меня надо?!»

Смирив дыхание, огляделся. Его мир – мир тёплой веранды за плотными шторами, белого сада, куда можно спускаться по вечерам, синих окон соседских домов, ломаной линии горизонта, аромата цветов и молока, - снова оказывался под ударом. Не было ещё ни огня, ни пороха, но он уже чувствовал их запах - горький, тяжёлый, дурной. Пора непрочной безопасности, шаткого, хрупкого добрососедства кончилась. Началось противостояние.

Мальчик-распорядитель поднялся на веранду через боковой вход и, успокаивающе улыбаясь, поднял руки:

- Отрезок сказал - принимай людей и ни о чём не беспокойся…

Стискивая зубы, Эр хватанул кулаком по подлокотнику:

- Я хочу его видеть! Сейчас!

Мальчик прянул, растерянно закивал:

- Он будет, будет! У него дела! Как только освободится!

Сжав непослушные сизые губы, Эр отвернулся. Бросил через плечо:

- Зови!

До окончания приёма времени ещё было много.

Дородная немолодая женщина спрашивала, где её муж, ушедший три года назад и не вернувшийся. Не глядя на прихваченную фотокарточку, Эр уже вписывал адрес на страницу в косую линейку. Прочитав адрес федеральной тюрьмы, женщина расплакалась. От боли удара судьбы и от радости за то, что жив. Пусть какой угодно, но - жив.

Тихая старушка, опустив глаза, просила узнать, есть ли на земле такой человек, который бы помог её мужу отойти в мир иной спокойно, не мучаясь болями застарелых, запущенных ран. Эр глядел на морщинистый лоб под чёрным платом и искал. Он разрывал ворох ответов и вопросов мира в поисках любого годного – от доктора, готового на незаконную эвтаназию до… Притянул тетрадь и большими печатными буквами написал имя и адрес Шепотуна. Старушка, прочитав, молча поцеловала руку чудотворца.

Мальчик лет восьми хотел знать, где его мать. Взглянув в глаза, отучившиеся плакать, Эр увидел под обломками взорвавшегося дома бледно-розовое тело в лохмотьях платья и, сжав сердце в тиски ледяной глыбы, отвернулся. Искал, искал, искал… Пока не нашёл уставшую, но ещё милую женщину, когда-то потерявшую ребёнка на последних месяцах беременности. Молча подтянул тетрадку и вписал адрес. Вырвал страницу.

- Отдай отцу.

Он сам задал чужой вопрос. Такое отзывалось потом долгой и тяжёлой болью, наказывало кошмарами и страхами. Но, по счастью, кара наваливалась позже. Сейчас он мог ещё работать. Соединять. Мир. Нитями взаимопомощи. Нитями любви.

Эр уже не улыбался и не говорил – сил на это не оставалось. Выслушивал вопросы, или выглядывал их в кутерьме желаний и сомнений просителей и молча записывал в тетрадку ответы. Между приёмами глотал горячий чай, обжигаясь и дрожа от холода, и смотрел в щель меж шторами. На улице оставалась всё та же предгрозовая тишина.

Старик, надеющийся найти адвоката, способного отсудить дом у соседа…

Девушка, ищущая доктора, готового вылечить больную мать…

Женщина, разыскивающая пропавшего сына…

Сын, ищущий убийцу отца…

Люди…

Вопросы…

Ответы…

Лица приходящих сливались в одно – уставшее, молящее, надеющееся и даже готовое любить. Вопросы становились похожи, слова звучали неразличимым звукорядом. Вмораживалось в лёд сердце, с трудом прорывался воздух, тяжело двигалась рука… Как всегда.

Эр поднял голову, отрываясь от чая. На улице люди оживлённо разговаривали, суетились, шумели. Эр подкатил коляску ближе к границе штор и выглянул.

Зелёный «заряженный» джип бойко подъехал ко двору и встал недалеко от калитки. Охранители в белом спешно подтянулись к машине - каждому хотелось лично поздороваться с Отрезком. Только люди из «уазика» и противоположного дома не вышли – лишь мелькнули в окнах суровые бородатые лица.

Ещё из машины Отрезок начал громко здороваться с людьми.

Вышел, соскочил с подножки, словно молодой, словно не с сединою борода, и пошёл по дороге, рассылая приветствия окружившим людям. Зелёная форма, перетянутая ремнём в тонкой талии. Никогда не снимаемый берет. Военные ботинки с высокими голенищами. Да чёрная кожаная перчатка на левой руке – изувеченной, неловкой, за которую и получил когда-то ёмкое прозвище. За неё, да то, что каждое слово – сказал, как отрезал. Сильный, с уверенной улыбкой и блеском в глазах мужчина.

Старики и молодые, женщины и мужчины подходили ближе, тянулись. Он был защитой и опорой, послушным сыном народа и заботливым его отцом. И чувствовалось в каждом движении – точность и гордость мужчины, в чёртах лица – внимание и уважение лидера, в одежде – опрятность и практичность солдата. Он являл собой силу и праведность.

Встал перед калиткой, сложил руки на груди и попросил пропустить его к чудотворцу без очереди по серьёзной надобности. Люди замахали руками, смутившись, сами показали на дом… Громко поблагодарив, Отрезок вошёл во двор. За его спиной, на улице, остался гомон и тихое облако гордости.

Поднялся на крыльцо, последний раз оглянулся на толпу, махнул рукой и, шагнув на веранду, дёрнул штору, закрывая вход. Повернулся к распорядителю и, посерьёзнев, коротко качнул головой. Мальчик тут же нырнул за ткань и исчез в саду.

Отрезок мрачно оглядел тёмную веранду, старый стол с завалом пустых чашек. Посмотрел на скукожившегося чудотворца, накинутый на ноги плед, мелко дрожащие пальцы на подлокотниках. Пробурчав что-то под нос, пошёл в комнатушку распорядителя, зашумел там чайником. Эр не успел расслабиться, как гость вынырнул из-за занавески, неся два стакана чая в старых подстаканниках с эмблемой железных дорог.

Сел на стул для посетителей и к поставленным на стол стаканам вытащил из кармана плитку чёрного шоколада. Сам он его не ел, но всегда доставлял к чаю – знал, что Эру нравится, и специально вёз в машине под струёй холодного воздуха из кондиционера.

- Ешь, пока не растаяло, - он придвинул плитку по столу ближе.

Эр медленно потянулся, ощущая, как тело гудит, тянется, дребезжит ненастроенной струной, дотянулся до тетради, отодвинул её и только потом взялся за стакан и развернул обёртку.

- Как мать? Как сад? Как учёба? – спросил Отрезок, потягивая чай.

- Вот только давай без этого, - поморщился Эр.

- Давай, - согласился гость.

- Мы договаривались. И ты знаешь, что я не хочу, чтобы лилась кровь, – Эр поставил стакан и выпрямился в кресле. – Если ты начнёшь убивать, я больше не буду принимать людей!

Поджав губы, Отрезок исподлобья посмотрел на юношу и меланхолично покрутил за ручку подстаканник.

- Будешь принимать, - в конце концов, сказал он. – Или сам, потому что хочешь людям помогать, или заставят.

Эр стиснул подлокотники. Гордо вскинул острый подбородок:

- Ты заставишь?

- Зачем – я? – пожал плечами Отрезок. – Если я не справлюсь со своим долгом, и в этом мире, - он обвёл рукой вокруг, - исчезнет чудо, то меня не будет. Другие будут.

Эр закусил губу, хмуро взялся за стакан. Сказать что-то не успел. Отрезок, с душой потянулся, вздохнул и, снова вернувшись к чаю, улыбнулся:

- Впрочем, речь не об этом… С чего ты взял, что русского убьют? Я специально подогнал милицию, чтоб без крови. Увезут его подальше, потом на границу доставят и пожелают доброго пути. Никто пальцем не тронет.

Эр, сглотнув, вцепился в стакан. Верил и не верил.

- Ага, поэтому за ними твои боевики на машине отправились!

Отрезок беззлобно усмехнулся:

- Заметил? Молодец! – и тут же посерьёзнел: - Только ирония неуместна. Именно для этого и отправились, чтоб уж точно ничего не случилось. Когда на одной стороне большая сила – другая не хочет войны.

- Или бросается, как загнанный зверь!

Эр оставил стакан и забрался с руками под плед. Ему страстно хотелось спрятаться, уйти, чтобы собраться с мыслями, с силами, и найти ту единственную золотую середину, на которой и можно строить мир.

Отрезок вздохнул, отводя глаза:

- Эри, ты ж знаешь, что я делаю всё для защиты мира. На совесть делаю. Я тут, рядом с тобой, потому что сам так хотел. Мог бы быть сейчас… - он замялся, потом просто махнул рукой, зная, что юноша поймёт, - в других местах. С другой миссией. Но я тут. Здесь мой дом, мой город, земля, где похоронены мои деды. И здесь те, кто мне дорог. И я делаю всё, что возможно, чтобы сохранить тут мир и сберечь данную нам благодать твоих чудес.

- От твоей охраны только хуже! – огрызнулся Эр. – Твои люди сами по себе провокация для войны! Ходят, высматривают, крови ищут! А мне опёка не нужна. И защита тоже!

Эр сам понимал, что срывается. Что спокойный уверенный голос Отрезка, его почти светская манера говорить, выдающая столичное высшее образование, заводят его, заставляя чувствовать себя мальчишкой, капризным и критичным. Но ничего поделать не мог. Его накрывало волной тревоги и подавленности рядом с этим человеком. И только внутреннее убеждение, вера в то, что для мира нужны другие пути, заставляла спорить с тем, кого в другой ситуации он бы мог видеть своим учителем.

Исподлобья оглядев нахохлившегося юношу, Отрезок отхлебнул чая и покачал головой:

- Чудо - это огонёк надежды. Он пляшет на фитиле, дарит свет и тепло. Но, если подует ветер или упадёт вода – чуда не станет. У него должен быть колпак. Стекло. Защита. Правильная защита, - Отрезок наклонился ближе и воздел палец, акцентируя мысль, - Если стекло не пропускает воздуха – огонь гаснет. Но, если пропускает воду – тоже.

Отрезок помолчал, внезапно тусклым болезненным взглядом обведя тёмную веранду. А потом продолжил:

- Люди постарше и помудрее меня давно говорили – вывози его далеко от людей, есть хорошие места – никакая собака не проскочит. Но я отвечал – это его земля, это его дом, в этом саду копал землю его отец, здесь всё родное ему, пусть и бывшее когда-то враждебным. Я говорил – это чудо дано нам, потому что мальчик мог не вернуться сюда, мог уйти на север, к предкам матери, но он захотел прийти, он поверил, что мир и процветание здесь возможны, и за эту веру я буду хранить его способность говорить людям истину. - Он помолчал и глянул прямо в глаза: - Я делаю всё возможное.

- Возможное, - горько повторил Эр, - Только забываешь, что я пришёл, чтобы был мир на всей этой земле, а не для того, чтобы наступило благосостояние одного народа! Я не выделяю лучших и худших, для меня нет правых и неправых. Все - неправы! И все – правы. Понимаешь? Люди не могут в себе-то разобраться, на один, свой вопрос ответить, а тут – миллионы вопросов! И все они, благодаря политиканам, журналистам, имамам и попам, находят неверные ответы! И гора множится! Появляются следующие вопросы, которые растут из неверных ответов и уже ничего общего не имеют с настоящими, живыми людьми, с их болью! Я здесь, чтобы общаться с живыми. Понимаешь?

Отрезок хмуро покачал остатки чая в стакане. На миг подняв взгляд, кивнул.

- Ты не хочешь, чтобы я говорил с русскими, - закутываясь плотнее, продолжил Эр. – Но я хочу, понимаешь? Это для тебя они – враги, а для меня нет. Потому что тогда мне нужно признавать врагами всех. Нас с матерью отсюда камнями гнали, а потом на другой стороне, в лагере, избивали… Я хочу, чтобы был Мир. Настоящий. В котором не будет проигравших и победителей. Я для него вернулся. Сюда, где война даже тогда, когда кажется, что не воюют. А там, у родственников моей матери, войны нет. Я – такой вот, ни на что более не способный – там не нужен! Понимаешь?

Отрезок потёр шею, смахнул со столешницы невидимый сор и, глядя в ладонь, ответил:

- Верно, ты там не нужен. А здесь нужен. И потому Бог направил сюда. В этом я вижу не твою волю – Его.

Эр вцепился в подлокотники:

- Я буду говорить для всех! Русских или нет, верящих в Бога, Аллаха или Дьявола! Как ты считаешь, что Он привёл меня в эту землю, так я считаю, что Он приводит ко мне страждущих! И против Его воли не пойдём ни я, ни ты!

Отрезок пожал плечами:

- Ты ж неверующий!

- Ты – тоже!

Чёрные глаза вскинулись с угрозой, наливаясь животной свирепостью. Мгновение Отрезок в упор разглядывал напряжённого юношу, а потом отвёл глаза. Эр знал, на какие вопросы его душа уже нашла себе ответ.

Резкий телефонный звонок прервал острую тишину.

Отрезок вытянул из кармана тонкий мобильный телефон и прижал к уху. С минуту слушал неизвестного. Лицо ничего не выражало. Только в конце губы дрогнули, выдавая напряжение. Кратко поблагодарил и сунул трубку обратно. Не в силах сдерживать движение, поднялся, прошёлся по веранде.

Эр, вытянувшись в струну, вглядывался в лицо гостя. Ждал взрыва. С первой же секунды почувствовал, что звонок принёс нелучшие вести и вести эти о «Смертнике». Но – что случилось там, на дороге, при передаче пленника? – оставалось загадкой. Убили его? Он убил? Мысли путались. Как всегда, когда нужно было задать «свой» вопрос, сердце отказывалось пылать, дрожа и прерываясь в ритме. На тенистой веранде родного дома, в саду цветущих яблонь и пионов, среди благополучия и безопасности он чувствовал запах крови.

Резко остановившись у щели меж штор, Отрезок чуть потянул полотнище в сторону и выглянул на улицу. Обернувшись к чудотворцу, сощурился:

- Ты говорил, что я встречу свой страх?

Эр подкатил коляску к другому разрыву меж штор и выглянул в щель. И тут же замер, едва вдохнув – мать оказывалась там, у боковой калитки. На самом рубеже.

«Смертник» - в запылённой одежде, с кровоподтёками на лице и руках, но живой и целый, - благодарил её, сохранившую его рюкзак и куртку. Мать испуганно жалась к калитке, стремясь сбежать от мрачных взглядов парней в белых рубашках. А те, словно за советом оглянувшись в сторону затемнённой веранды, стронулись со своих мест и неторопливо двинулись к пришлому.

Калитка хлопнула - мать, наконец, одёрнулась за забор. На мгновение замерла, смотря на «Смертника» - то ли прося прощения, то ли прощаясь. Он улыбался. Стоял, прижав к себе рюкзак и куртку, улыбался и не оборачивался на неуверенно подходящих парней. Мать, зажав ладонями лицо, убежала в дом.

И Эр почувствовал, как рассасывается остро подступивший к сердцу страх за самого дорогого и любимого человека на земле. Мать в доме, под его защитой. Теперь стало возможно подумать о другом.

- Он убил их? – сглотнув, спросил Эр.

Отрезок с упрёком покачал головой:

- Ты же знаешь.

И он действительно уже знал. Чувствовал. Леденящую душу тишину и спокойствие оседающей после взрыва взвеси… Но на руках «Смертника» не липла кровь.

Отрезок усмехнулся, как оскалился.

- Положил всех. Кого поломал – перевязал. Вызвал «скорую». Но никого не убил.

Эр представил себе на миг бешенное торнадо схватки, летящего таранной мощью «Смертника», страшную силу ударов, хруст костей, заглушаемый криками и спасительное беспамятство для упавших. Содрогнулся. Он не мог понять возбуждения, охватившего Отрезка. Возбуждения, замешенного на странном восхищении в преддверье поединка.

«Смертник» проследил за ушедшей женщиной и, посерьёзнев, бросил вещи под куст у забора. Обернулся. Восемь молодых парней разом остановились, неуверенно перетаптываясь.

Очередь брызнула в разные стороны.

Отрезок задумчиво покачал головой, странно улыбаясь, и чуть повернулся к Эру:

- Он был сильным врагом… В год, когда тебя вывезли с беженцами, я убил его семью. Мать, жену и сына. Твоего ровесника. Так не должно было случиться. Но вместо него вышли они… А мины не выбирают.

Эр почувствовал, как немеет левая рука, деревенеет язык, а страх и тоска бешеным холодом опаляют живот и поднимаются выше, запуская ледяные пальцы в грудную клетку.

Юноши в белых рубашках, переглядываясь, снова двинулись к Смертнику, а тот, не глядя, вытащил из-за спины широкий, тяжёлый тесак. Встряхнул кистью, разминаясь. Исподлобья оглядел противников и начал, смещаясь, отступать на открытое место.

- Не надо… - попросил Эр, едва справляясь с комом в горле.

Отрезок задумчиво сказал, словно не услышал:

- Война не выбирает мишеней. Не понимает кодекса чести. Она даже не знает правил мести. Это другой мир. Другие законы. И, когда идёт война, и ты действуешь по её правилам – ты знаешь, что ты – прав. И ты – жив. Но, когда война заканчивается – в мире или в тебе, - оглядываешься и понимаешь, что настали другие правила. И в них ты неправ. А неправый человек – ненужный человек. Это и есть мой вопрос, Эри. И мой страх.

Отрезок оглядел Эра, скукожившегося на кресле, и вдруг озорно хлопнул его по плечу:

- Мир, мой мальчик, не соединение вопросов и ответов, а их вечное противостояние на границе человека. И потому так дорого твоё чудо.

Сжал напоследок плечо и, откинув штору, шагнул на крыльцо. Поднял руку, крикнул, призывая к вниманию и порядку. Охранители, ещё оглядываясь на русского, разошлись. А «Смертник» опустил руки и выпрямился, смотря на Отрезка. Оба встали, не таясь. Оба смотрели прямо. Оба имели оружие и не собирались пускать его в ход.

Отрезок двинулся первым. Размашистым быстрым шагом спустился с крыльца и прошёл до калитки. Там они и встретились, по разные стороны забора. Кровники. Встали. Замерли, разглядывая друг друга.

Посторонние люди, учёные долгим противостоянием, жались к заборам, парни в белом перетаптывались по сторонам, а из машин и окружающих домов глядели холодные оптические взгляды. И тишина настала такая, что, казалось, можно услышать, как выпрямляется потревоженная трава.

Губы «Смертника» тронула хищная усмешка:

- Я не по нраву твоим людям?

- Зачем ты пришёл?

- Как и все. За чудом.

Отрезок вгляделся в серые равнодушные глаза. В них не оставалось жизни.

- Он не делает чудес. Он отвечает на вопросы.

«Смертник» склонил голову, продолжив смотреть исподлобья:

- У меня есть для него вопрос.

Отрезок положил руки на калитку, словно готовясь рвануть её:

- Ты дашь мне клятву, что ничем не навредишь ему – ни словом, ни делом.

- Клятву? – медленно переспросил «Смертник» и отрешённым взглядом обвёл кроны цветущих яблонь за спиной врага, - И ты поверишь?

- А ты сделай, чтобы я поверил, - сощурился Отрезок.

Не отрывая взгляда от противника, «Смертник» потянулся к вороту рубашки и вытащил за старую пропотевшую верёвочку нательную серебряную иконку. Сжал в кулаке и, на миг опустив глаза, поцеловал.

- Клянусь.

Разжал пальцы, показывая почерневший от времени лик.

Отрезок долго молча вглядывался в фигурки матери и младенца. Потом склонил голову:

- Ты войдёшь и задашь свой вопрос, когда наступит твой черед.

«Смертник» отшагнул, давая противнику возможность выйти.

Открывшаяся калитка разделила их.

Отрезок прошёл мимо, почти прикоснувшись, но так и не взглянув.

Да и глаза «Смертника» прочно зацепились за яблоневый цвет…

Эр смотрел, как они расходятся – с напускным равнодушием на лицах и скрытым напряжением в плечах – и понимал, что ничего не кончилось. Только началось. «Смертник» пришёл неспроста, и Отрезок приехал лично и узнал давнего врага тоже неслучайно. И столько крови между ними, что ни один не отступит. Сейчас лишь передышка, лишь слабый вдох мира, здесь, на территории чуда. Но, как только время вопросов пройдёт и наступит ночь, или когда «Смертник» уйдёт, перестав быть гостем – начнётся страшное. Смертника убьют, но его побратимы не простят этой крови. И вновь наступит время пороха и крови. И Эр может сделать только одно – постараться принять пришлого до заката, подарить ему ответ на сокровенный вопрос и пожелать доброго пути. И пусть ответ станет прощальным даром. Пусть он получит шанс уйти. Пусть беда минует хотя бы это уголок земли… Пусть всё случится подальше.

Эр подкатил к столу и мрачно оглядел батарею пустых чашек. Кликнул распорядителя и указал на беспорядок. Пока вышколенный подросток занимался приборкой, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Перед тем, что он решил, требовался отдых. Сегодняшние чудеса могли сжечь все силы души и тела. С трудом настроился, прогоняя видения снежных смерчей. Перед взором поплыли далёкие горы, тяжёлые руки облаков и маревное солнце.

Когда стол заблестел, а в руку ткнулась новая чашка с горячим чаем, Эр выпрямился и открыл глаза.

- Зови! – сказал он.

Мир снова расслоился на вопросы и ответы, пламя и лёд.

Люди шли, неся в огне боль одиночества и страх понимания себя.

Снежный ветер вгрызался в тело холодом и болью.

Время глоток за глотком выпивало надежду.

К тому времени, как солнце тронуло горизонт, перед взглядом Эра уже дрожали красные пятна усталости.

- Сколько ещё осталось? – спросил он у мальчика, провожающего старушку за порог.

Сам Эр не давал себе поблажек и передыхов и уже давно не выглядывал во двор.

- Семь, - коротко ответил распорядитель.

Эр закрыл глаза. Сглотнул тяжёлую слюну с привкусом ментола. И понял, что не выдержит. Обрыв с сухостоем, снежные вихри с гор, острые хребты домов за спиной. И накатывающее страстное желание отступить, рухнуть, покончить с этим!

- Нет, - тихо сказал он. – Всё.

Распорядитель кивнул. Он и сам вымотался за прошедший день. Эр вяло улыбнулся мальчишке – всё, что тот заработал, как всегда, легко уместится в одном кулаке и будет потрачено большой семьёй за пару суток, но за этими несколькими бумажками он пойдёт к самому Отрезку и, может быть, его отметят…

Въезжая в кухню, Эр по запаху угадал ужин. Пахло ядрёными зёрнами гречки, ставшими от варки упругими, но не разварившимися, и рассыпчатой горкой уложенными на блюде, а рядом – горошек, зелень, кусочек рыбы. И стакан ягодного морса, не охлаждённого, но со льдом.

Мать сидела, облокотившись на подоконник и уперев подбородок на кулак. Устало сгорбленная, но так и не переодевшаяся в домашнее. Всё то же длинное платье мягкого сиреневого цвета, те же неброские украшения и даже платок, спущенный с волос, но оставшийся лёгким шёлковым шарфиком лежать на плечах.

- Ма?

Она вздрогнула, обернувшись. Поднялась устало, разогнулась.

- Как ты, сынка?

- Нормально.

Эр подкатил к умывальнику и до упора открыл холодную воду. Сунул руки под струю, но тёплая, нагретая за жаркий день, вода не принесла облегчения. Умылся, и показалось, что нырнул в стоячее озеро, с уже позеленевшей поверхностью. Даже ощущение налипшей на лицо тины осталось. Ожесточённо вытерся грубым полотенцем, тщательно стирая влагу.

Подкатил к столу, посмотрел на горку зёрен и молча отложил вилку. Тошнило. Поднял глаза – мать сидела, зажмурившись, чтоб не расплакаться.

- Ма, - потянулся он, - Я поем, честно! Просто попозже, ладно? Ну, чуть-чуть… Ма?

Она открыла глаза и тут же спряталась в платок. Плечи затряслись.

- Мама… - Эр растерялся.

Мать сидела, сгорбившись, уперев локти в колени, а лицо в ладони. Густые волосы рассыпались, закрывая плечи. Бывшие когда-то золотисто-каштановыми, а теперь соломенно-седые, они на миг показались Эру языками уставшего огня, опавшими на землю, вывернутым от старости и боли цветком, страшным в своём нелепом желании не расставаться с лепестками…

- Мама, - он подъехал ближе и взял её за плечи. Страх и трепет охватывал его, но более всего – понимание собственной беспомощности. Он, чудотворец, умеющий находить ответы на самые сокровенные вопросы, никогда не мог почувствовать, что гложет близких людей. Догадывался, но не чувствовал. И от того терялся и корил себя за эту слабость.

Мать плакала, а он прижимал её к груди, гладил выгоревшие поседевшие волосы, и, стиснув зубы, смотрел на начищенный до блеска царапин бок старого чайника. Этот чайник он помнил с детства. Деревянную рукоять, взамен расколовшейся пластмассовой, когда-то сделал отец – вырезал из самшита, случайно оказавшегося под рукой. Отец умел работать с деревом. Из досок да веток получались чудесные вещи, наполненные солнцем и ветром, и Эру каждый раз казалось, что отец не режет – ласкает волокна, и те упруго прогибаются под лезвием и волей человека. И была в этом такая гармония, такая любовь ко всему миру, что хотелось с благоговением, как к святыням, прикасаться к узорчатым шкатулкам, шкафчикам и панно. Теперь ручка чайника рассохлась, обгорела, покрылась жирными тёмными пятнами и такая, - забытая, засаленная, - доживала последние дни. Надо бы поменять, но руки Эра так и не приучились к мужским домашним ремёслам.

Он гладил плачущую мать по волосам и думал о том, что, по сути, так и не стал взрослым, не стал мужчиной - защитой и опорой. И виной тому оказывались не ноги, отказывающиеся служить, не то, что рядом не было сильного, на которого мог бы равняться. Проблема скрывалась глубже и била больнее. Он был чудотворцем. Тем, кто создаёт чудо. Тем, кто не умеет разрушать. Но и не умеет постоять за себя и тех, кто дорог. Таких защищают другие. И первой - мать…

Мать… Ради него она стала одинокой старой женщиной, отдавшей всю нежность и немногие крохи сил на то, чтоб взрастить, чтоб дать возможность встать на самом краю, против гиблого ветра, ладонью, призывающей мотыльки ответов, распятьем, закрывающим шаткий мир, человеком, который не опускает рук… И теперь ему нечего оказалась отдать ей взамен.

Стукнула дверь и, вздрогнув от неожиданности постороннего звука, Эр обернулся.

- Можно?

Кирилл-Шепотун стоял в проёме, хмуро оглядывая происходящее.

Мать вскинулась. Испуганно дёрнулась, выскользнула из объятий сына и, спрятав лицо в платок, всхлипывая, выбежала из кухни. Кирилл едва успел отступить, пропуская её. Поглядел вслед:

- Помощь нужна?

- Нет, - хмуро отозвался Эр, отъезжая к окну.

Шепотун кивнул, подошёл, присел на гостевой стул.

- В ночь будет много нашего народу – не тревожься, - сказал он, - Постараемся не мешать. А я переночую у вас на веранде, если позволишь.

Эр молчаливо взглянул в окно.

Отсюда хорошо просматривалась улочка. Там уже парни в белом зазывали оставшихся в очереди просителей в соседний дом. Пару месяцев назад, когда людей стало приходить больше, чем Эр мог принять за день, Отрезок приказал поставить на дворике соседа домик для гостей. Там стали ночевать те, что приезжали из дальних мест, и не могли найти себе жильё на ночь. Но с некоторых пор и те, что жили неподалёку, предпочитали оставаться и дождаться рассвета здесь. Многие ночевали тут, чтоб не пропустить очерёдности. А кто-то просто хотел быть рядом с чудом. Подчас это помогало самому найти свои ответы…

- Я могу отказать?

- Нет, - ответил Шепотун.

Эр с трудом усмехнулся – хотелось выть.

Парни в белом подходили к людям и показывали на домик, где женщины уже зажгли лампы, разложили спальные одеяла и теперь выносили нехитрое угощение. Люди с благодарностями шли на ночлег. Звали всех, кроме… «Смертник» сидел в стороне, под кустом облюбованного боярышника. Он не ждал приглашения и привычно располагался на ночь. В небольшом рюкзаке не хватило места для спальника, но хранилась краюха чёрного хлеба, банка тушёнки да бутылка с водой. Разложив нехитрый ужин, «Смертник» устроился, достал перочинный нож и взялся по-походному наскоро выстругивать ложку.

- Раз это от меня не зависит – меня и не спрашивай, - ответил Эр.

- Хорошо, - Кирилл поднялся, - Спасибо. Спокойной ночи.

И вышел.

Эр смотрел, как свет заходящего солнца золотит свежую стружку, выходящую под длинными движениями ножа. Как поблёскивает пот на лбу, как горят цветы на ветках, как сереет небо…

Он видел ответ, которого не просил…

Страх Отрезка – пришедший враг, не забывший своей потери, не изживший боли. Кровник. «Смертник» пожелает узнать имя убийцы его семьи, а Эр ответит, не сможет не ответить, не захочет…

Но боялся матёрый волк не за то, что спросят с него за смерть невинных. Он не страшился ни тяжёлых ран, ни жестокой смерти. Боялся за него, мальчишку-полукровку, принесшего его земле чудо. Больше всего на земле страшился, что кровник пожелает не смерти врага, а гибели того, кто дорог для убийцы его семьи. Око за око. И этот страх – животный, дикий, пронзающий не только существо, но и пространство вокруг, - принуждал его к страданию, требовал действий, не позволяя терзаться ожиданием. А это значит…

Эр стиснул зубы.

За спиной раздался тихий шорох длинного платья. Ласковые усталые руки упали на плечи.

- Они убьют его, - тихо вздохнула мать. – Отрезок не даст ему прийти к тебе.

Эр, не оборачиваясь, накрыл руки матери ладонями. Её тонкие холодные пальцы дрожали. Он вдруг вспомнил, как днём она каким-то чудом сохранила вещи пришлого и, страшась за себя и его, всё-таки вышла из дома через боковой вход, чтобы отдать их. Или, может быть, чтоб просто ещё раз увидеться…

- Нет, – мягко ответил он. – Я говорю тебе - никто его не убьёт.

Она всхлипнула. Напряжённые губы тронули макушку Эра. Мать поцеловала туда, где больше всего серебрилось седины – в старый шрам. След камня, который вошёл не в её тело, единственного, которого она пропустила. И до сих пор не могла себе простить темноты перед глазами, слабости рук и потери сознания. За одно благодарила неба, что уже не видела, как проламывается от тяжёлого удара голова её сына.

- Позови его, - сказал Эр, отпуская холодные от долгого плача ладони. – Я приму его сейчас.

Она не стала спорить. Накинула влажный ещё платок на голову и ушла.

Эр глядел в окно, следя, как мать проходит, привычно хромая, по саду, как, оглядываясь на настороженных парней в белом, открывает калитку. Она не осмелилась выйти на улицу. Только окликнула по имени. Чужак поднял голову и, стряхнув с коленей опилки, встал. Подошёл. Они обменялись парой слов. И «Смертник» взглянул на окно. Эр знал, что со света его не видно, но всё равно напряжённо вжался в кресло и вцепился в подлокотники. Серые глаза пришлого оставались безучастными глазами убийцы, нашедшего цель. Долгое мгновение Эр боролся с собой, под странным взглядом заставляя себя выпрямиться, а потом, преодолев трусость, резко крутанул колёса. Коляска рывком подкатила к окну и врезалась в стену. Эр наклонился, потянулся вперёд. Теперь тот, на улице, мог видеть его лицо. И знать, что он не боится.

«Смертник» едва заметно усмехнулся и, кивнув ждущей женщине, отошёл за вещами. Быстро побросав в рюкзак разложенные харчи, подхватил с травы куртку. Он был готов – хоть на приём, хоть в дорогу. Мать повела его тропинкой через сад, в обход веранды.

Эр развернул кресло к двери и стал ждать. Скользящий по пространству взгляд зацепился за неубранную тарелку с гречкой, к которой так и не притронулся, за резные дверцы шкафчиков, провисающие на старых петлях, за поломанную столешницу возле рукомойника, за не перестеленные скрипучие полы. Накатил стыд за оставленный без присмотра дом, забывший о том, что такое руки хозяина. Обидно стало, что не успел ни научиться быть хозяином, ни привести в божеский вид дом для матери. А теперь уже и вряд ли успеет. Сегодня – как бы оно не вышло – ему уже не успеть ничего. Смертник ли нанесёт удар мести, сам ли себя сгубит, переутомившись от чудес…

«Смертник» остановился в проёме.

- Можно? – спокойно спросил он. Серые безучастные глаза смотрели исподлобья.

- Проходи! – Эр почувствовал, что губы пересохли. Страстно захотелось их облизать, но показывать слабину перед чужаком не стал.

Пришлый прошёл, сел на стул, опустил возле ноги рюкзак. Молча огляделся. Цепкий взгляд, казалось, подмечал все мелочи домашнего быта семейства – от узорчатой вышивки полотенца до спрятанной за занавеской иконы.

- Ну? – поторопил Эр.

Взгляд «Смертника» скользнул со стены и упёрся в горло юноши. Словно пулю приготовил. Голос стал равнодушным:

- Ты отвечаешь на вопросы…

- Отвечаю.

«Смертник» удовлетворённо кивнул.

- Если они правильны! – добавил Эр. – Я отвечаю на самые главные вопросы человека. Те, которые идут от сердца. Которые его сжигают.

Ненадолго задумавшись, «Смертник» спросил:

- Ты видишь вопросы?

Эр напряжённо усмехнулся:

- Обычно – да.

- И мой?

Наткнувшись на острый серый взгляд, Эр всё-таки облизал губы. Покачал головой:

- Нет. Не вижу.

«Смертник» отвёл глаза.

Словно бросаясь на остриё, Эр продолжил:

- Я мог бы сослаться на усталость тяжёлого дня. Но всё не так. Обычно я чувствую вопросы людей сразу, как только вижу их. Но твой – не чувствую. Совсем. Тебе придётся самому задавать его.

Говорить о том, что усилие, требующееся, чтобы отыскать вопрос просителя, отзывается в его теле болезнью, не стал – не нужно это пришлому.

- Хорошо, - спокойно отозвался «Смертник». – Существуют правила?

- Да, - Эр снова облизал губы и выпрямился. Страх ушёл. Он снова был чудотворцем. Сердце, гулко бьющееся во внутренней пустоте, ныло, готовясь принять удар ледяных копий. – Я отвечаю, где ты можешь найти то, что ищёшь. Я называю человека и место. Тех, кто нужен для решения твоей проблемы.

- Или тех, кто является проблемой?

Внутри ёкнуло. Он угадал верно.

Эр сдержанно кивнул:

- Или. Но эти вопросы я не люблю. Они не решают настоящей проблемы человека. Потому, отвечая, я всегда закладываюсь на то, что человек передумает.

- И случается? – поинтересовался «Смертник».

- Бывает, - коротко отозвался Эр.

Насмешливый взгляд «Смертника» разозлил его. Эр выпрямился, жёстко вцепившись в подлокотники, подался вперёд и быстро заговорил, глядя в упор:

- Ты думаешь, моё чудо в том, что я знаю всё? Я ничего не знаю! И ничего не умею! В том-то и дело, что ничего я здесь, в этом мире, не умею! Но земля, люди, человечество – это один мир! И я это вижу. Единственное моё чудо – я вижу то, на что вы закрываете глаза. Но у меня мало времени и сил! И всё, что я могу, как зрячий рядом со слепыми – подводить вас друг к другу! Подводить, давать вам руки друг друга, связывать в единую цепь, в один хоровод. Всё, что могу – дать понять, что вы не одни, что рядом тоже слепые, одинокие и израненные такими же слепыми! Дать вам почувствовать других и этим научить тому, что всё вокруг – живое! Живое, слышишь?!

Эр выдохнул, откидываясь. Стало тоскливо – перед кем душу открывал?

«Смертник» задумчиво отвёл взгляд. Долго молчал, обдумывая или давая чудотворцу успокоиться. А потом посмотрел в упор и улыбнулся. Открыто. Как улыбаются своим.

И в груди Эра грохнул ледяной взрыв. Сотнями лучей пронзил нутро, выжег холодом, пропалил болью, сбил дыхание. Но - мир обрёл многослойность. Человек, сидящий перед ним, стал, наконец, грудой вопросов и ответов, грудой хаотичной и страшной, словно развалившийся дом, ещё дымящийся от долгого пожара, но уже весь покрытый толстым слоем пепла. Белого на чёрном.

Сизые губы Эра скривились, внутри забилось, запульсировало в венах понимание. Слой за слоем он видел вопросы без ответов. И, понукая время, задыхаясь от ледяного ветра в лицо и холодного камня внутри, заторопил:

- Спрашивай! О докторе, который сумеет вытащить осколок! О брате отца, который уехал двадцать лет назад и не вернулся! О том, кто сможет расследовать дело о твоём увольнении! О побратиме, который пропал без вести! О человеке, который убил твою семью!..

Задыхаясь, рванул ворот и так свободной рубашки. Опустил голову, стремясь продышаться. Сжал пальцы в единый ком. Когда сердце выровняло ритм, яростно, словно заваленный живьём рудокоп, стуча в ледяную корку, он вновь посмотрел на гостя.

Глаза «Смертника» снова были пустыми. Мёртвыми.

- Давай, - очень тихо попросил Эр. Словно добивающего.

«Смертник» кивнул и потянулся вперёд, упёршись локтями в колени.

- Я хочу спросить… - не торопливо начал он. – У меня была семья. Дом. Женщина. Сын. Служба. И был смысл жизни… Я потерял всё.

Глаза. Серые, словно чёрная груда, покрытая пеплом.

Эр замер, предчувствуя в страшной груде тот самый, последний слой вопросов, до которого ему так и не хватило сил дотянуться душой.

- Так вот, чудотворец… Ты находишь людям тех, кто может решить их проблемы. Может поддержать, помочь… - «Смертник» усмехнулся, но глаза остались больными и страшными. – Найди мне тех, кому я нужен. Понимаешь? Не тех, кто нужен мне - тех, кому нужен я.

Холодный ветер ударил в лицо. Заскрежетала по наклонной неба ледяная лавина… И выжег вопрос:

- Скажи мне – где их искать? Куда мне идти?

Эр снова стоял на обрыве. Ангел, танцующий на игле. На самом краю.

Снежные веретена ветра мчались на него, ускоряясь. Мерзлые осколки врезались в тело, сотнями стрел, кололи, резали, кромсали… Снег и ветер залепляли рот, ноздри, не давая воздуха для вдоха и не позволяя крику вырваться. Вихри сбивали с ног, шатая на самом краешке обрыва. И он устал… Не холодные атаки и не собственная слабость, а рухнувшая надежда сломали его. Сердце сбилось раз, другой… Нога соскользнула с заснеженного края, и он полетел. Спиной вниз, на острые гребни крыш…

Мгновение – перевёрнутое чёрное небо над головой. И – руки.

Горячие руки, потные от долгого бега в гору, сильные, тренированные и уверенные. Крепкие ладони вцепились в истерзанные предплечья, ухватили, почти сминая. И потащили наверх. Навстречу ветру и снегу. Навстречу жизни.

- Давай, пацан, давай!

Сердце стукнуло раз… другой…

Эр открыл глаза. Воздух пропах снегом и нашатырным спиртом. На языке знакомая горечь и холод… Где-то далеко, на грани с бесконечностью, плачущие лицо матери. Дальше, много дальше – тёмные размытые фигуры – Шепотун и Отрезок. Оба с опущенным оружием. От обоих веет смятенностью и вниманием.

Ещё вдох, ещё удар сердца и мир обрёл чёткость.

«Смертник» держал его за плечи, тревожно заглядывая в глаза:

- Ну, ты как?

Серые глаза светились, словно подтаявшие ледяные крошки…

Эр пошевелил губами, с трудом выдыхая на ощупь найденный ответ:

- Ты пришёл.

Караковый демон

Весна. Серые дороги лентами по свежей зелени. Недавно отмытые окна, занавески трепещут на ветру из открытых форточек. От дверей столовой притягательно тянет запахом борща.

- Серый! – из окна перегнулся дежурный, - Дуй к Казаку на Южный въезд! Там ЧП!

Сергей споткнулся и с тихим ругательством снова натянул шлем. Так и не удалось пообедать!

«Урал» с синей меткой «ГАИ» предано завёлся с рывка. На крутом повороте Сергей почти лёг на коляску, удерживая мотоцикл от опрокидывания, и машина уверенно прошла на двух колёсах.

В дороге напевал под нос привязчивую песню. А в голове крутилось: ««Выйдет к перекрёстку любовь и жена» - это о чём? Что любовница и жена вместе встречать будут? Ну, это уж вряд ли – жена никаких других не потерпит. Или любовь – это о детях? Малыши не ложатся спать, пока папа со службы не приедет. Надо бы им игрушку какую плюшевую купить…».

Въехал на горб Южного моста. У подъёма стоял «жигулёнок» с перевёрнутым крытым прицепом. Рядом на холостом ходу тарахтел врезавшийся в столб «москвич». Штатный «уазик», перекрывая дорогу, стоял на въезде моста. Дальше, у поворота, стажёр Казака сигналил объезжать старой дорогой. А на самом мосту стоял злой, как чёрт, Казак и заворачивал поток машин из города.

- Чего так долго? – сухо встретил старик, сунув ладонь для пожатия. – Встань на въезд, чтоб на мост не сувались.

Сергей снова выжал газ, уносясь на другую сторону моста. Стоять долго не пришлось. Подъехал товарищ, ему и, сдав пост, Сергей снова рванул к Казаку.

А там творилось что-то дикое…

Казак, придерживая фуражку, нёсся поперёк дороги. За ним бешеным галопом, наклонив голову, летел жеребец. Весь словно сгусток чёрного огня. Сухая морда, стянутая злобным оскалом, почти настигла убегающего, но Казак прыгнул на «москвич», пузом скользнул по капоту и рухнул уже за автомобилем. Конь, цапнув зубами воздух, встал на дыбы и саданул передними копытами в машину. Капот вмялся. Мотор заглох.

И тут жеребец увидел подъезжающий мотоцикл. Сразу оскалились зубы и нервно прижались уши.

Сергей съёжился и вцепился в руль.

Жеребец полетел, словно торнадо – чёрный с бликами красного, с развевающейся гривой, с сухой яростью стихии. Сергей резко повернул руль. Конь промчался мимо, а вот «Урал» повело, коляска подскочила вверх. Внутренним чутьём поняв, что не удержит машину, Серый прыгнул. Упал, понесло по наклонной, разрывая одежду и ссаживая кожу. А мотоцикл скользил следом, угрожающе закрывая коляской полнеба. Спина во что-то упёрлась, и «Урал» опрокинулся. Сергей сжался, ожидая удара, но коляска упала на капот «уазика», оказавшегося за спиной и так замерла.

- Жив?

- Жив.

Казак помог выбраться.

Только Сергей скинул шлем, как товарищ схватил за плечо и потащил:

- Ховаемся!

Рухнули за машину, забрались под днище. Там уже лежал молодой парень, тихо ноющий и баюкающий разбитую руку. Подтёки на пыльном лице и брови домиком вызвали у Сергея смесь жалости и брезгливости. И он отвернулся. У самого тело ломило от падения, но ныть он не собирался.

Жеребец добежал до машины и саданул в неё так, что стекла посыпались со всех бортов. Да и пошёл прогуливаться вокруг. Да так ходить, чтобы сомнений не оставалось – дождётся, век рядом пастись будет, а своего добьётся!

Фыркая и нервно прижимая уши, он ходил кругом и опускал голову, выглядывая противников. Сергей тоже пригляделся. Конь был подтянут так, что сомнений не оставалось – не от хороших кормов такая стать. Спина иссеченная, в уже сухих, но ещё воспалённых поперечинах ран. Да свежие ранения – на разбитых ногах, на боку, на морде. Боец, а не конь.

- Караковый, - с нежностью и знанием дела протянул Казак. – Чёрный с красными подпалинами. Знатная масть! Редкая, да меткая. Такие обычно однолюбы да дикари.

- Что здесь случилось-то?

- Да вон, чудика спрашивай, - брезгливо кивнул Казак.

Сергей обернулся на шмыгающего парня. Тот поймал взгляд и зачастил:

- Да что-что? Взбесился он! В город на продажу вёз, а он, сука, так бушевать в прицепе стал, что опрокинул! Нас и заюзело, пришлось остановиться. А эта тварь двери вышиб и бросился! Вон даже чужую машину таранил. Хоть водила сбежать в лес успел.

- А ты чего не успел? – покосился Сергей.

- Так мой же конь!

- Твой? – переспросил Казак с усмешкой.

- Ну, батьки моего конь, - насупился парень. – Только батька помер на прошлой неделе. Так что теперь – мой. Но я его продам к чёртовой бабушке! Совсем ума нет! Никого не слушает! Три дня без воды держали – всё равно под седло не пошёл!

Сергей, лёжа посередине, едва успел уцепить мозолистую ладонь Казака на полдороге к потерпевшему. Казак сплюнул в сторону:

- Сучёныш! - и отвернулся, одёрнув руку.

- Как коня зовут? – хмуро спросил Сергей.

- Демон, - всхлипнул владелец.

- Лежите здесь!

Канистра с водой валялась в коляске мотоцикла. Давно уже возил, но иссыхающему от жажды коняге и такая вода – с запахом железа и затхлости - должна быть по вкусу.

Когда жеребец ушёл на другую сторону, Сергей спешно влез под мотоцикл, зашарил в коляске. Канистра свалилась в руки, едва потянул из-за кресла. Только вылез, лихорадочно соображая, во что бы налить, как коняга тут как тут. Стоит – голову набычил, нацеливаясь, зубы оскалены, ноздри ходуном ходят, грива сотрясается от сдерживаемой ярости.

- Серый, ховайся!

Жеребец дёрнул ушами и шагнул вперёд.

Деваться некуда: с одной стороны машина, с другой - мотоцикл. Сергей осторожно дёрнул задвижку канистры. Конь оскалился, прижимая уши. Ещё движение – крышка соскочила. Конь напрягся, ушки вскинулись. Сергей тонкой струйкой полил воду на землю. Конь, втягивая запах сырости, и, прядя ушами, затоптался. Двинулся вперёд - всхрапнул и отскочил. Пошёл по спирали.

Облизав губы, Сергей шагнул навстречу:

- Демон. Демончик. Демочка. Дёма, - начал подбирать имена, словно отмычку. На «Дёме» конь сломался – ушки встали на макушке, глаза закосили удивлённо. – Ну, вот… Молодец, Дёма. Молодец. Иди сюда.

Жеребец неуверенно стал придвигаться. Два шага вперёд – один назад. И косился, косился огромным тёмно-сиреневым глазом.

- Казак, найди во что налить! – не оборачиваясь, крикнул Серей и снова коню: – Дёма, Дёмочка…

Конь подошёл. Тяжёлым шагом, поводя боками, весь вытянулся в сторону журчащей тонкой струйки. Сунул морду, начал огромным языком слизывать влагу с горлышка канистры. Помял губами. Почти по-человечески застонал. Поднял морду и взглянул с укором.

- Сейчас, сейчас, Дёма… - Сергей почесал красно-рыжую звёздочку на широком лбу, погладил мохнатые скулы. Спустил руку ниже – на пальцах осталась кровь с порванных грызлом губ.

Когда подошёл Казак с отрезанным днищем пластиковой канистры, конь нетерпеливо боднул Сергея в плечо. Налив воды, мужчины держали импровизированное корытце, пока жеребец жадно пил. Ноги в стороны, ушки развесил, глаза прикрыл – просто картинка лошадиного счастья.

А потом всё кончилось…

- За узду, за узду его! И привязать тварь!

Конь дёрнулся, вскинул голову и заржал, озверело оскаливая зубы. Сергей обернулся – хозяин коня поднялся за машиной в рост.

- Прячься!

Но, отбрасывая с дороги людей, Демон уже махнул через капот.

Парень, сдуру, вместо того, чтобы юркнуть под машину, метнулся в сторону.

Конь рухнул за машиной. Скомкано пришёлся на согнутые колени, сложился, ударился, перекувыркнулся… Но поднялся. Всем телом вздрагивая от боли.

- Дёма! – Сергей рванулся наперерез.

Бешено всхрапнув, жеребец с места в галоп кинулся за убегающим хозяином. Тут успел промчаться ещё метров семь. Потом, споткнувшись, полетел кубарем.

- Дёма! – снова крикнул Серый.

Конь настигал человека, угрожая затоптать. Оставались мгновения.

Одновременно Казак и Сергей выдернули пистолеты.

Стреляли, пока жеребец не свалился. Всего в шаге от скулящего хозяина.

Когда подбежали, Дёма ещё хрипел и перебирал копытами. Силился встать.

Переглянулись. Казак молча показал пистолет - пусто. Сергей стиснул зубы. У него оставался патрон. Поднял одеревенелую руку, прицеливаясь в огромный сиреневый глаз. Глаз зверя, знающего цену предательства. И всё понимающий.

Выстрел. Голова коня плюхнулась на асфальт. Тело вздрогнуло и замерло.

Сквозь навалившуюся глухоту Сергей слышал лишь всхлипы пацана да своё дыхание.

Казак взял за плечо и почти силой увёл.

Сергей шёл молча. В руках дрожал горячий «Макаров». А глаза жгло. Оборачиваться не хотелось. Там, за спиной, трясущийся от ненависти пацан бешено пинал окровавленную морду и кричал:

- Сука! Сука!

С его штанов постыдно капало.

…

По дороге Серый заехал на рынок и, не торгуясь, купил щенка – чёрного, в рыжих подпалинах. Сунул под куртку и повёз домой. Детям. Чтобы выросли в любви к живому. Любви и уважении.

По закону гор

Делай что должен, и будь что будет.

Приписывается Марку Аврелию

Снег идёт. Пушистый, липкий. Лес стоит задумчив и недвижим, давая белым комочкам облеплять ветви. И деревья постепенно превращаются в заснеженные кораллы – такие же искристые, такие же лучистые и замершие. Спят. Белым закрывает скуластые скальные профили, припорашивает трещины и выступы, ровняя всё. В лаконичной тишине горного распадка нет ветра, но по тому, как бесятся в низких небесах серые тучи, понимаешь – поднимись чуть выше и скуёт ледяным порывом, растреплет одежду и вонзится голодными зубами стужи в плоть. А здесь – тихо. Здесь просто идёт снег. Здесь хочется заснуть, прислоняясь к морщинистому стволу или зарывшись в крону ели.

Три чёрных джипа вынырнули из провала меж деревьев и, скребя зимней резиной по пристывшей под снегом грязи, потянулись вдоль распадка вверх. Малоезжая дорога с неохотой поддавалась натиску машин, хватая за протектор и заставляя порой буксовать. Но они справились. Как по команде встали – бампер в бампер - и заглушили двигатели. Так же, почти синхронно, открылись двери и высыпали на снег люди. Чёрные, чуждые тут, в белоснежном мире. Словно всех рисовали с одного – в тёмных кожанках, в чёрных шапках, зрелы, плечисты, угрюмы, со звериной сутью в глазах. А тот, с которого писали всех – он вышел первым. Бросил в нервно пляшущие губы сигарету, раскурил, щурясь вокруг. Щурясь, будто от снега, но тёмные круги под глазами, и сетка морщин возле них, словно кожу собрала в горсть и закрутила ладошка судьбы, говорили сами за себя. Они и дрожащие губы, которые и сигарета не успокаивала.

Он махнул рукой товарищам, и те выволокли из последнего джипа за ноги тело. Человек вяло упал в снег и не сопротивлялся, когда его оттаскивали от машины. Серо-сизый форменный бушлат «гаишника» набирал снег во все щели, светлоотражающие полосы отливали сталью, а простоволосая голова безвольно болталась по воротнику синего меха, кое-где от крови слипшегося в бурые комья.

- Валерыч! Чего с ним дальше? – спросил один, наклоняясь над лежащем.

Старший сплюнул сигарету в снег и угрюмо отозвался:

- Ствол забрали?

- Обижаешь, командир, - хмыкнул тёмный. – Сразу взяли. Обшманать ещё? На предмет сюрпризов…

Старший сморщился брезгливо, отведя взгляд, и отозвался:

- Нет. Всё, что при нём – считай, подарок божий. Нашатырь суньте – пусть прочухается.

Аптечку отыскали быстро, нужную бутылочку - тоже, и спустя секунды лежащий на снегу мужчина шало закрутил головой, суча ногами по снегу и закрываясь руками – то ли от сильного запаха, то ли от столпившихся вокруг людей. Он сел, отмахиваясь, и зашарил безумным взглядом по обступившим чёрным силуэтам в росчерках падающего снега. Лицо его, попорченное ударами, тронутое модной щетиной, но болезненно иссушенное, с тёмными кругами под глазами, словно человек забывался в долгом запое – было белее снега. Он шнырял взглядом, выглядывая в тёмных фигурах лица, ища ответ или поддержку. И не находил.

- Мужики, вы чё? Охренели?

Стоящий сзади схватил его за воротник и процедил сквозь зубы:

- Ну, сучара! Встать!

Но, словно понимая, что делать это опасно для жизни, мужик судорожно сжался в комок и, забившись, перекатился на колени и стал отпихивать держащие его за ворот руки.

- Ишь, как затрепыхался, - усмехнулся кто-то из круга.

Мужик на коленях, наконец, спихнул руки со своего воротника и попытался встать. Тяжёлый удар по ногам прилетел сквозь снег смазанным контуром подсечки. Он завалился в снег, неловко складываясь гармошкой на плечи и вдруг, взревев, рванул снизу вверх на ближайшего. Вцепился в куртку, кривя разбитые губы. Но схваченный крутнулся на месте, пропуская, и снова завалил его в снег. Не участвующие в столкновении лишь сдвинулись и вновь образовали круг над отплёвывающим снежно-грязную кашицу.

Схаркивая в снег красным из разбитой губы, мужик с трудом поднялся на колени и исподлобья оглядел стоящих вокруг людей. Тёмные силуэты неумолимо держали в центре, словно решётки живой клетки. Не вырваться.

- Вы чё, мужики? – повторил он на полтона тише с глухой тоской и безнадёжностью.

- А ты не понял, сука? – усмехнулся кто-то справа.

Пленник обернулся.

Но сквозь летящий снег на тёмном силуэте не разглядеть лица.

- Память пропил-проколол? – подхватили слева.

Он дёрнул головой на голос. И не различил черт говорившего.

- Зенки залил – думал, всё, прошло? – прошипели сзади.

Пленник вздрогнул, словно от удара, но уже не обернулся. Замер, приподняв плечи, со звериной тоской глядя вперёд. Туда, где расходились тени круга, сквозь мазки снега пропуская чёрную фигуру. Такую же опасную, но чем-то неуловимым знакомую.

«Валерыч» сделал шаг в круг и остановился перед замершим пленником. Присел на корточки и стал пристально разглядывать его загнанный взгляд исподлобья и подрагивающие серые губы.

- Реально не помнишь? – дёрнулся рот Валерыча. Нехорошо дёрнулся, с презрением и тихо сдерживаемой яростью.

- Ты чё? – едва прошептал пленник, вздрагивая и поднимая плечи, словно пытаясь втянуть голову в бушлат. Он не отрывал взгляда от всматривающегося в него. И силился различить за кружением белых холодных пятен черты «старшего».

- А это… - «Валерыч» сунул руку за пазуху и вытащил белый листок. – Это ты помнишь?

И повернул к пленнику фотокарточку.

Кадык пленного дёрнулся – от воротника вверх и обратно, – но взгляда он не опустил. Так и всматривался в зависающее перед ним затвердевшее лицо с тусклым светом в глазах. Словно смотреть на бумагу в его руке было опаснее.

- Смотри, сука! – рявкнул «Валерыч» и ткнул фотографией под нос пленнику.

И пленный вздрогнул, переводя глаза.

На фотографии были двое – дочь и мать. Обнявшись, они сидели на диване и весело смеялись чему-то своему. Обе темноволосые, голубоглазые, живые и яркие. Летняя фотография казалась осколком цвета в мире бело-чёрных мазков и холода.

- Виктории было двадцать восемь, - прошипел «Валерыч», словно сплёвывая слова в пленного. – А Марише – шесть. Ты, гнида, помнишь их?

Пленный не ответил. Он смотрел на фотографию замороженным взглядом, и его плечи поднимались, а губы мелко тряслись. Люди вокруг, чувствуя нарастающее напряжение, подтягивались ближе, подступали сквозь белые хлопья снега.

«Валерыч» наклонился, рассматривая дрожащее, оплывающее лицо, и удовлетворённо выдохнул:

- Помнишь…

Пленник поднял на него полные мучительной боли глаза и прошептал:

- Это… Это случайность… Я не хотел… Я не мог…

На лице «Валерыча» смёрзлась тяжёлая ухмылка:

- Не надо? Случайность? А их ты спросил? Они, сука, жить хотели… Они, сука, только жить начали! Ты!

И, сорвавшись на рык, он стиснул фотку в кулак и схватил за отворот пленника:

- Ты, сука! Убил! Их! Убил!

Он мотал его, словно пытался вытрясти душу. А пленник, скукожившись в комок, закрывал голову руками от яростно плюющего словами лица, мотающегося возле глаз. Безвольно ожидая, что сейчас начнут бить. И готовый принять это.

- Тварь! Сука ментовская! Ты думаешь тебе, уроду, всё можно? Тебе?! Уроду?! Всё?! Можно?! Ты, гнида! Да таких, как ты! Паскуда! Людей убивать?! Лю-дей! Гондон в погонах! Сука…

«Валерыч» захлебнулся криком и бросил пленника, выпрямился, и запрокинул голову, хватая ртом холодный воздух со снегом пополам. Он жмурился – то ли от снежинок, то ли сдерживаясь - и молчал. Только пальцы, выпустившие смятый листок, дрожали, нервно приплясывая, сжимаясь в кулаки и снова распрямляясь.

- Валерыч, - позвал кто-то из теней сбоку. – Кончать бы… Пора.

И пленник вздрогнул. Лицо оплыло от внезапного понимания. Он тоскливым взглядом исподлобья обегал мир вокруг, без устали облизывал разбитую губу, и вслепую суетливо шарил вздрагивающими руками по земле.

Старший поднял веки навстречу летящему снегу без опаски, без чувств, и под ударами снега его черты заострились и окаменели. Опустил лицо к пленнику, стиснутому ожиданием в комок, и скривился. Но сделать ничего не успел.

Пленник рванул с колен вверх, подхватывая с земли камень. Махнул в голову «Валерычу» и, завалив его, ринулся дальше, под вскрики и мат людей, через круг. Он метнулся в одну сторону, шугнул человека там, и тут же бросился в другую. Проломил строй и, не глядя, напрямки ввалился в лес. Частокол деревьев встретил его мешаниной веток. Пленник закрыл голову руками и, круша сухие ломкие ветви, побежал вглубь. За ним с шипящим матом сквозь зубы бежали бывшие стражи.

- Сука! Твою в печёнку! Паскуда! Держи! Такую мать!

Пытаясь отделаться от преследователей, пленник метался, ища между деревьев проход, проламывал кусты, перемахивал через поваленные стволы. Он несся, как убегающий от смерти зверь – самозабвенно, срывая дыхание, роняя кровь на грудь и захлёбываясь воздухом и снегом. Но фигуры за его спиной не отставали, так же бешено и неутомимо ломясь через лес. Падали - поднимались и бежали, тяжело сопя ему в спину. И уже не матерились, сберегая дыхание. Но именно это и пугало. Пониманием того, что всё равно – догонят. В отчаянии он резко сменил траекторию и бросился туда, где темнел плотный ельник. Авось потеряют в чаще.

И вроде получилось – он прошмыгнул между провисших снежных шапок ветвей и, махнув ещё через несколько деревьев, опять сменил путь, петляя следы. Вроде… Но в голень врезался ствол поваленной ели, и его швырнуло лицом в снег. Выставил руки, зарываясь в белую кашу с головой, и завыл, стискивая зубы. Перевернулся на спину, подтянул ногу, зажал разбитую голень и, зажмурившись, тронул повернутую в сторону стопу. От боли чуть не лишился сил и, побелев, с тоской оглядел мир. Бежать поздно. Тяжело дышащие преследователи уже подступали со всех сторон. И на их серых, перекошенных яростью и тяжёлой работой лицах проявлялось уверенное спокойствие.

«Валерыч» подошёл к лежащему на спине беглецу, присел на корточки и сморщился, убирая с брови красную жижу, затекающую на глаза. Её размазанная полоса протянулась до скулы. А на лбу, там, где начинался ёжик оголённых волос, ассиметричной кровавой розой всё выступала кровь.

Пленник стиснул зубы и, не выдержал, - вздрогнув, подался назад, вжимаясь в снег и отодвигаясь от неизбежного. Но «Валерыч», выдыхая клубок пара, мотнул головой на неестественно согнутую ногу беглеца и криво усмехнулся, снова смахнув кровь с брови:

- Считай, в расчёте. За этот камень. После того, что ты, сука, с моей жизнью сделал… Боль уже не боль.

И скривил губы. Глаза его остекленели, став мутными и пустыми. И, рывком поднявшись на ноги, он сунул руку за пазуху и вытянул из кобуры пистолет. Лицо пленника стремительно побелело.

- Нет!

Он бросил обниматься со стопой и вытянул на пистолет руки, вдавливаясь спиной в снег.

- Нет! Не надо!

Распахнутые пальцы мотались, сотрясаемые крупной дрожью и судорожно кривились. Бледное лицо тряслось, оплывая, а рот перекашивало бесформенным провалом:

- Пожа… пожа… луйста. Не надо! Мне нужно жить! Ты не понимаешь… Мне нужно жить!

«Валерыч» смотрел вниз, на лежащего у его ног человека. Над чёрным стволом мотался лоб смертника – белый, собранный морщинами домиком, и покрытый испариной. На этот лоб падал снег, кусками, словно серая вата. Падал, разбивался, расплющиваясь в аморфный, безвольный комок, и таял. А пленник жмурился, не надеясь остановить пулю руками, и по его дрожащим впалым щекам текла вода. То ли слёзы, то ли пот, то ли талый снег.

«Валерыч», не двигаясь, только чуть водил стволом пистолета в одну и другую сторону, петляя прицелом на влажном сморщенном лбу. И молчал.

Стоящие кругом люди подтянулись ближе, смотря то на лежащего в снегу, то на старшего, застывшего над ним. Рука его не дрожала, держа на прицеле врага, но выстрела не было.

- Смотри, - сквозь зубы процедил «Валерыч». – Смотри, гнида!

Но тот не раскрывал глаз.

- Смотри! Ну! – рявкнул старший и шарахнул носком ботинка по бедру лежащего.

Пленник зашипел, хватаясь за больную ногу, и вперился на «Валерыча» снизу вверх внезапно яростным взглядом:

- Давай! – бешено заорал он. – Давай! Ну!

И сумасшедшее дёрнулся вперёд, подставляя лоб под ствол.

- Стреляй! Ты! Идиот грёбанный! Ну!

«Валерыч» стоял, не двигаясь, не реагируя, словно смороженный. И смотрел в яростное, искажённое лицо в прицеле. Пистолет всё также зависал в воздухе, едва заметно рисуя мелкую восьмёрку напротив близкого лба, и снег падал на чёрный металл, уже не тая на нём.

Внезапно пленник расслабился, выдохнул в белую кутерьму и рухнул обратно на снег. Раскинулся звездой, и замер. Бледное лицо стало спокойным, только подёргивалась щека под правым глазом. А взгляд – в небо, навстречу белой каше, валящейся на землю. Губы дёрнулись судорогой и, сглотнув, он произнёс тише и суше, севшим уставшим голосом:

- Не тяни, что ли…

«Валерыч» усмехнулся криво, одной стороной, и отозвался:

- Нет. Это будет слишком легко. Слишком.

И чуть опустил пистолет. Теперь ствол смотрел в живот лежащему.

Пленник проследил движение оружия, дёрнулся, закусывая губу, и отвернулся в сторону, смотря на приспущенные лапы ели над белыми сугробами.

А «Валерич» продолжил, хрипя сдавленной глоткой:

- Знаешь, сколько мы боролись за Маришку? Трое суток! Она была ни мёртвая, ни живая. В трубках, в датчиках. Кровавый обрубок на хирургическом столе. Белое полешко на белой простыне… Трое суток, твою мать, я ходил по коридору. И молился о том, чтобы выжила. Что я всё прощу, я забуду – только чтобы выжила. Только. Чтобы. Выжила… Она не выжила. Трое суток. И она - не выжила.

Его губы задрожали, и заметно вздрогнул пистолет в руке. Лицо «Валерыча» скривилось, подёрнулось рябью дрожи под кровавыми ручейками. Он их уже не стирал.

Один из стражей подступил ближе. Встал за спиной старшего, и прохрипел:

- Валерыч… Не трави свою душу. Кончай уже. И поехали. Всем так лучше будет…

- Нет, - он со свистом втянул воздух и покачал головой. Оружие он снова держал ровно, словно не было секундной эмоциональной вспышки. Провёл рукавом по сухим глазам, стирая с лица жалкое выражение боли и кровавые ошмётки из раны, и усмехнулся: - Так лучше не будет.

И угрюмо опустил оружие. Щелкнул предохранителем и кивнул лежащему, в глазах которого появилось новое затравленное выражение:

- Что? Ссыкотно?

- Да пошёл ты! – свирепо прохрипел пленник, поднимаясь на локтях: - Все смелы, когда десяток на одного и со стволами!

Из круга почти весело отозвались:

- Да куда уж нам до твоей смелости!

- Бабу с ребёнком задавить и погонами прикрыться – тут ты мастак оказался. Не мы!

- Ага! В стельку надравшись по улицам гонять – это воще крутяк! Такой смелый!

- Валерыч! Да он нарывается! Дави гада и делов!

- Отутюжь это дерьмо!

Пленник шарил по сторонам злым болезненным взглядом и молчал, прижимая губы. А «Валерыч» криво улыбался, смотря на него, и не останавливал товарищей. Пока стоящая рядом тёмная фигура опять не шатнулась к нему за плечо и не просипела почти в ухо:

- Не тяни – сам будешь потом каяться.

Старший нахмурился и кивнул товарищам. Люди в круге смолки, и «Валерыч» повернулся к лежащему на снегу:

- Для таких, как ты, гондонов в погонах, обычно суд бывает только божьим. Но к тебе, суке, и человечий успел… Григорий Донской. Позывной «Чертополох»…

Пленник вздрогнул. Взгляд стал мутным, пустым, а лицо закаменело.

- Я всё про тебя знаю, - усмехнулся «Валерыч» и кивнул тому, кто в круге справа.

Тёмный кряжистый силуэт шагнул к пленнику и, вытащив из-за пазухи, швырнул ему в ноги подарочную коробку – цветную, в блёсках, ленточках и мишуре, словно новогодний подарок. Пленник вздрогнул, отодвигаясь, и настороженно посмотрел как на блестящие бока равнодушно плюхался снег.

- Я всё знаю, - суше повторил «Валерыч». – И потому не убью тебя.

Пленник сощурился, всматриваясь сквозь снег в его лицо, выглядывая свой приговор:

- Что ты… ?

И, не закончив, замолчал.

«Валерыч» улыбался. Криво, безумно, страшно.

- Я хотел сломать или прострелить тебе ногу, - «Валерыч» поднял взгляд на снежную кутерьму и глубоко вдохнул морозный воздух: - Но, видишь, даже это не пришлось делать… Словно бог тебя покарал, да? А меня хранитель защитил, чтобы не пришлось пачкаться… Видишь, как всё честно в жизни? Когда не ссучился, не пропил совесть и не забыл, кем был и для чего тут. Но ты не ссы - я тебя не трону. - И почти ласково закончил: - Тебя, паскуду, убьют горы…

И кивнув окружающим:

- Уходим! - Развернулся и пошёл прочь.

- Нет! - Пленник дёрнулся за уходящим, на локте пополз вслед: - Нет! Слушай… Валерыч! О, мать!

Нога задела за ствол дерева, и пленник завыл, обхватывая вывернутую щиколотку:

– Твою-душу-мать! Ва-ле-рыч! – завопил он. – Да постой! Послушай! Послушай! Мне нельзя тут! Валерыч! Послушай!

Но тёмные фигуры, ещё секунду назад составлявшие нерушимый круг, уже удалялись, огибая пушистые лапы елей, обросшие белой бахромой. Удалялись, скрываясь за снежной круговертью.

- Послушай же, - прошептал пленник и, свернувшись от боли, без сил упёрся лбом в снег.

Вдалеке зарычали моторами автомобили. Вскоре звук стал удаляться, проваливаясь в глухоту зимнего леса. Истончаясь. И вот уже исчез.

- Валерыч, твою душу мать. Что же ты… - прошептал человек на снегу и, стиснув кулаки, замер, тяжело дыша в снежную кашу возле лица.

Снег падал всё также размеренно и тихо. Медленно валился с неба, тяжело шлёпался на поверхности и намертво схватывался, собираясь в рыхлые сугробы. Уже не оставалось места, где бы ни стелился белый покров. И среди этого снежного царства лежал человек в синей «гайцовской» форме и стискивал побелевшие кулаки. На него ложился снег, закрывая так же равнодушно и слепо, словно остывший валун.

…Тяжёлая птица пролетела над вершинами елей и задела ветки. Снежная лавина сорвалась с прогнувшейся зелёной лапы. Упала рядом с обнажённой головой человека. И он вздрогнул.

Человек открыл глаза и поднял лицо от сугроба. Подтянул под себя руки, морщась от боли, обтёр о стылые костяшки обмёрзший подбородок. И осторожно, скрипя зубами, повернулся на бок. Сел. Взглядом упёрся в вывороченную ногу.

- Вот тля, - тоскливо протянул он.

Растёр руки, начал трясти кистями, шипя и морщась от боли. Обстукивать пальцами по бёдрам. В конце концов, движение и тряска заставили руки работать.

Он полез за ворот, вытянул форменный синий шарф – тонкий, одно название – и, подрагивая от холода, натянул его на голову, словно платок. Завязал, но подумав, распутал узел и засунул концы шарфа вдоль шеи. Тщательно расправил под воротник и поднял тяжёлый меховой отворот куртки, скрываясь от снега и ветра. Нагнулся к ноге. И, шипя и матерясь, принялся распутывать шнуровку берца. Когда распустил шнурок, стало видно, что нога уже разбухла. Сперва он с шипением сквозь зубы пытался стащить берец, но боль каждый раз останавливала, заставляя сгибаться и бросать на полдороге. Попробовав раз, другой, третий, он замер, стал покусывать губу, задумчиво и напряжённо смотря на вывернутую стопу. Скукожился, пряча руки в подмышки, чтобы сохранить тепло. Снег валился на одежду, закрывая – успокаивающий, убаюкивающий снег. Только человеку было слишком холодно, чтобы ложиться в эту стылую постель.

Спасительная мысль была встречена хриплым матом и живым охлопыванием карманов. Складной нож – брелок - оказался в брюках. Щёлкнул, открываясь. Короткое зубчатое лезвие отливало цветом серых туч и мгновенно покрывалось тонким пушком валящегося снега. Человек потянулся к берцу, приноравливая серрейтор на толстой коже берца. Начал резать, но материал поддавался подрагивающей руке с трудом. Он поправился и направил лезвие на шов. Нитка пошла распускаться сразу, едва провёл зубастым краем по шву. Закрыл нож, спрятал и, подув на замёрзшие руки, стал стаскивать берец. Постанывая, болезненно кривясь, он, наконец, стащил распоротую обувь с ноги. Подогнул брючину и уставился на стопу. Вывих уже дал о себе знать опухолью, и стало видно, как жестко стягивает резинка носка распухшую голень. Человек, прикусив губу, стал ощупывать сустав. Шипел и растерянным взглядом шарил по серой круговерти вокруг. Пальцы тыкали в напряжённую упругую кожу и тряслись крупной дрожью. Стопа, неестественно подогнутая на бок, вздрагивала. И человек решился.

Согнул ногу, подтянул к себе и взялся двумя руками за стопу.

- Мать твою… господи, - выдохнул он и рванул.

И завыл.

Снег летел штрихами, падая на истоптанную площадку, на скукожившегося человека. А тот лежал, собравшись в единый ком, схватившись за голую стопу. Серыми пятнами падал снег на обнажённую кожу, скатывался вниз, но человек не замечал его холодное прикосновение. Его веки замерли, и под ними едва проглядывали полоски мутных глаз…

Джипы ходко преодолели перевал и начали спускаться к границе горной гряды. Усилившийся снег молотил мягкими молоточками в лобовое, вынуждая дворники махать по стеклу безостановочно. Но «Валерычу», ведущему первую машину, оставался для обзора только малый просвет. Летняя дорога, не приспособленная к движению автомобилей в осенний и зимний период, давно скрылась под снежной периной, и в сумеречной метели двигаться оставалось только на малой скорости.

- По навигатору двенадцать километров двести, - нарушил гремящий гул сидящий на пассажирском месте товарищ. – А по одометру…

Не отрывая взгляда от дороги за заснеженным лобовым стеклом, «Валерыч» коротко отозвался:

- Двадцать два шестьсот.

Товарищ, потянувшийся к приборной доске, выпрямился, кинул внимательный взгляд на старшего и, вновь отвернувшись к дороге, спросил суше:

- Всё думаешь, выберется?

- Выберется.

Джип проехал ещё несколько сотен метров, пробиваясь сквозь усилившийся снег, прежде чем «Валерыч» подхватил с приборной доски тангенту рации:

- «Жека», как там? Приём.

Динамик мгновенно ожил:

- Нормуль, Валерыч. Вы где? Заждались уже. Приём.

- На подходе. «Бекас», «Крот»! Подходим к границе. Внимание. Приём.

- «Бекас» принял. Это «Крот», тебя понял, – отозвался динамик.

Когда впереди, сквозь снежные мазки стала видна тень большого фургона, машины прижались ближе к границе посадок и встали. Обжитая территория находилась ещё далеко, но уже в полосе леса кое-где можно было увидеть и останки покосившихся заборов, и тропы, уходящие в чащу к далёким летникам.

- «Жека», людей на позиции.

- Сейчас. Глинт ребятам разолью… И поедем.

Валерыч задумчиво пощёлкал вхолостую тангентой и повернулся к сидящему рядом:

- Давай-ка тоже. К «Жеке» дуй. А тут и меня одного хватит.

Товарищ нахмурился, сжал-разжал ладонь и исподлобья глянул на старшего:

- Валерыч. Блин! Сам же говоришь – выберется!

Тот посмотрел сквозь него тяжёлым пустым взглядом и глухо отозвался:

- Поэтому и одного меня хватит… Иди.

Товарищ понял - черты лица затвердели. Но перечить не стал. И, покачав головой, он застегнул молнию и, натянув шапку, вышел из автомобиля. Он уже не слышал, как Валерыч грустно усмехнувшись, прошептал ему во след:

- Тем более, что я – не один.

Тёмная бесформенная фигура на заднем сидении пригнулась ближе к водителю и глухо усмехнулась:

- Лишние свидетели совести, да?

Но в тот же миг очнулась рация:

- Всё, «Валерыч», мы отбыли! До связи.

И старший отмахнулся от неудобной фигуры за спиной.

Когда снежный покров тонко покрыл человека, тот вздрогнул. Потянулся, выдыхая с клубом пара стон, перевернулся на спину и стёр с лица мокрый снег. Холод мгновенно заставил трястись. Человек с трудом сел, потемневшим взглядом окинул заиндевевшую лодыжку – всё также вывернутая в сторону, она уже покрылась снегом по тёмному носку. Подтянул к себе бьющиеся крупной дрожью руки, стал дышать на них, согревая. Щурился от боли и холода, стучал зубами под несмыкающимися от дрожи губами и собирался в единый комок, чтобы сберечь тепло. Когда руки хоть чуть оттаяли, со стонами и матом сквозь зубы попытался натянуть обратно берец. Но это уже не получилось. С плачем заставляя руки работать, пришлось распарывать обувку почти до самой подошвы, чтобы прикрыть ногу. С глухим рыком натянул берец на носки и подогнул кожаные лоскуты, обернув стопу. Затянул шнурком.

Опираясь на ствол дерева, встал, поджимая раненную ногу. С трудом разогнув захолодевшее колено, с опаской опустил стопу в снег. И тут же с криком свалился. Обрушился, схватился за ногу, мотая головой, щурясь сквозь слёзы и плюясь матерщиной в снег.

Он долго лежал, держась за голенище и тяжело дыша. Взгляд шарил вокруг, пока не наткнулся на поваленную лесину рядом. Трудно поднявшись на четвереньки, человек опёрся на ствол и навалился руками и грудью на подломленную нижнюю ветку. С сиплым криком сломал и свалился рядом, бессильно скрипя зубами. Полулёжа спиной на лесине, очистил ветвь от сучков и хлипкого окончания. Костыль был готов.

Он приладился, встал, опираясь на ветку, и попробовал пойти. Шаг, два – они дались ему с большим трудом: перекидывал палку вперёд, подскакивал следом, снова перекидывал… Но уйти далеко не смог. В какой-то миг палка упёрлась в землю косо, и он с криком обрушился на снег. Ветка сухо хрустнула, ломаясь…

- Валерыч! Это «Крот». Периферию проверили – всё чисто. Приём.

- Принял. Продолжайте. – Валерыч положил тангенту на приборную доску и снова уставился в снежную круговерть за стеклом.

В машине уже становилось порядком прохладно, но он до сих пор не заводил двигателя, прислушиваясь к внешнему миру. Звуки с трудом проникали в автомобиль, но они были, и он надеялся, что то, что ему нужно – услышит. Храня тепло под добротной курткой, он не щадил рук, и захолодевшие ладони упорно тискали кожаную оплётку руля. И только глаза всматривались в снежное кружение за лобовым стеклом приморожено.

- Ждёшь? – спросил тёмный человек с заднего кресла, беззвучно наклонившись ближе.

- Жду, - коротко ответил Валерыч. Без чувств, равнодушно, как о несущественном, только правое веко судорожно дёрнулось.

- А чего его ждать… - усмехнулся незримый в темноте человек. – За бортом минус шесть – самая хреновая погода. До ближайшей населёнки – через горы прямиком без учёта вверх-вниз – двадцать восемь километров. Пёхом часов «надцать». Это, если знаючи и на двух ногах. А по такой погоде – и знаючи-то не доберёшься вот так враз, без ошибок. Сейчас уже – вон, глянь! – темно. А через час совсем звездец наступит… Чего ждать? Кровник-то твой, как видишь, человечий вид потерял. С его физической формой и без поломанной ноги можно сразу крест ставить. А уж теперь и подавно!

Губы Валерыча дёрнулись, силясь усмехнуться, но вновь сморозились в маске равнодушной угрюмости:

- Он выйдет. Ты его не знаешь. Он – выйдет.

Человек дёрнул плечом и досадливо отметил:

- И ты его не знаешь!

И Валерыч всё-таки усмехнулся. Недобро, больше похоже на оскал, но глаза загорелись:

- Знаю. Он моих девчонок убил… Я его знаю.

И тёмная фигура на заднем сиденье не стала противоречить, беззвучно отодвигаясь в тень.

С тоской оглядев сумеречный мир, словно созданный из комковатой ваты и раскрашенный в чёрные и белые тона, человек встал на колени и, скрипя зубами и трясясь, пополз к ближайшей ели. Возле неё начинался ствол поваленного дерева, через которое совсем недавно он упал, вывихнув ногу. Дерева, чьи сухие толстые сучья торчали из-под снега чёрными щупальцами.

Голыми ладонями в комковатый слипшийся снег. Соскальзывая на неровностях и подтаскивая раненую ногу. Стискивая зубы и морщась, давя слёзы ресницами.

Потребовалось время на то, чтобы наломать хворост, ползая туда-сюда вдоль поваленной лесины, собирая ветки и стёсывая озябшими пальцами кору со ствола. Хворост сложил вдоль ствола, и, оглядев получившийся завал, с глухим стоном пополз – колени, ладони, колени, ладони - дальше. Между деревьев, за ель, за вторую, пока онемевшие руки не столкнулись с ещё одним поваленным стволом.

Стоя на коленях, он остервенело ломал ветки и кидал их в сторону выбранного под костёр места. Потом также самозабвенно ломал и подрезал еловые лапы снизу, до которых мог дотянуться. И, захватив под мышку, опираясь на одну руку, полз обратно, по пути собирая брошенные ветви и скуля сквозь зубы от кусающей боли в ноге. Сучья свалил рядом с лесиной, в общую кучу, а еловые лапы уложил под шатром накренившейся ели.

Зажигалка не хотела загораться. Чиркала бессмысленно, словно пустая, и – ни в какую. Только замёрзшие дрожащие пальцы, наложенные один на другой, чтобы не промахнуться, срывались с кнопки – раз, другой, третий. Наконец - заплясал короткий огонёк. Человек сунул его под шалашик мелких веток и прикрыл трясущимися ладонями от ветра. Но ветер, самозабвенно плюющийся по замёрзшей коже снегом, проникал за их заслон. Ветки не занимались.

Застонав, он вжался лицом в ледяные ладони.

- Сука, - захрипел он. – Судьба - сука! Не возьмёшь…

И тут же встряхнулся, вспоминая что-то важное. Щурясь сквозь снежную крошку, пополз к широкому краю лесины, шаря одеревеневшими руками по снегу. Коробка, едва поблёскивая праздничной упаковкой под слоем серого снега, лежала отброшенной под ель.

Дрожа, он схватился за коробку и по-звериному ногтями сорвал полиэтилен. Подранные лоскуты смял в единый комок и, добравшись обратно до сложенных сучьев, сунул под шалашик. От неудачного движения тонкие ветки рассыпались… Он зарычал и схватил зубами ладонь, зажмуриваясь от напряжения. И только спустя несколько секунд, продышавшись, отпустил и стал кропотливо собирать лихорадочно трясущимися руками ветки снова…

- Это «Крот».

Валерыч встряхнулся, словно просыпаясь, и потянулся к тангенте:

- Слушаю!

- Прошёлся до распадка. Там, где-то приблизительно на месте, где расстались, вроде как, всполохи. Вероятно, костерок поганец запалил…

- Понял тебя, «Крот». Вернись и наблюдай.

- Не, «Валерыч», ну ты прям мне могилку копаешь! Я едва туда-сюда смотался – вся жопа мокрая, перемёрз уже! Метель, бляха-муха, просто задница. А этот… он же никуда уже не денется!

Валерыч сжал губы, словно схватился за соломинку, но тут же взял себя в руки.

- Лады. Грейся. Отбой, - с горечью согласился он и положил тангенту на доску, под лобовое стекло.

За стеклом снег летел косо, врезаясь в боковые окна. В уже залепленном стекле оставалась только под дефлектором узкая полоска тёмного цвета. И лобовое с одной стороны замело. Но там, где сидел Валерыч, стекло оставалось лишь чуть припорошенным. Сквозь него можно было всматриваться в почти непроглядные от непогоды сумерки. Всматриваться, и различать тёмные контуры нарастающих сугробов и чёрные громады деревьев.

- Зря ждёшь, - снова беззвучно мотнулась вперёд тень на заднем сиденье. – Сам слышал, что там твориться… В такую метель и здоровому там не мёд, а с подвёрнутой ногой твоему кровнику точно смерть. Так чего ждать?

Валерыч не ответил. Потянулся за сигаретами, сунул одну в рот и, щурясь, раскурил. Снова упёрся взглядом в стекло, на пустынную дорогу, где снег затягивал следы прошедших несколько часов назад джипов.

Тёмный человек на заднем сиденье со вздохом покачал головой:

- А людей чего напрягаешь? Они все за тебя и в огонь и в воду. Сказал: «Надо!» – они с мест сорвались. Но – зачем? Твой кровник сдохнет там, среди снега и гор, это уж и дураку любому ясно… А вам тут жить да жить ещё… Как им в глаза смотреть будешь-то? Они же знать будут…

Валерыч нахмурился и сбросил пепел в открытый лоток.

- Хочешь, чтобы я всех отпустил и ждал его один? – угрюмо спросил он. – И пропустил, если он попрётся через горы напрямик? Ты этого хочешь?

Тёмный человек устроился удобнее, откидываясь и складывая руки на груди, и отозвался суше:

- Вопрос не в том, чего я хочу. Вопрос в том, что хочешь и должен делать ты.

Валерыч с остервенением размолотил сигарету о край пепельницы:

- Так – «хочу» или «должен»?

Тёмный за его спиной довольно хохотнул и в знак значимости поднял вверх палец.

Огонь плясал красными языками по лесине, весело, с треском, словно похрустыванием, пожирая сухой ствол. А человек сидел рядом, привалившись спиной к ели, между отогнутыми ветвями, широкими веерами прикрывающими его от порывов. Подчас снег, ставший мельче, словно его сдавило ветром, пронзал слабую защиту и вгрызался в неприкрытую кожу, но человек уже не обращал внимания. По белому, заострившемуся лицу гуляли красные отблески, а руки лихорадочно работали – подхватывали еловые ветки и, обрывая зелёные лапки-метёлки с концов, откладывали их отдельной горкой. Иногда он отвлекался, чтобы подбросить в костёр ободранную ветвь или подобранные тут же, под елью, шишки. Шишки занимались сразу, превращаясь среди углей в далёкие галактики, палящие красными звёздами в проёмах между чешуйками, а вот ветки долго дымили белым, прежде чем схватиться пламенем. Но человек не смотрел на костёр. Методично, одна за другой, он рвал еловые ветки и складывал горкой. Вокруг него распространялось тепло от огня, но легкий тремор всё равно сотрясал пальцы – уже не от холода. Лихорадка травмы скручивала тело жгутом. Но человек работал.

Когда все ветви оказались разобранными, человек пошарил по карманам и вытащил пачку сигарет. Закурил. Прижался спиной к стволу ели, затылком упёрся в кору и, тяжело дыша, затянулся. Снег летел на серый воротник, на шарф, всё также скрывающий голову, белой порошей прикрывал серую спину и звезды погон. И только на груди таял. На груди, на вытянутых к костру ногах да в двух кусках коры, положенных возле костра и заполненных горками снега.

Он докурил и, швырнув сигарету в костровище, задумчивым взглядом обшарил мир вокруг. Снежную простынь, уже покрывшую землю, белые воздушные кружева, пригибающие ветви деревьев к земле, красное марево костра и низкое чагравое небо над ним. Человек внезапно дёрнулся, словно просыпаясь, и, нашарив взглядом, потянулся к коробке. Праздничная обёртка пошла на растопку, но даже без неё толстый картон не сильно пострадал от снега. Покрутив в руках коробку, он потянул за крышку. И придвинулся к костру, наклонился, подставляя под тусклый свет тёмный футляр. Свет пробежался по дну и выхватил знакомые контуры. Красноватыми всполохами свет костра загулял по медным и серебряным бокам. Скулы человека затвердели, а руки дрогнули.

- С твоей стороны было бесчестно привозить ему его боевые награды, - укоризненно вздохнул тёмный силуэт на заднем сидении. – Теперь ты просто не оставил ему выбора.

Валерыч исподлобья бросил короткий взгляд на зеркало над лобовым – смоляная поверхность ничего не отобразила, - но отвечать на стал.

Тёмный человек отвернулся к боковому стеклу и, равнодушно рассматривая наметающий снег, задумчиво продолжил:

- Смерть в снегу – ласкова. Насколько может быть ласковой смерть… Сперва холодно, холодно, но, стоит перетерпеть и остановить блуждание жизни в теле, как наступает покой и тишина, и почти уже не чувствуется, что умираешь. Постепенно погружаешься в сон, замираешь, затихаешь… И в какой-то момент – всё.

Валерыч потянулся к бардачку и вытащил упаковку леденцов.

- Будешь? – предложил собеседнику, но тут же усмехнулся удовлетворённо: - Не будешь! – и, вскрыв упаковку, сунул в рот леденец.

Тёмный человек сокрушённо покачал головой и вернулся к прерванной теме:

- Если бы ты не привёз его медали… Он бы легко забылся здесь и спокойно помер. Со всеми своими заботами попрощавшись. Он обычный мужик, каких тысячи – опустившийся в бесконечной круговерти быта, забывший себя, ненавидящий всё и всех. Ты же знаешь, ты наводил справки – он потерял свою семью, он потерял вместе с ней и смысл жизни. Твои умерли в автокатастрофе, а его – в роддоме. Ты знаешь, что значит, потерять семью… Хочется самому себе глотку перегрызть!

- Знаю, - скрипнул зубами Валерыч. – Но я живу!

- Потому что у тебя есть месть. Святая месть, - усмехнулся тёмный. – А у него что?

- У него, - скривился Валерыч. – У него слюнтяйство. И желание жить. Как у всех паскуд, что присобачились к его работе!

- О! – вскинул руками тёмный. – Не надо о работе! Тебе просто повезло – родственники небедствуют, образование есть, связи есть, деньги есть. Ты начал с лихих дел и лишь перед самой дочкой остепенился… А он? У него всё это время ничерта нет, кроме погон. Ты же знаешь… Он же на дежурствах, как проклятый, пять дней в неделю! И всё равно не вылезает из нищеты. Вы разные. Понимаешь? Убил бы его и успокоился. Но ты… Зачем ты приволок его боевые награды сюда? Что ты хочешь разбудить в нём? Солдата, героя? Хочешь разбудить того, кем был он, и того, кем был ты? Или хочешь битвы на равных? Но будет ли она на равных, если ты сейчас греешься в машине, а он ползёт по снегу со сломанной ногой? Чего же ты хочешь?

Нахмурившись в серую пелену за стеклом, Валерыч горько отозвался:

- Я хочу, чтобы он вышел… Хочу, чтобы дошёл.

Тёмный пожал плечами:

- Теперь он точно выйдет. Дойдёт. И что?

- Я встречу его. И убью.

Лесина уже прогорела и, оставив по центру чёрное пепелище, огонь расходился в разные стороны, стихая. Но человек не пытался свалить вместе концы и снова раскочегарить пламя. Терпя лихорадку, то выжимающую пот из тела, то заставляющую дрожать от холода, человек, расстегнув куртку и штаны, суетливыми, подрагивающими движениями засовывал в брючины еловые метёлки. Когда ветки кончились, он срезал с брюк подтяжки и нагрудные карманы из куртки и, стараясь не пропустить ни одной утяжки, застегнулся. И, снова сев у ели, опустил глаза на вывернутую ногу. Рядом уже лежали приготовленные заранее ветки и распотрошённая коробка, но человек потянулся к ним с нерешительностью. Потребовалось усилие, чтобы заставить себя действовать. Сперва он обернул ногу поверх берца картоном, потом обложил стопу ветками – от подошвы до колена, и притянул их к ноге подтяжками. Морщился, шипел, подчас скрипел зубами и останавливался на мгновение, чтобы проглотить вгрызающуюся в тело боль, и снова продолжал. Пока, наконец, стопа не оказалась в тисках импровизированной шины. Снова упал спиной на еловый ствол и закрыл глаза. На влаге запотевшего лица загуляли мокрые отсветы костра.

Сменивший направление ветер стал заметать снег в хлипкое укрытие человека, и тот очнулся. Со стоном перевалился на бедро здоровой ноги, потом на живот и, потянулся к костру. Возле жарких ещё углей стояли две небольшие ладошки коры, до краёв заполненные водой. Он подтянул одну и жадно вцепился ртом в край – выпивая и обсасывая нагретую деревяшку, впитывая тепло. Потом опустошил другую. Подложил кору к костру и терпеливо дождался, когда вновь нагреется. И с тоской посмотрел на догорающую двумя красными очагами лесину. Вытащил срезанные карманы, сунул в них по куску коры, только что служивших чашами. И надел на ладони. Затянул утяжки до упора. Опустил в снег руки и, стиснув зубы, пополз прочь от костра – туда, откуда несколько часов назад бежал, надеясь уйти из опасного круга.

Снег густо обсыпал путь, косыми штрихами застилая мир. Стояли недвижными на лёгком ветру шатры елей, застыли голыми прутьями сухие стебли высоких трав и облетевших кустарников. И только снег и человек оставались подвижны в стянутом темнотой и тишиной пространстве.

- Убьёшь, - медленно, пробуя на вкус звуки, сказал тёмный человек и склонил голову, прислушиваясь к послевкусию слова. – Кого убьёшь? Того солдата, что в нём уснул, но ты решил разбудить, чтобы своя совесть не болела? Ведь совесть будет грызть за то, что ты убьёшь эту тряпку, в которой не осталось ничего достойного. Этого урода, который просрал свою жизнь. Живущего в голых стенах.

- Завираешь, - холодно отозвался Валерыч. – Нормально у него всё с жизнью.

- Не рассказывай сказки, - поморщился тёмный человек: - Ты сам всё знаешь, но себе не веришь. От хорошей жизни срочно не продают машину, гараж, всю бытовую технику и не снимают все накопления с банка. Ты не задумался – почему он это сделал?

- Потому что сбежать сука хотел! От меня сбежать! Чуял гад!

- И потому не признал тебя сегодня? – ехидно поинтересовался тёмный человек.

- Он, может, не одну жизнь положил, - губы Валерыча свело судорогой. – Он – гаец, а этих сук всегда отмазывают, чтобы они не сделали. Как с моими девочками…

- И то, что соседи говорят, что днями дома не бывает – тоже от этого? И что рапорт писал, чтобы уйти из рядов доблестных служителей длинной палки – тоже? И что в последние месяцы постоянно у друга в городской клинике ошивается, домой почти не заглядывая? Что вечно белый, как простыня, и шатается, когда ходит? А? Может, он болен смертельно и ему осталось от силы чуток, а ты его последнюю каплю жизни отравляешь, а?

- Да мне плевать на его жизнь! – рявкнул Валерыч, шарахнув кулаком по рулю. – Он две другие уничтожил! Походя, не глядя! Понимаешь? Это нормальная математика жизни! Я имею право на его жизнь!

Тёмный человек покачал головой:

- Ты помнишь, какое слово давал себе, когда молился возле реанимации? Ты всех простишь, не будешь искать и мстить, если она будет жить…

- Она не выжила, - отрезал Валерыч.

Но тёмный, словно не услышал, так же задумчиво смотря в стекло:

- В тот день ей стало лучше… Всего на несколько часов, но появилась надежда. И надежда жила до тех пор, пока ты вновь не начал молить о смерти для того, кто…

Скулы Валерыча побелели, а взгляд стал яростно-сумасшедшим:

- Заткнись! - Рявкнул он, остервенело стискивая руль. – Сгинь, тварь!

Но тёмный человек не сгинул. И не замолчал.

Ветер завывал от злости и нерастраченной силы, путаясь в кружевах хвои, но к подножью елей долетали лишь отголоски его гнева. Снег косо ложился на снег, и нарастали льдистые барханы на каждой кочке, каждом поваленном стволе. А сухостой шуршал, легко сбрасывая налипающую бахрому, словно шептал что-то ползущему человеку. И человек отвечал ему. Он полз, гребя по снегу предплечьями и подволакивая раненную ногу. И, дыша сквозь зубы, сипел что-то едва слышное, то ли матерясь на снежную круговёрть, то ли молясь. Отодвигал в стороны сухие стебли, подгибал под себя и, наваливаясь, подтягивал тело.

Вскоре он дополз до места, где снег ещё не сровнял следы от колёс. Прищурившись от летящей в лицо крупы, всмотрелся в неровности в белом полотне, в тёмные стены леса, оградившие дорогу. Смахнул одеревенелой рукой снег с лица и едва смог сомкнуть трясущиеся губы. Выбрав направление, он вновь двинулся сквозь снежные барханы. И тяжело пополз, пока рука не оскользнулась, сорвавшись в занесённую колею. Он упал лицом в снег и на мгновении замер. Поднял голову – всё лицо в снежной крошке. Выдохнул белую кашицу, стёр с кожи. И потянулся к яркому уголку вдавленной в след протектора фотографии. Света недоставало, чтобы разглядеть, но он притянул фото, вжался в него лбом и зашептал горячечно, проталкивая воздух из дребезжащей глотки и протапливая снег на глянцевом листе:

- Девоньки… Девоньки. Вам уже хорошо. А есть те, кому плохо… Слышите? Помогите… Вы же можете… Помогите.

И, выдохнув, свалился на бок и сунул фотку под молнию.

Поднял голову, сквозь снег и гной утомлённых глаз рассматривая дорогу, и пополз. Предплечья вперёд – в снежный покров, подтянул корпус, подволочил ногу… Предплечья, корпус, нога. Предплечья, корпус, нога. Вниз, по каменистой дороге тёмного распадка.

- Ты даже не знаешь точно – действительно ли он был пьян, действительно ли летел на красный...

Чагравая темень смотрелась странным миром запределья сквозь слюдяные пластины подтаявшего снега на тёплом стекле. Мерно работал мотор, обогревая кабину. Валерыч мял сигарету, не замечая, что давно крошится на колено табак. Его взгляд прилип к заснеженной дороге, где почти скрылись под снегопадом следы машин. Лицо от долгого напряжения смёрзлось в маску угрюмости.

- Действительно, - жёстко отозвался Валерыч. – Я знаю.

- Не знаешь, - покачал головой тёмный человек. – Веришь в это, но не знаешь точно. Веришь, как все сейчас, потому что слишком много таких тварей в погонах – в касте неприкасаемых и творят, что хотят. Но никаких данных о превышении скорости не было. Следствие выяснило, что столкновение произошло из-за недооценки дорожной ситуации обоими водителями. Редкость, но бывает… Да и алкогольные тесты ничего не показали…

Валерыч смял сигарету в кулаке и устало усмехнулся:

- Ты не хочешь понимать, да? Каждый дурак знает, что гайцы своих не выдают! Они всё подделают, чтобы выгородить его! А ты сообрази - почему тогда регистраторы с машин сняли? Почему сразу после аварии его спрятали, так что я через знакомцев искал его два месяца? И не нашёл бы, если бы он не стал продавать свои вещи. Не нашёл бы, если бы не прислал цветы на могилу девочкам. Понимаешь? Значит – виноват!

- Или чувствует себя таким, - пожал плечами тёмный за спиной.

Валерыч усмехнулся, растянув белые губы:

- Люди говорили, что он, как врубились, выполз из машины и, едва до Викиного «Матиза» добрался, в окно сунулся, так там и осел. Блевал сука. Сидел, качался из стороны в сторону и блевал. Понимаешь? Он же под кайфом был! Он от своего другана из клиники ехал, понимаешь? Упоротый сука! Потому и блевал!

- Ты никогда не блевал, глядя на человека, севшего грудью на руль? – задумчиво спросил тёмный человек. – Для этого не обязательно быть в дым упоротым…

- Ты забыл о регистраторах!

- Их всегда снимают, чтобы прочесть показания.

Валерыч зашёлся злым каркающим смехом и отозвался с ненавистью:

- Но в бумагах следствия они не значатся! И этим всё сказано! Эти твари хорошо защищают своих. И им, сукам-людоедам – гайцам, судьям, ментам, чинушам, попам, - всё равно, кого намотает на их колёса. Люди для них – ничто. Жизнь чужая для них – ничто. Мы для них – быдло! Они хозяева жизни в этой грёбаной стране!

- А ты заставишь его понять, что для тебя ничто – его жизнь?

- Нет, - внезапно спокойным голосом отозвался Валерыч и устало прикрыл набухшие от утомления глаза: - Я хочу, чтобы он вспомнил, что такое настоящая жизнь и настоящая смерть. И понял – что сделал.

Однажды он оступился. Уставший, он полз, почти не поднимая головы и не отслеживая путь. Лишь пытался держаться меж рядами деревьев, стискивающих старую дорогу, уже не видимую под снегом. Подчас проваливался в небольшие ямы - со стоном скатывался, и подолгу лежал, терпя боль, прежде чем мог продолжить двигаться. И, когда появились валуны, стал обползать их стороной, бездумно, словно слепой котёнок, тыкаясь оцепеневшими руками по стылым каменным бокам. За одним из них и оказался на сглаженным вьюгой каменистом обрыве. И полетел вниз. Ускоряясь. В хриплом крике забивая глотку снегом. Пока не обрушился ниже, на склоне. Замер. Едва дыша от боли и подрагивая выпроставшимися из самодельных варежек пальцами. Долго лежал, прежде чем нашёл силы снова перевернуться на живот и поднять голову, чтобы увидеть дорогу.

- Ну скока ещё будем ждать? – утомлённый голос в динамике даже через радиоволны донёс ощущение едва сдерживаемой зевоты. – Кранты ему уже. Ну, хошь, я сейчас сгоняю, гляну?

Валерыч не отвечал. Тискал руль и смотрел, как на притихший лес накатывается тишина бледного утра. Солнце над вершинами елей ещё не встало, но его отсветы уже гуляли, медными бликами пятная перевал. Затихший после метели лес стоял запорошенным, в серой бахроме, сквозь которую поглядывала темень громад деревьев – они одни остались выситься над убеленной землёй, сохранив в прорехах снега свой цвет. И в тишине и безветрии ощущалось почти физически, как крепнет наст.

- Валерыч, а? Ну, двенадцать часов уже сидим… Замёрз гадёныш. В такую-то метель и с ногой в раскоряку полсуток на снегу… Сдох бобик.

Он оторвал взгляд от серой пелены за лобовым стеклом и разлепил пересохшие губы:

- Нет. Он жив. И он выберется.

- Валерыч? – в голосе товарища явно сквозила утомлённая просьба.

- Ещё час, - отозвался он. – Ждёте ещё час. И уходите. Отбой.

Медленно, утомлённо положив тангенту, он поднял ладони к покрасневшим за ночь глазам и на миг замер так. Тёмная фигура на заднем сиденье недовольно постучала пальцами по подлокотнику, но звук не раздался. Тёмный вздохнул и придвинулся ближе:

- Ещё час? Спасение утопающего? Всё ещё живёшь иллюзиями? – усмехнулся он и тут же вздохнул: - Уходи. Тут тебе ловить нечего. Забудь. Ты уже всё сделал, что хотел…

- Нет, - прошептал Валерыч упрямо. – Не всё. Он должен выйти… Должен, понимаешь? Он должен скакать, ползти, падать и подниматься, но идти. Должен выжить, понимаешь? Он умел это делать, он должен вспомнить. Должен так зацепиться за жизнь, сукин сын, чтобы выйти!

- Зачем? – утомлённо откинулся на спинку тёмный.

Валерыч отстранил ладони от глаз и снова всмотрелся в серый мир за стеклом.

- Я хочу, чтобы он ощутил то, что я тогда. Когда молился, чтобы Маришка выжила… Хочу, чтобы почуял, сука, как надежда грызёт – остервенело, безжалостно, душу обгладывая. Надежда – такая паскуда! - она заставляет бороться до последнего. И когда этого последнего не остаётся… Ты падаешь в беспросветную бездну… С которой смерть не сравнится…

Тёмный покачал задумчиво головой.

- Ты хочешь, чтобы он до последнего верил, что выживет… И убить, когда почти увериться в этом…

- Да, - коротко отозвался Валерыч.

Глаза его, стянутые сетками морщин крайнего утомления, оставались сухими и холодными.

- Ты не думаешь о том, что у него, возможно, осталось что-то такое, более важное, чем просто пить, жрать, срать, мешать тебе своим существованием? – задумчиво продолжил Тёмный. – Что, если человек жив, значит, он живёт для чего-то? Что у него что-то есть? И что небо допускает его существование…

- Он не имеет права существовать дальше, - стиснул зубы Валерыч. – Это обычная математика, слышишь? Он убил у меня двоих. Слышишь? Я убью только его… Я мог найти любимых ему людей и сделать ему так же больно, как он мне. Но я – не такой. Я хочу только справедливости. Только настоящего суда.

- А ты думал о том, - так же медленно, словно размышляя вслух, продолжил Тёмный, откидываясь, - что всё в мире не просто так? И если он выйдет… Значит… девочки простили его. Они, а не ты. Думал об этом?

Валерыч вздрогнул и криво усмехнулся – по правой щеке пополз нервный тик, дёргающий веки:

- Если и так… Они – не я. Я не прощу.

На востоке уже посветлели вершины елей, а человек всё полз.

Дорога поднималась вверх, извилисто плутая между валунов. И только одно спасало, чтобы не потерять ориентиры – её тесно зажимало с двух сторон еловой чащей. Человек полз. Зарываясь в снежную кашу, пробивая дорогу предплечьями, волоча раненную ногу и шепча что-то неразборчивое. Его лицо с трудом приподнималось и вновь опадало в серебристо-льдистую кашу. Словно большая тёмная гусеница на стылой простыне зимы: поднимается вздрагивающая голова, по одной медленно переставляются руки, обретя опору, тянут тело и подволакивают ногу. Со стоном, закрыв глаза, но он двигался.

Перед ним метель выровняла давнюю колею, а за ним в серо-белой пустыни остался извилистый след взрытого снега. Иногда он замирал, опуская голову, и не шевелился… Ветер валил серыми лохмотьями, быстро покрывая замершее тело. Словно пеплом. Но в какой-то миг человек вздрагивал, руки обретали лихорадочное движение и чуть сдвигались вперёд. Проходило время, пока он обретал силу поднять голову и снова начать движение. Предплечья. Корпус. Нога. Предплечье. Корпус. Нога.

Валерыч бездумно щёлкал тангентой, рассеяно всматриваясь сквозь серую наледь стёкол на занесённую просеку. Метель разровняла всё. Серой бахромой завесила деревья и навалила снега по колено. Уходящая за поворот дорога осталась после снежного буйства ровной простынёй.

- Ну, Валерыч, ну, мы трогаемся или как? – уставший голос в динамике заставил его вздрогнуть.

И тут же поймать взглядом – зацепиться и прилипнуть – чёрную точку, внезапно появившуюся среди белого остолбенения.

Бросил тангенту, щурясь сквозь слюдяные стёкла на далёкую черту. Вот пошевелилась… Вот чуть стронулась вперёд… А за спиной, на заднем сидении, тяжко вздохнув, откинулся на спинку тёмный человек. И ничего не сказал… Уже – ничего.

Валерыч толкнул дверь и вывалился на снег, не отрывая взгляда от далёкой точки. Выдохнул – белый клуб завис возле побелевшего лица, - вытянул из кобуры пистолет и нетвёрдо пошёл вперёд. Тяжело проталкивая сапоги в девственный снежный покров, и шатаясь на каждом шагу. Как был – с расстёгнутой курткой и оголёнными ладонями и головой; парящий белым дымком от распаренной груди.

Он приближался к чёрному пятну. И всё яснее проступали черты свёрнутых подраненными гусеницами пальцев возле упавшей в снег головы.

Валерыч шёл медленно и тяжело, влажно стискивая пистолет и с натугой дыша холодным воздухом.

Человек сумел добраться только до поворота. Лишь чуть выдвинул руку, чтобы ползти дальше, но его заставила уткнуться в снег лицом разламывающее тело изнеможение. Он проделал слишком большой путь, но остановился всего в нескольких десятках метров от…

Валерыч подошёл к нему почти вплотную и замер. Глаза его сощурились, становясь красными и влажными. Поднял пистолет, прицелился. Рука вздрагивала - укрепил снизу второй. И всё равно опустил оружие.

- Су-у-у-ка-а-а, - протянул он, всхлипывая от безумного разочарования и втягивая воздух сквозь зубы. – Да очухайся же!

И человек у его ног очнулся. Дрогнули задеревенелые ладони. С трудом, содрогаясь, словно клюя носом, стала подниматься голова. Заиндевевшее лицо поднялось, и сквозь смёрзшиеся ресницы едва приоткрылись глаза.

Валерыч опустился на колено и наклонился ниже, чтобы человек увидел его.

- Эй? Чертополох… Эй, - тихо позвал он. - Ты слышишь?

Сизые, окровавленные губы шевельнулись раз, другой. И человек закашлялся, сотрясаясь телом, лающими звуками растревожив лес вокруг. Без сил опять уткнулся в снег.

- Давай, давай! – сквозь зубы упрашивал Валерыч. – Давай, оживай! Ты можешь! Я хочу, чтобы ты всё соображал! Чтобы понимал! Всё понимал!

Замерзающий снова поднял голову. Дрожащую, он едва удерживал её, но мутный взгляд в этот раз сразу остановился на сидящем перед ним.

- Ва… лерыч, - с трудом разлепились смерзшиеся губы.

- Да! – Валерыч наклонился ближе и выдохнул: – Да, это я!

- Ва… ле…

Но Валерыч сунув пистолет ему перед переносицей, отозвался уже спокойней:

- Я ждал тебя. Теперь ты понимаешь, что такое надеяться… Как я тогда. И что испытываешь, когда надежда уходит навсегда…

Человек посмотрел на чёрное дуло и тяжело, будто это требовало усилий, перевёл взгляд дальше, за оружие.

- Подо…жди, - просипел он, и, закашлявшись, медленно и трудно завалился на бок и стал подтягивать негнущуюся руку к груди. Не сумел и зажмурился. Рука упала бессильно. – Здесь?

- Ну… - угрюмо отозвался Валерыч и судорожно сжал пистолет.

- Там…, - позвал человек, показывая.

Валерыч взвёл предохранитель и сунулся к куртке, на которой висели кусками тонкие крошки наледи и снежная пороша. Развёл молнию, сунулся в карман…

И достал мятую фотографию.

Двое – мать и дочь – обнявшись, сидели на диване и улыбались оставшимся в живых.

Глаза Валерыча остановились. Рука, держащая дорогую сердцу фотографию, вздрогнула.

- Там, - повторил замерзающий. – Кон…верт.

Валерыч пересилил себя и, спрятав фото, снова потянулся к куртке. Конверт оказался толстым, весомым. Он вскрыл и прянул – на руки повалились пятитысячные бумажки. Заскрипел зубами, швыряя деньгами на замерзающее тело:

- Ты?! Сука! Ты откупиться?! – глухо заорал он.

Человек с усилием открыл глаза и, вновь увидев перед собой дрожащий ствол пистолета, едва слышно отозвался:

- Пиро…говка. Детская… хирур…гия. Доктору Росто…ву… Отдай. Для Насти… и Паши…

Схватив воздух распахнутым ртом, Валерыч глухо повторил:

- И?

- Мою кровь…

- Что? – судорожно скривившись, прошептал Валерыч.

Но в белых глазах лежащего человека отражались только бледное небо и тёмная тень склонившегося врага. И – никакого желания жить.

- Я – донор... - просипел замерзающий. – Уникаль… ная… кровь. Кровь… Если…

У Валерыча смёрзлись губы. Встал на колено, нагибаясь к кровнику и опуская пистолет:

- Если...?

- Ещё живы, - закончил человек и закрыл глаза.

Три чёрных громады внедорожников почти лежали брюхами на снегу. А люди вокруг суетились, метались от машины к машине. Кто-то орал что-то в телефон, кто-то связывался по рации, кто-то, стискивая в руках спальники, бежал к группе возле поворота. Там уже укутанного в несколько курток человека готовились нести до машин. Люди прилаживались, распределяли обязанности скупо и сосредоточено. И только один – в нём сразу угадывался старший – стоял неподвижно над лежащим в куртках человеком, лишь изредка отдавая приказы. Лицо его было угрюмо, на плечах сквозь тонкий свитер просачивался дымок от распаренного тела, а в опущенной руке подрагивал пистолет.

А вокруг них, втоптанные в снег, красными листьями лежали разбросанные купюры…

Солнце заглядывало в распадок старой дороги, блуждая серебристыми искрами на свежем насте. В холодном воздухе, как в бесцветной смоле, застывали недвижимо и тёмный лес и скальные обрывы. Мир стоял прозрачен и лаконичен в дивной стихии зимнего распорядка, поделившего пространство на чёрно-белое полотно. На таком полотне, очищенном от чуждого – пустого и непрочного, - только божествам под силу писать судьбы всеми красками мироздания. А человеку доступна только одна. Красная.

Дар

Разные дары даются. Каждому – свой. На великий праздник – кто на чудо рождения, кто на Рождество, - хочешь или не хочешь, а беги – забирай свой подарок! Спотыкайся, сдирай коленки и рви жилы, чтобы успеть получить. А, схватив в руки и взвыв от боли и напряги, спеши к людям, обжигая ладони, тычь им в лица свой дар и вой с тоски. Никуда не денешься. Это талант можно закопать в землю - от дара не избавишься.

- Алло?

- Здравствуйте! Это Павел?

Голос женский, сухой и дребезжащий, словно крепкий отвар самых жестоких бессонных ночей, тысяч надежд и разочарований, замешенных круто на соли слёз и патоке бессмысленных обещаний. И сразу понимаешь – это не просто голос, а голос Призывающего Дар. И от тебя, твоих желаний, распорядков и новогодних ужинов с друзьями детства и легкомысленными девчонками уже ничего не зависит.

- Да. Я вас слушаю.

- Мне ваш телефон дали в регистратуре… Понимаете, мой мальчик…

Почему они всегда пытаются рассказать? Рассказать о своей боли, своих надеждах и страхах? Неужели рядом не остаётся никого, кто мог бы это принять на свои плечи? Но мои это давно не выдерживают! Быстрее, быстрее! Раз уж призвали, то не тяните! Будьте милосердны ко мне, как я к вам!

- Просто назовите адрес и время.

К чертям летит и предновогодняя пьянка, и вечернее шоу телевизионных скоморохов, и купленный заранее тазик оливье и припасённая бутылка старого вина. Летят и смеются, шкодливо дрыгая голыми коленками пустопорожние надежды на смешливую Катьку или озорную Ленку, которых можно раскрутить на раздевание… Ничего не будет. Потому что.

Быстро записываю адрес, номер телефона. Спихиваю кота с шапки, и с пуховика сбиваю случайно зацепившуюся ёлочную мишуру. И бегом в гараж, к машине. Хорошо ещё, что вдарить по маленькой не успел сегодня – можно самому сесть за руль, не тратя время на такси. Уже прогревая движок – звонок за звонком. Одному. Другому. Третьей. Я не знаю – успею ли вернуться. Если что – гуляйте и считайте меня дедом морозом. А если совсем матерно, то можно и Снегурочкой. Сегодня не обижусь. Сегодня некогда.

Дар. Что это такое? Когда на твою спину взгромождают крест и указываю путь – это дар? А когда тебя минует чаша смерти, и точно знаешь, что пронесут мимо и в следующий раз, и далее – это дар? А когда у тебя отобрали возможность сопереживать, сочувствовать, трепетать от чужих страстей, гребя жизнь лопатой – это дар? Вот то-то и оно. Каждому – по поступкам.

В снежную ночь уже нет машин на парковке для посетителей онкологического центра. Да только там я своё авто давно не ставлю. Прямым ходом до приёмного отделения, и на знакомый пятачок для скорой. Здесь, при желании и десяток «газелей» уместится. Да только нет ни у кого такого желания. Да и я сегодня тут один.

На входе в приёмное отделение уже ждали. Скукожившаяся от боли и страданий женщина, тёмный лицом молчаливый мужчина. Все они одинаковые – скомканные дыханием смерти люди. Словно сами только что вылезли из-под завалов, выползли из-под обстрела, вырвались из могилы. Одной ногой здесь, одной – там. Хотя правильнее сказать – руками схватившие за края разрывающейся с треском жизни.

Женщина бросилась, умоляя, всхлипывая, причитая, залилась слезами, объясняя то, что и так было понятно. Мужчина механически вытащил из внутреннего кармана бумажник, завозился с зелёными заокеанскими купюрами, бездумно считая, а потом молча протянул мне всё, что было.

Я взял деньги и, подойдя к стеклянному коробу для пожертвований, остервенело сунул пачку в щель. Деньги – суки – не лезли сразу, комкались и кособочились, словно выставляли ручки-ножки и беззвучно орали на меня благим матом, что созданы не для этого. Но я был упрямее.

Когда последняя «говнобумажка» упала за стекло, я обернулся на убитую горем семью.

- Палата?

Мне ответили, и сразу же понял, что можно было не спрашивать. Я там бывал уже неоднократно. Такие тут порядки, что тех, кому скоро покидать этот мир, всегда селят поближе к посту дежурного. Одна-две палаты рядом.

Скинув пуховик и надев бахилы, шагнул в затемнённый коридор.

Тут уже был отбой. Или нет, вряд ли. И в обычный-то день в такое время ещё не спят в больницах, а в праздник задерживаются в коридорах и подольше. Но сегодня приглушили свет раньше. И никто не воспротивился. Значит, ждут. Знают, что мне нужны для работы тишина и полумрак.

Сестричка на посту вскинула воспалённые уставшие глаза и кивнула как давнему знакомому. Может мы и знакомы – не помню. Сколько их, людей в белых халатах, прошло передо мной за годы. Всех не упомнишь.

А вот пожилой врач в палате оказался знакомым. Только имя забылось, а вот прозвище выползло в накалённый до бела рассудок сразу – «Доктор Кранты». Потому что доводит до конца, не открещиваясь, не скидывая неизлечимых на молодых коновалов, только что с института. Сражаясь за каждую пядь чужой жизни. До последнего оставаясь рядом с пациентами.

«Доктор Кранты» встал мне навстречу, подавая руку. Холодная крепкая ладонь подрагивала. Ему бы самому сейчас остограммиться или закинуть пару-тройку колёс от сердца и нервов. Да всё некогда.

Врач сделал знак сиделке – на выход – и, подступив ближе, шепнул мне в ухо, почти не разжимая губ:

- Миша.

И отошёл в сторону, в тёмный угол, где можно замереть в тени и стать на время незаметным. Спрятаться от чужого взгляда и собственного бессилия.

Миша, значит.

Я склонился над постелью, где лежал бледный мальчонка. Обвешенный системами и датчиками. Ещё живой. Но есть позвали – значит, по сути, уже не жилец.

Миша. Деформированное длительным лечением тело, ассиметричное и страшное сидящей ещё в нём жизнью. Словно заноза, эта жизнь коверкала и тело, и рассудок, и страдающую душу. Жизнь дарила боль и мучения, смеясь и издеваясь, зная, что её не отринут даже такой – паскудной и страшной. Даже за такую будут сражаться, боясь шагнуть за край. Боясь оторваться от её мамкиной юбки и стать по-настоящему взрослой душой. Мальчик лежал тонкий, исчерченный под кожицей видимыми жилами и венами, словно полешко, изгрызенное короедами.

- Здравствуй, Миша.

Мальчик с трудом открыл глаза. Серые, блёклые, словно уже нездешние. Значит, накачали обезболиванием до чёртиков. Боль уходит, но, вместе с ней, и чистый рассудок начинает тонуть в безволии и усталости.

- Ты кто? – с пергаментным шелестом разжались сухие бледные губы.

- Настоящий Сказочник.

И ребёнок сразу понял. Это взрослым надо объяснять, им нужны сертификаты и благодарности, ценники и рецензии, им нужны отзывы и слухи. А ребёнок – просто услышал и сразу понял. На миг глаза снова закрылись, слабовольно и медленно, так, что даже в груди затеснило. То ли Дар заворочался, то ли душа заволновалась. Но мальчишка совладал с собой и снова поднял веки. Всмотрелся с едва заметным волнением:

- Таких же не бывает.

Я натянуто усмехнулся. Почему они всегда, приближаясь к смерти, думают, что родители их обманывали? Потому что им пообещали долгую жизнь – «лет до ста расти да без старости»? Или потому что родители сами в беготне жизни забывают, что правда, а что ложь?

- Много не бывает, а один – есть! - легко ответил я. – Дар сказочника – один на всех. Когда умирает один сказочник – Дар тут же переселяется в другого. А мир, как ты знаешь, огромный. Поэтому встретиться с Настоящим Сказочником сложно. Но это совсем не значит, что его нет.

Мальчик несколько минут лежал, не шевелясь. Даже беспокойство пронзило – неужели поздно? Но такого ещё не было в моей жизни. Сказочнику даже мир, когда нужно, готов дать в рассрочку ещё немного времени. Главное – работать.

- Ты расскажешь сказку?

Он даже не открыл глаза, чтобы спросить. Но главное – он ещё был здесь, рядом, и слышал меня. И я страшился, что он уйдёт раньше, больше, чем он боялся, что уйду я.

- Сказки рассказывают бабушки – хмыкнул я в ответ. – Пишут – писатели. Сказывают – поэты. А я сказки создаю…

Вот теперь глаза он снова открыл. И даже зашевелился, пытаясь поправить одеяло. Я помог, присел рядом и спросил, осторожно заглядывая в его душу сквозь голубые радужки:

- Какую сказку тебе подарить?

Мальчик задумался всего на мгновение.

- Добрую, - выдохнул он.

Конечно, добрую, малыш. Злые сказки здесь создаются и без Сказочника. Для этого Дар не нужен. Но вот про что будет твоя добрая сказка? Про героев и борьбу со Злом? Про поиски волшебных вещей? Про путешествие за край земли? Про дружбу и любовь? Про страшных киборгов, крушащих Вселенную и джедая, стоящего напротив них? Или про безумного повелителя гоблинов и славного эльфа из рода лесных эльфов? Про трансформеров? Про злых птичек? Что там смотрит твоё поколение, какие фантазии вам дарят сошедшие с ума взрослые, что рождается в глубине души?

Миша не ответил – уже не мог. Но мне и не нужен стал его ответ. На дне равнодушных глаз уже проступала его личная сказка. Виток за витком навёрнутая на стержень души. Оставалось только выпустить её в мир. Раскрыть, как свёрток, постелить, как дорогу. И я выдохнул - всё оказалось легче, чем мне чудилось, и детский рассудок был ещё слишком мал для взрослых кошмаров и злых книг. В нём ещё жили и дышали полной грудью добрые волшебники и лампы с джинами, богатыри на распутье и русалки в ветвях дубов, изумрудные дворцы и деревянные солдаты.

И мягко отпуская силу в словах, которых суть - бог, я начал плести сказку:

- Далеко ли близко, высоко ли низко, давно или недавно, а жил-был славный мальчик и звали его Миша…

В этой сказке мальчик нашёл волшебную свирель и отправился путешествовать по дальним странам, совершая добрые поступки и находя в людях понимание и участие. Проходил по разным землям, видел диковинные деревья и животных, сражался с тенями хищников, оторвавшихся от их хвостов, и музыкой волшебной свирели создавал миражи-театры, которые с радостью смотрели простые люди.

Я говорил, не глядя на мальчишку. Чего я там не видел? Как белеет лицо и дыхание становится частым и пустым? Как трепещут веки и внезапно закрываются навсегда? Как вздрагивают детские пальчики на простыне в последний раз? Как вытягивается тельце, становясь неживым буратинкой?

Я говорил, закрыв глаза. Не потому, что надоело видеть смерть, а потому что Дар позволял видеть жизнь. И продолжать её там, где уже нет ни боли, ни страдания.

«Доктор Кранты» приблизился сбоку, щелкнул кнопкой на аппарате, отцепил датчики, аккуратно вынул иглу системы из притихшей вены. Он не перебивал меня, но уже знал – всё сделано, как нужно. Поэтому вышел из палаты, не беспокоя.

Я не закончил сказку. Бросил, как есть, недосказанной и бесконечной, словно постеленная под детские ножки дорога. Так, чтобы дальше её сочиняла убегающая в новосозданный сказочный мир маленькая настрадавшаяся душа. Как всякий Сказочник, я знаю – когда однажды я расскажу чью-то сказку до конца, наступит день передачи Дара и найдётся следующей её носитель. А я шагну в пустоту без права на сказку.

Я бездумно поправил одеяло на застывшем теле и вышел из палаты.

Родители мальчика тихо, истерзано и устало, обнявшись, словно подпирая друг друга, плакали. Рядом, привалившись затылком к стене, стоял «Доктор Кранты» и, закрыв глаза, механически протирал полой халата очки. И мне незачем к ним подходить – я свою работу сделал.

Когда вышел на улицу, пошёл снег. Белыми хлопьями повалил, словно прорвало на небе перину из ангельских крыльев. А, может быть, где-то в поднебесье, играла волшебная свирель и топали по фиолетовым тучам босые острые пятки.

Подняв воротник, нырнул в машину. Ехать домой? Там весёлый дым, там звон бокалов, громкие голоса, запах хвои и оливье, голозадые девчонки в блеске новогодней мишуры и обязательные песни о главном и не очень с молотящего вхолостую экрана… Там жизнь, как она есть, пока её не трогает обречение. Обманывающая саму себя бесконечностью жизнь.

Завёл двигатель и решительно направил машину в пригород.

Церковь стояла захолодевшая, с чёрным куполом под белым пушком, словно сгоревшая свечка в саже и пепле. Пустая, глухая и зябкая в новогоднюю ночь.

Сторож вышел сразу, как признал мою машину. С молчаливым поклоном поспешил открыть двери. Внёс свечу, зажёг лампады. Молись, Сказочник! Да вот не о чем.

Просто нужно постоять в этой вселенской пустоте и холоде. Просто помолчать о недосказанности миллиардов Сказок. Или выкричаться. О том, что больше нигде не расскажешь – не поймут, не примут, не поверят. Пока сами не подойдут к той черте, когда закрываешь глаза, а перед тобой стелется дорога в пустоту. И только настоящий Сказочник может нарисовать её так, чтобы она была доброй, светлой, наполненной смыслом и любовью.

Вытащил из кармана налипшую ленточку дождика, повесил на лампаду. Хулиганю? Да, конечно. Но имею право.

- Здравствуй, Сказочник.

Эхо гуляет по стылым стенам, мелко крошится на осколки звуков.

Но Он не ответит. Он умер на кресте. А может, и не на кресте, а может, и не умер, а может, и не «он»… Так всегда бывает, когда речь идёт о Сказочнике. Тем более, когда это Великий Сказочник! Тысячелетия проходят, Дар передаётся, но только Он один сумел нарисовать сказку для множества живых вокруг. Живущих тогда, живущих и ныне. Верящих ему и каждой смертью шагающих на уже построенную заранее дорогу. Никому после это не было под силу. Оттого – Великий. Оттого и чтим.

- Я сегодня создал Сказку. Слышишь? Для маленького мальчика. Михаила. Это простая сказка – с путешествиями, волшебством и признанием. Про чудесную флейту и дальние земли… Простенькая сказка, признаю. Но времени подготовиться у меня не было. Слишком быстро призвали.

Холодный храм не укорит, не пристыдит, не обругает. Он скован праздничным морозцем и вековой дремотой немоты. Но в нём можно говорить с болью, не боясь случайно сотворить сказку – тут только одна Сказка живёт. Великого Сказочника.

- Ты, когда увидишь мальчика с флейтой, обязательно дострой ему сказку. Я не успел. Там пара линий сюжета заблудилась – ты сразу увидишь. И нет завязки для дружбы и роста отношений. Нужно достроить. И семью неплохо бы вписать. Фактурности бы побольше – я не успел доработать. Ну, и если ещё какие ляпы найдёшь – поправь, ладно?

Он не отвечает, да и ладно. Услышит всё равно – не каждый день призывается Дар Сказочника, не каждый день приходится плести сказку из детских фантазий. Такое мимо не пройдёт.

- Ладно, Сказочник, - вздохнул я. – У нас тут праздник полным ходом. Так что ты это… С новым годом! Тепла и понимания. И всегда добрых Сказок. Давай, до встречи.

Я передёрнул плечами на молчаливый холодок храма и повернулся уходить. Возвращаться в мир мучений и самообмана жизни, где каждый день дышишь полной грудью и томительно ждёшь Призвания твоего Дара. Проклятие чувствовать жизнь за её пределом, творить и созидать её там, куда не могут дотянуться живые ладони, а мёртвые уже бессильны. Проклятие выдирать с мясом из своей жизни куски счастья и доброты, чтобы мостить дороги уходящих, полных страдания и боли, не помнящих о радости бытья. Проклятье быть неслышимым и невидимым, непонятым людьми. Проклятье быть рабом своего Дара. До хруста стиснул зубы. Мне – жить, мне – буйствовать в радости и купаться в роскоши и блаженстве жизни. Мне – набираться сил света и счастья. И мне – отдавать всё без остатка в чужие сказки, меняя их исковерканную злостью мира структуру на добрые повествования со счастливыми финалами. И никогда не видеть своего счастливого финала…

Я шагнул за порог Храма и услышал тихую флейту под куполом.

Коридоры кончаются стенкой

Коридоры кончаются стенкой, а туннели выводят на свет

В.С. Высоцкий

Я отошёл от машины покурить, когда Степанков севшим голосом обрисовывал людям ситуацию.

Не было строя. Не было формального вызова. Но бойцы молча поднимали руки, обращая на себя внимание командира. И было в лицах что-то такое… Скрытая свирепость. Тайная боль.

Мои пальцы дрожали, когда, бросив сигарету, торопливо складывал в сундучок всё, что могло пригодиться. А потом я встал рядом с отобранной пятёркой. Степанков посмотрел мне в глаза и понял, что внятно объяснить, что здесь забыл и какого чёрта лезу, не смогу. От усталости его лицо перекосило нервным тиком – прикрыл ладонью глаз и криво усмехнулся:

- Халат снимите, док… - и повернулся к старшему в группе, - Головой отвечаешь, Дрюха.

- Понял, – скупо отозвался Андрей.

Я послушно разделся. И смутился нелепого контраста – под уже заляпанным кровью зелёным хлопковым халатом с золотистыми вензелями скрывался старый пиджачок, достойный разве что бомжа. А бойцы смотрели на меня молча, без всякого выражения. Как на пустое место. Я их задерживал.

Туннель встретил холодом и сыростью. Мокрая бетонная крошка под ногами, как костяные осколки, ржавые прутья арматуры, как торчащие из тела рёбра, впереди тьма беспросветная. А я - как рука дилетанта, залезшая в рану…

Когда началась мясорубка, нас вытащили из постелей посередь ночи и на такси доставили к штурмуемому зданию. Там уже стояли наши машины с мигалками. В двух устроили операционные для тех, кого рисковали не довезти. Был выбор, был, но я решил остаться, выпроводив многих. Можно было отговориться участием в координационном совете, но остался. И полетело время… Так я давно, очень давно не работал. Привык, старый хрен, к жирной жизни – одна операция в неделю! Аплодисменты публики, слёзы, розы, конфеты, благодарности родных, потом коньячок в ординаторской. Здесь было не так. Одного приносили, другого уносили. Стол обработать подчас оказывалось некогда. Отдыхал, отмывая руки. Путаться стал, заговариваться, потряхивать начало. А всего-то шесть часов. Два штурма. Вышел покурить, а тут…

- Сколько стоит душа, док? - Пока я торопливой припрыжкой старался не отставать от бойцов, рядом незаметно оказался Андрей. Слова его смутили меня окончательно, и я споткнулся. Не останавливаясь, здоровенный паренёк в бронежилете да с оружием подхватил меня подмышку и, не сбившись с дыхания, почти пронёс пару шагов. – Сколько весит – знаем, а сколько стоит? Если не Дьяволу, а вообще? Вот некоторые жизнь отдают за идеи. А другие за деньги. А третьи – за благополучие чужих дядей… Но ведь есть же наверняка универсальная мера? Сколько стоит душа?

Молчу. Вряд ли этому молодцу в форме нужно знать мнение старого хрыча, коему место в госпитале, а не здесь. Да и что я могу ответить?! На мои пятьдесят с гаком, этот пацан в четвертак повидал не меньше…

- Да Вы не слушайте, док! Дело совсем не в этом. Дело в том, что Грига – душа-человек! Он такой… не знаю, как сказать, док! Он всегда впереди шёл. И сегодня – первым. И потому уже два часа не солнцепёке под обстрелом. Один. Впереди всех. У него руку почти оторвало - на соплях держится. Одной рукой перетянул да кольнулся. А потом ещё бедро пробило и корпус. А он – человечище, слышите? Че-ло-ве-чи-ще! Он шутил и матерился! Все слышали в эфире!.. Потом бредить стал, дочь и жену звать… - Андрей нахмурился, сверяясь с картой. – Нам надо его вытащить.

Знаю. А ещё знаю то, о чём он и не догадывается. Что Грига уже не бредит. Что он затих. Что засевшие в здании отказались дать проход медицинской команде. И что Степанков в запале пообещал, что оттуда живым не выйдет никто, пусть даже он пойдёт под трибунал. А Степанков – человек лютый. Встречались. Оперировал. Он зубами себе руку прогрыз, чтоб в сознании оставаться, в строю. Такой под расстрел пойдёт, но, что обещал – сделает. Вот лиходеям и пища для размышлений…

- Здесь.

Жаркий воздух из проёма. Красный отсвет на стене. Там, на поверхности, всё ещё горит крыло здания. Там пока не стреляют, но сейчас уже люди сорвутся в атаку. Даже не для того, чтобы выбить врагов, а чтобы дать возможность вытащить Григу. Душа-человека… Сколько стоит душа?

- Останетесь здесь, док. Близко к проёму не подходите. – Андрей быстрыми жестами раздавал команды товарищам. – Мы Григу втащим сюда, так что готовьтесь чудотворить…

Он даже не стал дожидаться моего послушного кивка. Связался со Степанковым и ушёл к проёму.

А я привалился к холодному бетону. Вдох-выдох, вдох-выдох. Ноги потряхивает. Шесть часов стоя над столом, а потом – бегом по неровной поверхности. Это молодым хорошо, а я - старая развалюха! И чего меня понесло? Не нашлось бы хорошего молодого врача? Или притащили бы раненного к машине, там бы без суеты и без стрельбы… Нет, сам себе вру – не нашлось бы молодого и настолько хорошего. И не дотащат до машины. Почему? Не отвечу. Просто – знаю, что это так. Вдох-выдох, вдох-выдох. Главное, что бы руки не дрожали. Ох, не успел покурить толком!

- Пошли! – Андрей махнул рукой и первый полез наверх…

Красный отсвет на старой стене. Всполохи ходят ходуном по бетону…

Вот уже и стреляют. Сейчас нафаршированных смертью понесут к машинам. Крики и выстрелы здесь почти не слышны, но от этого не проще.

Вдавливаюсь в стену, сумку прижимая к груди. Она – и крест, и псалтырь, и щит. Нет ничего дороже. Голоса и выстрелы приближаются… Приближаются… Приближаются…

Сверху – мат и выкрики! Стрельба! Крики! Стрельба. Крик! И тишина…

И только где-то далеко, за пределом понимания, ещё идёт атака – шумят дизеля, ухает миномёт, стреляют… кричат… умирают… Что я здесь делаю?

Стон. Свет на мгновение закрывает тень и вниз, почти мне под ноги, рушится чёрная фигура. Плохо падает, гофрируясь, как человечек-оригами. Бьётся и едва собирается в клубок, подтягивая под себя руки-ноги. Падает, и снова поднимается на четвереньки. Стонет, руками шарит в поисках обронённого оружия. Тёмный весь. Словно огарок в каплях воска чёрного от сгоревшего фитиля. Но - не воска, увы…

- Андрей!

- Твою мать! - рычит он, вскакивает и порывается бежать. Но глаза не видят, а ноги не держат – он влетает в стену и падает на пол. Лежит смирно, и только руками водит в поисках.

Сердце моё ухает громче миномёта. В руках струнами вен поёт напряжение.

Оттолкнув ногой автомат, сажусь рядом с раненым и вмиг ставшими твердыми руками открываю сундучок. Здесь не будет ассистентов. Здесь не будет восторженных студентов и слезливо-счастливых родных. Здесь - один против смерти…

Сколько стоит душа, Господи? Моего умения хватит?

Принцип Ладошки

- Не реви!

Он стоял у окна, разглядывая быстро несущиеся мимо тучи, и курил трубку. И это казалось до тошноты правильным – такие, как он, могли поступать только так. Манерно курить трубку, поправляя шёлковый шейный платок расцветки «вырви глаз», наблюдать за небесами, отрешившись от земного, и холодно бросать приказы заходящейся в истерике женщине.

- Не могу не реветь! Не могу!

Она притопнула и от души смахнула со стола тяжёлую вазу с цветами. Ваза ухнула об пол, подпрыгнула и покатилась в дальний угол. Цветы вывалились, развалившись по полу, оказавшись грубой пластиковой подделкой. И от этой нелепой насмешки судьбы женщина разрыдалась ещё сильнее. Она взвыла в голос, закрывая лицо руками. Тонкие серебряные и золотые браслеты, дребезжа, свалились в кучи на запястьях, но это её не остановило. Не остановило и то, что элегантное чёрное платье некрасиво затопорщилось от резких движений, и то, что цветастый платок едва держится на плече, норовя соскользнуть на пол.

- А ты – не реви! – повторил мужчина строже, но с места не сошёл и даже не обернулся.

- Ты просто бездушная скотина! Тварь коммерческая! Тебе, кроме денег, ничего от меня не надо! Ты просто наживаешься на моих талантах! А о моей душе не думаешь! Животное!

Женщина всплеснула руками и, привалившись к стене маленькой комнатки, сползла на пол, размазывая по щекам обильную тушь.

Мужчина неторопливо обернулся, взглянул на то, как всхлипывает и по-детски собирается в калачик женщина, и задумчиво спросил:

- Значит, все четверо – в один день, говоришь?

Женщина уткнулась распухшим красным носиком в ладонь и кивнула.

- И когда это?

- Через год, - голос сорвался, но теперь женщина уже могла сдерживать себя.

- Ровно? – поинтересовался мужчина.

- Да.

- Все четверо? – ещё раз уточнил он.

Женщина подняла на него измученный взгляд. Было видно, что на языке у неё совсем не добрые слова, но она сдержалась и, закрывая глаза, вздохнула:

- Четверо. Все, кто пришёл сегодня. После четвёртого я и решила, что хватит уже…

- Значит, решила, вот так вот, с ничего, и прогнала целую очередь своей истерикой? А подумать головой? У нас на целую неделю помещение снято! Из какой выручки теперь будем выплачивать? А рекламу по городу кто оплатит? «Потомственная гадалка и вещунья Раджи», а?! И кто тебе твоё имя теперь вернёт? Целый год раскручивали бренд, и что? Из-за какого-то пустяка ломать трагедию и избавляться от клиентов – это как называется? – начиная закипать, зло процедил мужчина.

Но, видимо, он рано решил, что она остыла.

- Это не пустяк! – вызывающе бросила она, смахивая со лба налипшую прядь кудряшек, - И я так решила! Потому что четыре – это не один, не два! Это целых четыре! Такого не бывает просто так!

Мужчина пожал плечами:

- Ну, в этот раз случилось. Совпадение такое.

- Совпадение?! – воскликнула она. – Четыре раза подряд выпадет на костях «два» из шести – это совпадение! Одно на тысячи, но совпадение! А если четыре раза подряд выпадает одно число из триста шестидесяти пяти – это не совпадение, твою мать! Это – судьба!

- Стоп! – мужчина поднял руки. – Не заводись. Пусть судьба. Бывает же и такое. Может они все живут в одном доме и этот дом рухнет через год?

Женщина всхлипнула и отвела взгляд, задумалась.

- Ты видела их смерть? – настойчиво заглянул он в лицо женщины.

- Видела, - прошептала она.

- Ну и что это было?

Женщина закрыла глаза, вспоминая.

- Они разные. Их смерти. Один сгорит – я чувствовала смертельный жар в миг его гибели. Вторая умрёт без воздуха – я прямо задыхалась от этого, только знать – в воде или от удушья - не могу. Третий умрёт от…

- Так, понятно! – перебил мужчина, нервно вытряхивая трубку над пепельницей. – Разные – так разные. Значит, их ничего не связывает? Совсем?

- Только день, - устало отозвалась она и, подтянув шаль на плечи, закуталась, сразу став меньше и ранимей.

Мужчина посмотрел на подругу и отложил трубку. Задумчиво посмотрел в окно. Ветер гонял над городом тёмные тучи, но дождь всё не начинался. Словно в ожидании подходящего момента, тягостно зависал где-то над мирозданием, всей тяжестью давя на ощущения и мысли.

- Уезжать надо отсюда, - кротко выдохнула женщина.

В тот же миг по стеклу размазало первую дождевую каплю.

И мужчина не стал спорить.

…

- Не реви!

Она не просто плакала, она стонала, судорожно всем телом вздрагивая, словно от ударов плёткой. Навалившись на стол, разбросав в стороны магические безделушки и зарываясь лицом в скомканную шаль.

Мужчина, вздохнув, подошёл к столу, оттолкнул носком блестящей туфли в сторону упавший на ковёр волшебный шар, отодвинул стул и сел рядом с плачущей женщиной:

- Ну, что такое, зая?

- Опять, опять, - сквозь всхлипы простонала она.

Мужчина угрюмо оглядел тёмную комнату, только вчера расписанную символами, увешенную коврами и гобеленами, заставленную антикварной мебелью и канделябрами с высокими свечами, и нервно потянулся за трубкой и кисетом.

- Рассказывай, - коротко бросил он.

Женщина с трудом села на стул и, непрестанно всхлипывая и вытирая льющиеся слёзы, заговорила:

- Они всё! Опять! Понимаешь? Все в один день!

- Тот же самый или другой? – уточнил мужчина.

- Тот же! – схватилась за голову женщина. – Тот же! Понимаешь? Это самое страшное! Сотни километров между городами, а время смерти у всех одно!

Мужчина поморщился:

- И сколько ты успела сегодня принять этих… близнецов по смерти?

Женщина молча показала на пальцах. Семь.

Взгляд мужчины стал угрюмым. Пробежался по комнате, на мгновение останавливаясь на огоньках свечей. И кивнул своим мыслям:

- Вероятнее всего - война. Ядерный удар – и писец всем. Помрут все по-разному, но точно быстро…

Женщина судорожно вздохнула и сжалась, внезапно разом прекратив плакать.

- Дай, - попросила она, протягивая руку.

Мужчина без возражений протянул ей трубку. И смотря, как она, давясь, глотает дым и морщится от крепкого табака, коротко резюмировал:

- Пора валить из этой страны.

…

- Не реви. Ну, перестань…Ну, что ты!

Он обнимал её и неумело ласкал выбивающиеся из-под платка кудряшки.

Женщина плакала, уткнувшись ему в плечо и судорожно держась за отвороты пиджака. Плакала почти беззвучно, только изредка отстранялась, резко схватывая воздух ртом, и снова вжималась ему в грудь, пряча зарёванное лицо.

Мимо шли люди – чужие, странные, иначе скроенные, иначе говорящие и отрешённые от всего происходящего в погоне за своими, иными, идеалами. Они не обращали внимания на застывшую у огромного окна пару. Даже если кто и смотрел в их сторону, то интересовался не плачущей женщиной и утешающим мужчиной, а видами на огромный аэропорт, где по рулёжкам расходились красавцы-авиалайнеры. Но мужчину всё равно бесили редкие взгляды в их сторону. И он награждал каждого проходящего мимо мимикой яростного презрения.

- Они все… слышишь? Все!

Мужчина погладил её по волосам и наклонился ближе:

- Ты уверенна в этом?

Женщина, не отлипая от пиджака, кивнула, словно потёрлась лбом.

- Я их всех увидела. Сразу.

Мужчина растерянно замер.

- Но… без шара? Без карт?

Женщина не ответила, снова потершись лбом.

- Может быть, самолёт упадёт или взрыв в порту? – с надеждой протянул мужчина.

Но женщина замотала головой, вытирая слёзы о пиджак, и отстранилась. Подняла измученный взгляд и кротко прошептала:

- Нет. Они все погибнут в тот же день. Один на всех. И наших, и этих. И всех!

Мужчина сглотнул и отвернулся.

За стеклом медленно и величественно проплывал серебристо-салатовый самолёт. С растяжки рекламы на терминале мило улыбалась бортпроводница-модель. А в искрящемся голубом небе светились лёгкие перистые облака. Мир был светел и жив.

- И куда тогда? – спросил мужчина.

Женщина не ответила.

…

- Не реви. Пожалуйста.

Он устало держал её за плечи и гладил по рассыпавшимся волосам. Запускал пальцы и вёл вниз, разделяя прядки, расчерченные сединой. Изредка он отрывался и с тревогой оглядывал комнатку, в которую их забросила судьба. Тонкие стены едва хранили от жара, стоящего на улице. Низкая кровать-топчан, одна на двоих, с набитым сухой травой матрацем и дорогими здесь хлопковыми простынями, была жёсткой, а занавески на кривобоком оконце грязными и выцветшими. Только страстная надежда выжить могла загнать роскошного ранее мужчину в такое убогое жилище. Но даже здесь не находилось места покою. Ни ему, ни ей.

- Полгода осталось! – стонала и всхлипывала женщина. – Всего полгода! А мы проехали уже полмира! Везде одно и то же… Я не знаю, слышишь? Я не знаю, где можно скрыться от этого Дня! Что делать? Что?

- Мы будем искать, - ответил он. – Искать и надеяться.

Она подняла на него сумасшедший взгляд.

- Ты не понимаешь?! – всхлипнула она. - Умрут все! Умрёт всё! Весь мир! Это не какая-то там третья мировая! Это просто конец света! Конец всего мира, слышишь? Куда от него спрятаться?

Мужчина пожал плечами и потянулся к тумбочке за кисетом и трубкой:

- Не знаю. Может быть, такое место есть. А, может быть, его нет. Но, если его и не искать, то точно не найдёшь. Пока у нас есть время – мы будем ездить. Из города в город. Из страны в страну. Пока не найдём то место, ту землю обетованную, где не будет в людях Этого Дня. Хорошо?

Она несколько мгновений смотрела ему в глаза, а потом медленно, словно заворожённая, кивнула.

…

- Не реви…

- Я не реву.

Она действительно не плакала. Стояла, смотрела на далёкий горизонт, зло щурясь от смоляного дыма самодельной сигареты, и нервно постукивала обкусанными ногтями по прикладу винтовки, висящей на плече. Периодически морщилась, отодвигая сигарету, и откашливалась, сплёвывая на камни под ногами вязкими противными сгустками.

Серый армейский комбинезон стал белёсым от пыли, а яркое чёрно-красное пончо на плечах продырявилось об колючие кусты, сквозь которые приходилось пробираться ещё вчера, выбираясь на эту гору. Но это уже не волновало женщину. Только одно имело значение. Маленькая хижина, окружённая в два кольца шерстяными канатами. На краю скалы, словно на краю мира, она притягивала взгляд. И хотелось верить, что вот сейчас откинет полог старик-индеец, глянет из-под выгоревших кустистых бровей, и позовёт в дом. Да только уже не позовёт. Когда они добрались до дома на весь Новый Свет прославленного шамана-провидца, он уже был мёртв. То ли время его вышло, то ли сам решил, что пора. Но теперь лежал там, на своей постели, словно спящий, но заботливо укрытый от мух одеялом по самую макушку. Мухи до сих пор кружились возле хижины, неведомо как чуя ещё не испортившую воздух смерть.

Мужчина копал яму старым заступом с щербатым краем. Скинув верх комбинезона, завязав его рукава на поясе, и под палящим солнцем оставив голую спину. По высохшему за последний год торсу бежали влажные ручейки обильного пота, смывая пыль и грязь, но он не смахивал их.

К середине дня неглубокая могилка была вырыта.

Молча завернули старика в одеяло, за руки-ноги дотащили до ямы и скинули вниз. Молча завалили землей. Сели на краю скалы, свесив ноги. Закурили.

- Куда теперь? – спросила женщина, привычно собирая волосы в хвост.

Мужчина помедлил с ответом, коротко оглядывая белёсый горизонт. Во все стороны от скалы тянулась серая степь. Лишь следы колёс их машины ещё были видны сверху.

- А куда ты бы хотела попасть?

Она обернулась и внимательно посмотрела на своего спутника. Медленно переспросила

- Куда хотела бы я?

- Ну да… Кто-то хочет, вот, увидеть Париж и умереть, - усмехнулся мужчина. – А кому-то нужны Бали и Мальдивы… А ты куда хочешь?

Женщина отвернулась, ожесточённо затянулась сигаретой. И тут же отбросила окурок и сложилась, хватаясь за рот, откашливая тяжёлую вязкую гадость из груди. Мужчина подвинулся ближе, приобнял, заботливо поправляя пончо.

Когда кашель прекратился, женщина ещё некоторое время просто молчала, замирая в его руках, и только потом отозвалась.

Мужчина незлобиво усмехнулся:

- Эк тебя позвало! Ну, поехали, значит, туда.

…

- Не реви. Только не реви, ладно? Нужно беречь дыхание.

Женщина в ответ с трудом выдохнула. Сил на то, чтобы плакать, всё равно не было. Голова кружилась, глаза слезились и щипало где-то в глубине горла свежей капелькой крови.

Проводник – морщинистый смуглый дед с корявыми ногами и тонкими ручками, словно пришитыми к нему от другого человечка - шёл впереди, как заведённый. А вот они не поспевали за ним.

Горы казались белыми, а небо – чёрным. Хотя ещё был день и палило солнце, но мир дробился на свет и тень и в этой контрастной мозаике всё яснее проступали древние стены. До них оставалось рукой подать, когда женщина не выдержала и упала. Неловко споткнулась, размахнулась руками, теряя равновесие, и осела на камни. Придавленная тяжестью большого рюкзака, завалилась на бок. Она бы свалилась с тропы, но мужчина вовремя подступил, подхватил за руки, помог приподняться.

Сели там же, на камнях.

- Надо отдохнуть. Просто отдохнуть, - твердил мужчина, гладя женщину по ёжику коротко срезанных волос.

- Мы не успеваем, - тихо отозвалась женщина.

- Нет! Успеем, - дрожащей от усталости улыбкой попытался приободрить. – Обязательно, милая моя!

- Скоро, - тоскливо закрыла она глаза. – Это будет очень скоро… Хаос, истечение мира… Я видела всё.

- Ты ещё не знаешь! Мы ещё не поднялись… - коротко отмёл он.

Но она только усмехнулась и печальным взглядом показала на вставшего неподалёку в ожидании проводника.

Мужчина сразу понял, нахмурился и прикусил губу. Сквозь жёсткую клокастую бороду это смотрелось так беззащитно, что женщина дотянулась до его щеки и тронула дрожащими пальцами. А он в ответ поцеловал их.

Женщина прижалась к нему, щекой притёрлась к жесткой туристической куртке и замерла, смотря слезящимися глазами на гору. Тропа ещё вилась вверх, но отвесная стена горного замка была уже так маняще-близко! Только не хватало сил подняться и идти.

Она натужено кашлянула раз, два, и резко отстранилась от мужчины. Подняла руки – на трясущиеся ладони закапала кровь.

- Сейчас, сейчас!

Мужчина резко смахнул с плеч рюкзак, вложил ей под спину, укладывая поудобнее и потянулся к аптечке на поясе. Он не видел, как проводник качал головой за его спиной, и как от отвесной стены древнего храма споро сбегали монахи в серых балахонах.

…

- Не реветь? – коротко спросила она его.

Мужчина отвернулся и замер, вглядываясь в узкое высокое окно. За толстым стеклом с разводами мороза, была видна дорога, по которой ещё пару часов назад они поднимались сюда. Дорога серая, каменная, скупая на эмоции. А здесь, за защитой тяжёлых толстых стен, воздух, казалось, был сжат до предела, готовясь в любой момент взорваться.

Женщина полулежала на аскетичной кровати, накрытая двумя альпинистскими куртками и спальником, согревая руки о тяжёлую глиняную кружку с травяным варевом. И всё равно мёрзла. Холод был внутри. От всего, что пришлось пережить за это время. И от только что услышанного.

Старый монах сидел на каменном полу, скрестив ноги. Прямой и сухой, словно палка. Высушенная зноем и стужей до глубоких морщин и жёлтой кожи. Он давно уже прикрыл глаза и замер – словно он есть, и словно его нет. Только ученик его, до этого работающий переводчиком, а теперь сидящей рядом в такой же одеревенелой позе, ещё смотрел на странных гостей. И его глаза выдавали страх. Страх уже неведомый пожившему наставнику, но ещё будоражащий сердце вчерашнего ребёнка.

Мужчина выдохнул и, вернувшись от окна к постели, присел на краешек.

- Давай подытожим.

- Давай, - покорно согласилась она.

- Периодически случается конец света, так?

Женщина не отозвалась, да ему и не требовался ответ. Разглядывая белую крашеную стену перед собой, мужчина продолжил:

- Всегда появляется тонко чувствующая женщина, которое это предвидит и ощущает заранее. И она - не только прорицательница. Она жертва. За всех. Судьба, фатум, карма – называй, как угодно, приводит её к смерти в нужное время в нужное место. Если она умирает в назначенный час – мир оказывается спасён. Если нет – уничтожен. И такой час уже настал. Так? То есть ты приехала сюда и теперь просто нужно выйти на вершину храма и… вниз? Я правильно всё понял?

Женщина отхлебнула варева из кружки и растянула дрожащие губы в бледную улыбку:

- Ага. Такой Христос в юбке. Только не в Израиле, а в этих горах, не на кресте, а на вершине мира. Но разницы, в сущности, нет. Жрите тело моё, пейте кровушку!

Мужчина хмуро посмотрел на неё, но поправил ласково:

- Не юродствуй, зая.

- Брось, - отмахнулась она. – Всё тут ясно, словно божий день. Всегда нужна чья-то маленькая жизнь, чтобы остальные жизни цвели и пахли. Это такой принцип ладошки.

- Какой принцип?

- Ладошки, - нервно рассмеялась она. – Не помнишь в детстве? Нет? Ну, если хочется закрыться от чего-то страшного – нужно просто закрыть глаза ладошкой! И страшного уже не будет. Понимаешь? Просто нужна ладошка – закрыться ей от конца света! Смешно, правда? Я – ладошка! Ты – ладошка! Он – ладошка! Все – ладошки! Человечество - многорукий шива, а?

Сумасшедше рассмеялась и внезапно снова закашлялась. Мужчина едва успел подхватить из её рук заходившую ходуном кружку.

Она кашляла, зажимала рот, а по голым предплечьям тонко сочилась кровь. Кашляла, сотрясаясь всем телом, панически скрючив пальцы и мученически сморщившись от бьющей изнутри боли.

А мужчина смотрел, не отрываясь, замерев с кружкой в руках. В его глазах тоже горела боль.

Старый монах очнулся, резво поднялся, будто не сидел в неудобной позе, и мелкой припрыжкой подскочил к женщине. Закричал что-то по-своему на ученика, заставляя и того сорваться с места, бросаясь к наставнику, на ладонях раскрывая кожаный кошель, полный длинных медных игл.

И мужчина отступил назад. Неловко, не глядя, поставил кружку на подоконник, и медленно, тихо отошёл. Шаг за шагом назад, уходя из комнаты.

…

- Я не буду плакать, - послушно согласилась она.

И послушно выпила противное пойло, которое ей подали в привычной глиняной кружке.

Юноша, который ей прислуживал, улыбался и кивал, как заведённый, показывая, что нужно подняться, набросить тёплый овчинный тулупчик и идти за ним. С трудом, отходя от долгого беспамятства боли, она выполнила требуемое. И так же тяжело поплелась следом за молодым монахом.

Коридоры тянулись знаком бесконечности, свиваясь и расплетаясь, но она держалась ладонью за стену, чтобы не упасть, а всё остальное не имело значения. Лишь ощущалось, что двигаются всё выше, и воздуха – холодного, страшного, от которого ещё час назад горело нутро, становилось всё больше. Но нутро молчало.

Юноша вывел её на площадку-балкон на самом верху храма.

Шёл лёгкий снег. Тонкий и ломкий, сотканный из света и льда. И выбеливал мир до состояния чистого листа.

Каменная мозаика - мандала – внутри очищенной от снега площадки сразу бросалась в глаза законченностью формы и воздушностью, словно паутинная ловушка. И женщина попалась в неё, замерев на выходе и смотря в центр рисунка. Старцы вокруг – в тёмных тулупах-телогрейках и тяжёлых ватных сапогах – стояли молча, ожидая её пробуждения.

Женщина выдохнула и взглянула прямо. За низким парапетом стояли горы. Тяжёлыми тучами висело небо. Тянулась серая расщелина. И давило чувство неизбежности.

Женщина сделала шаг вперёд, наступая на красные камни мозаики. И ещё один. И только тогда один из стариков с поклоном подал ей письмо. Странная бежевая бумага ломко легла в пальцы и с трудом сложились в текст в спешке криво записанные слова:

- «Я подумал, что ты опять и снова права – разницы нет. Ты – ладошка, я – ладошка. Главное, ведь, чтобы закрыть собой мир, правда? В нужное время, в нужном месте. Главное – чтобы очень захотеть, чтобы беды не было. Тогда её и не станет. Просто нужно, чтобы кто-то мог прикрыть собой от неё. И ещё… ты не плачь. Никогда больше не плачь».