Борьба за выживание

1 Я встретил вас, и все былое...

На этот раз Сергей приехал в Нью-Йорк на десять дней. За шестнадцать лет ему довелось побывать здесь трижды, но прежде он проводил тут не более трёх-четырёх дней.

«Наконец посмотрю город», – подумал он и, выйдя из гостиницы «Мариот», не спеша направился по Седьмой авеню в Верхний Манхэттен, с любопытством разглядывая встречных.

Стоял февраль, и в дублёнке он чувствовал себя вполне уютно, а навстречу вышагивал мужчина лет пятидесяти в летнем лимонно-клетчатом пиджаке и в таких же шортах, и ему, похоже, тоже было уютно. Его светло-бежевые носки доходили почти до колен. Коричневые ботинки были тщательно начищены. На лице блуждала улыбка. Он явно был доволен собой. Кругом спешили люди, кто в шубах, кто в дублёнках. И никого не удивлял этот чудак, для которого уже наступило лето. Они просто не обращали на него внимания, а ему так хотелось, чтобы обратили! Увы, каждый был занят своими проблемами.

А вот ещё один чудак. На этом национальная шотландская одежда: короткая клетчатая юбка в складку, вышитая рубашка, шляпа с пером, гольфы, сандалии. Рядом с ним полная дама, одетая по сезону: брюки, тёплая куртка. Они оживлённо беседуют, чувствуется, что единомышленники. «Вот эти счастливы!», – решил Сергей.

Но тут его внимание привлёк невысокий молодой человек. На выбритой макушке сидит чёрно-белая кошка и чувствует себя вполне уютно. Кошка с любопытством разглядывала прохожих, о чём-то размышляла. Такое ощущение, что ей всё это нравится. Сергей отметил, что кошачья морда более осмысленная, нежели пустой взгляд её хозяина, рассчитывающего на эпатаж прохожих.

Внезапно Сергей остановился, не поверив своим глазам. Навстречу шла Вера. Лёгкая походка, точно такая же стройная и стремительная, как двадцать лет назад. «Не может быть!» – Сергей внутренне похолодел.

– Вера! Подожди! – крикнул он срывающимся голосом.

Девушка остановилась, удивлённо посмотрела на него.

– Да, я Вера, но я вас не знаю, – ответила она по-русски.

И только тут он заметил, что эта девушка слишком молода, чтобы быть той Верой. «Однако голос, цвет глаз, волос… почти такая же короткая стрижка».

– Простите, вы так похожи на мою давнюю знакомую! Я подумал, что это она. Такого сходства просто не бывает.

Девушка внимательно рассматривала мужчину. Он явно её заинтересовал. Слегка поседевший брюнет, чуть выше среднего роста, моложав и строен.

– У вас такой пошлый способ знакомиться? – наконец спросила она, слегка прищурившись.

– Простите, но я не собирался с вами знакомиться. Я вас давно знаю, со школьной скамьи. Мы вместе учились, – сказал он полушутя, полусерьёзно.

«Просто сумасшедший», – подумала она, а вслух произнесла:

– Извините, я спешу. – И уже собиралась уйти, как вдруг вспомнила о своём удивительном сходстве с матерью. – Из какого вы города? – спросила она.

– Из Ленинграда.

– Я думаю, вы спутали меня с моей мамой. Мы очень похожи, и её тоже зовут Вера.

Она быстро достала из сумочки фотографию матери и, не выпуская из рук, показала ему.

– Она! – воскликнул Сергей. – Но какое редкое сходство!

– Это правда! Извините, я опаздываю. Позвоните мне.

Вера протянула свою визитную карточку и убежала. Несколько секунд Сергей стоял оторопело, уставившись ей вслед, потом медленно направился к Центральному парку.

Здесь в центре небольшой площади в обличии статуи Свободы раскланивается мим. Художники с надеждой зазывают прохожих – предлагают свои картины, в основном зарисовки Манхэттена. «Бедняги, – подумал Сергей, – сколько же им удаётся заработать? Может быть, не каждый день имеют обед. А я сыт, успешен. Почему же эти парни выглядят беспечными, а я постоянно чувствую неудовлетворённость? Да! Не хлебом единым...» – заключил он и подошёл к бойкому продавцу шляп. Купил без примерки. «Куда теперь?»

Прямо у входа в Центральный парк, поджидая седоков, маялись возницы фаэтонов. Лошади, покрытые попонами и запряжённые в расписные экипажи, печально поглядывали на прохожих своими большими умными глазами. Кучера зазывали всех подряд: и взрослых, и детей, обещая необыкновенное путешествие. Желающих прокатиться было на редкость мало.

Сергей, не раздумывая, влез в коляску, и лошади медленно поплелись по аллее Центрального парка. «Необыкновенное путешествие» оказалось вполне обыкновенным. «Куда лучше было бы прогуляться на своих двоих», – подумал Сергей и решил вернуться в гостиницу пешком. Шёл долго. Уже сгущались ранние сумерки. Воспоминания юности захлестнули его.

Восьмой «б» класс. Вера сидела за второй партой. Серёжа за ней. Иногда он осторожно дёргал девочку за косички. Она сердилась и обещала пожаловаться учительнице. Но не делала этого. Однажды он перестарался.

– Ой! – громко вскрикнула девочка от неожиданности.

– Что случилось? – рассердилась учительница.

– Это я виноват, Мария Васильевна, – поспешил признаться Серёжа.

– Тогда выйдите из класса оба.

Серёже только этого и надо было – остаться с Верочкой наедине. Она делала вид, что сердится, а мальчик шутливо просил у неё прощения.

– Ну, не сердись. Давай лучше пойдём на каток, – предложил Серёжа.

– Прямо сейчас? – насмешливо спросила Вера.

– Нет, в пять часов.

Девочка покраснела и строго сказала:

– Ты сегодня наказан.

Прозвенел звонок. Коридор мгновенно наполнился ребятами, которые, наподобие броулевого движения, ринулись в разные стороны. Из класса вышла Мария Васильевна, недовольно посмотрела на них и строго заметила:

– Это у вас уже вошло в привычку. Ещё один раз – и вызову родителей.

Верочка укоризненно взглянула на Серёжу и молча пошла к своей парте. Но в душе она совсем не сердилась. Напротив, ей даже было очень весело. Но нельзя же выдавать себя, а то Серёжка вообразит что-нибудь невероятное. «А может, вероятное?», – мелькнула в голове игривая мысль, но девочка быстро отогнала ее мысль, тем более что к ней подошла Галя.

– Опять приставал? – с фальшивым сочувствием спросила та.

А самой очень хотелось, чтобы Серёжка хотя бы разок проявил внимание к ней. Он ей давно нравился.

– Да ну его! – отмахнулась Вера. – Давай лучше пойдём на каток.

– А когда?

– В половине пятого.

– Договорились, – согласилась Галя.

Дул лёгкий ветерок, кружились снежинки. На катке зажглись огни, играла музыка. Девочки побежали по кругу. Обе неплохо катались. Общее веселье захватило их. Они раскраснелись.

– Привет, девчонки! – закричал Петька из Галиного двора. – Покатаемся? – и перегородил им дорогу.

Он слыл отчаянным хулиганом, и девочкам эта встреча была неприятна.

– Не мешай! – закричали они в один голос. – Уходи с дороги!

– А если не уйду? – глумливым тоном произнёс Петька и запел: – «По улице ходила большая крокодила, она, она зелёная была…»

В это время откуда-то появились Сергей, Колька и Витька Денисов.

– Эй, чего пристаёшь? Проваливай отсюда! – закричал Серёжа.

– Че-е-его?! Сейчас придут мои – так получите. Убирайтесь, не то… – Он вытащил из кармана куртки какой-то предмет. Мальчики не испугались, окружили плотным кольцом хулигана и приготовились к обороне. Что-то сверкнуло в руках хулигана, и он заорал: – А-ну, р-расступись!

Тем временем девочки успели позвать милиционера. Увидев его, хулиган растолкал ребят и скрылся.

– А я, Вера, предлагал тебе идти со мной. Ты не захотела. Ладно, теперь можно покататься в удовольствие.

И они, взявшись за руки, весело помчались по льду.

Галя досадливо посмотрела им вслед.

С этого всё и началось. Каждый день после уроков они шли гулять.

Однажды на школьном вечере десятиклассница Ира Доброхотова, отличница, умница, с длинной русой косой вдохновенно прочитала «Незнакомку» Блока. Голос её завораживал. Все затаили дыхание.

После этого ребята увлеклись Блоком и учили его наизусть.

Как-то Сергей и Вера гуляли по вечернему Ленинграду, и вдруг Вера задумчиво продекламировала:

Помнишь ли город тревожный, Синюю дымку вдали? Этой дорогою ложной Молча с тобою мы шли... Шли мы – луна поднималась Выше из темных оград, Ложной дорога казалась –

Я не вернулся назад. Наша любовь обманулась, Или стезя увлекла –

Только во мне шевельнулась Синяя города мгла... Помнишь ли город тревожный, Синюю дымку вдали? Этой дорогою ложной Мы безрассудно пошли...

– Ты и правда так думаешь? – насторожился Сергей.

– Я ни о чём не думаю, стихи звучат красиво, а мне просто хорошо. Пусть так будет всегда!

Он крепко сжал её руку.

В другой раз после короткой ссоры они стояли на набережной Невы, и Сергей прочитал свои любимые блоковские строки:

О доблестях, о подвигах, о славе Я забывал на горестной земле, Когда твое лицо в простой оправе Перед мной сияло на столе.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Не знаю, где приют твоей гордыне Ты, милая, ты, нежная, нашла... Я крепко сплю, мне снится плащ твой синий, В котором ты в сырую ночь ушла...

Уж не мечтать о нежности, о славе, Всё миновалось, молодость прошла! Твое лицо в его простой оправе Своей рукой убрал я со стола.

– Ну и как, убрал? – шутливо спросила Вера.

– Я никогда-никогда не уберу твоё фото со стола! – серьёзно заявил Сергей.

– Обещаешь? – кокетливо заглядывая в его глаза, не успокаивалась Вера.

– Клянусь! – уверенно ответил он.

Но убрал. И убрал навсегда. Стихи Блока оказались пророческими.

Это случилось, когда они были уже студентами. Вера вернулась домой после практики, и они крупно поссорились. Он приревновал её к какому-то парню, пристроившемуся рядом с ней на общей фотографии.

– А это ещё что за тип? И почему его рука на твоём плече?!

– Да я его знать не знаю, какой-то инструктор из другой группы.

Сергей не поверил, она оскорбилась.

– Посягаешь на мою свободу? Не рано ли? – резко заявила она.

Он обезумел от ревности и вспомнил, как однажды, ещё в десятом классе играл в шахматы с Витькой Денисовым и вдруг тот изрёк:

– Верка слишком красива, чтобы оставаться тебе верной.

– С чего ты взял? – возмутился тогда Сергей. – Мы собираемся пожениться, как только закончим институт.

– Ну и напрасно! Ты что, не видишь, как на неё пялятся парни, а она с ними с удовольствием кокетничает.

– Ну и что? Это ничего не значит.

– Нет, значит!

Сергей сбросил шахматы с доски, и они чуть не подрались.

Уже давно этот случай был забыт, но сейчас под горячую руку Сергей наговорил много лишнего. Вера посмотрела на него насмешливым взглядом, как она умела это делать, повернулась и ушла.

С тех пор они не встречались. Сергей ходил потерянный, бросил институт, нашёл работу переплётчика, ушёл из родительского дома, чтобы не донимали вопросами, снял комнату в коммунальной квартире и жил полным отшельником. Он часто появлялся на улице, где жила Вера, но никогда её не встречал. Потом кто-то сказал, что она с родителями уехала за рубеж, и он потерял её след окончательно. Вот тогда он и убрал со стола её лицо в простой оправе.

Через несколько лет родители Сергея решили эмигрировать и настояли, чтобы он поехал с ними. Собирая вещи, Сергей наткнулся на Верину фотографию. Он долго на неё смотрел, вспоминал, но уже не так болезненно, как некогда. Фотографию он не выбросил, но с собой не взял, оставил двоюродному брату.

В Америке он поступил в колледж, окончил его, женился на американке. Веру забыл окончательно. И вот эта встреча...

Он с трудом дождался вечера. «Что это со мной? – Смятение охватило его. – Да, когда-то я любил её мать, но уже много лет о ней совсем не вспоминаю. Как давно это было! Да и было ли? Пожалуй, не буду звонить». Но девушка с таким знакомым лицом и лукавыми серыми глазами не на шутку взволновала его. И он позвонил. Было семь вечера. Ответил автоответчик. Сергей звонил каждый час. И только в одиннадцать Вера взяла трубку:

– Алло!

– Это Сергей. Наконец-то я вас застал.

– Вы? Вы? – удивлённо спросила она. – А я и не ожидала, что откликнитесь так скоро. Я звонила маме, но так и не рассказала о вас. Даже не знаю почему. Запишите её телефон и позвоните сами. Завтра днём вы её застанете. Пусть это для неё будет сюрпризом.

– А что вы делаете завтра вечером? – неожиданно для себя спросил он.

– Я буду занята.

– Я хотел пригласить вас поужинать.

– М-м-м... Не знаю даже, что вам сказать. – И, помолчав, добавила: – Я смогу послезавтра в семь вечера.

– Тогда жду на углу Централ парк и Седьмой авеню.

– Хорошо, приду.

«Зачем я согласилась? – спохватилась Вера, повесив трубку. – А что особенного? – тут же успокоила она себя. – Мамин старый знакомый. Интересный мужчина, и только. Но почему я не рассказала маме о встрече?» Телефонный звонок отвлёк её. Звонила подруга Инга, и разговор затянулся на час.

На следующий день Сергей позвонил Вериной матери.

– Хелло! – послышался давно забытый знакомый голос.

Он тут же положил трубку. «Как-нибудь в другой раз», – решил он.

С Верой они встретились, как и договорились. Зашли в ресторан. И сразу разговор полился так, будто они давно знают друг друга. Говорила в основном она, а он благодарно слушал. Вера рассказала, что родилась в Сан-Франциско, что ей двадцать лет, что она на втором курсе Колумбийского университета. Специальность ещё не выбрала. Живёт в кампусе.

– Я люблю Сан-Франциско. Но Нью-Йорк – необыкновенный город. Мне нравится в свободное время бродить по улицам без цели! К сожалению, его у меня очень мало. Приходится много заниматься.

– Вы звонили маме? – вдруг спросила она.

– Нет. – Солгал он. – И не знаю, позвоню ли.

Она помолчала.

– Так вы хотите, чтобы позвонила я и рассказала о вас?

– Нет, не хочу, – подумав, ответил он. – Больше они к этой теме не возвращались.

– Расскажите о себе, – попросила Вера.

– Эмигрировал с родителями в Америку, окончил колледж, женился на американке, имею двух детей. Вот и вся история. Совершенно обыкновенная.

Они долго бродили по городу и постепенно дошли до кампуса. Расставаться не хотелось, хотя было уже четыре часа утра. Они не договаривались о встрече.

– Возьмите такси, вы не знакомы с нашей жизнью, – сказала она. – Этот район опасный. В Кливленде всё по-другому.

Он проводил её до подъезда, и тут же подвернулось такси.

На другой день в десять начиналась конференция. Сергей встал рано утром и вышел на Пятую авеню. Здесь публика выглядела респектабельной. Элегантно одетые женщины спешили в дорогие магазины. Хрупкая блондинка выгуливала стайку собак разных пород: от маленьких болонок до крупных мохнатых колли. Все на поводках. Удивительно дружелюбны. Кому же принадлежит эта организованная стая? Наверное, не одному хозяину. «Вообще собаки в Америке весьма приветливы, – подумал он, – впрочем, люди тоже».

На конференции Сергей был рассеян. Девушка не выходила из головы. «Увлёкся?! Так быстро? И так сильно! Это какое-то наваждение. Зигмунд Фрейд сказал бы: извращение. Или инцест? Какая чушь! При чём здесь инцест? Не хватает ещё сказать: Эдипов комплекс! Нет! Всё не то. Эта девочка для меня – чужой человек. Ну, и что, что с её матерью, когда-то давно?.. Вуди Аллен женился на своей падчерице и, наверное, никаких терзаний не испытывал. А почему мучаюсь я? Дело не в этом. Лет на двадцать моложе? Но это часто встречается… Впрочем, о чём я думаю? Ведь я женат, дети, и я вполне счастлив», – терзался он.

Такого рода терзания действительно были не свойственны ему. Он любил жену. В офисе его окружали молоденькие сотрудницы, хорошенькие, длинноногие… Некоторые выразительно поглядывали на него, возможно, они были готовы идти ему навстречу. Но у Сергея никогда не появлялось желания с ними флиртовать. Что же произошло сейчас? Почему так нестерпимо хотелось её видеть?

Он попытался сосредоточиться на выступлении очередного оратора, но мысли… мысли разбегались.

В пять часов конференция закончилась. Сергей приказал себе не думать о Вере и отправился в Метрополитен-опера. Там давали «Трубадура». Билетов в кассе не оказалось и не удалось купить с рук. Он опять вернулся к кассе. Там оставалось несколько очень дорогих билетов назавтра на «Травиату» с Анной Нетребко. Он купил два билета.

«Зачем же два? – спросил он себя. – Ведь я решил больше не встречаться с Верой. Ну, ладно, только в оперу, и точка. Одному идти скучно», – оправдывался он. Как мало воли у человека! Как он слаб и непредсказуем!

Вечером Сергей позвонил Вере и пригласил её в оперу. Она согласилась сразу. Оказывается, девушка в Метрополитен-опера ещё не была. Всё собиралась, да недосуг.

После спектакля Сергей опять провожал её домой, шли долго. Она пригласила его к себе.

Комнатка оказалась небольшой, но уютной. Вера посадила его за круглый столик. Он растерялся. Не знал, что ей сказать. Молчание затянулось.

Из открытого окна тянуло холодом.

– Можно закрыть окно? – рассеянно спросил он. – Я замёрз.

Вера предложила горячий кофе.

– Какие у вас планы на лето? – спросил он.

– Летом я обычно уезжаю к родителям.

«Вот сейчас бы спросить о матери. Ведь я ничего о ней не знаю». Но он только спросил, американец ли её отец.

– Нет, из России. Поэтому у меня хороший русский.

– Так вы рассказали маме о нашей встрече? – осторожно спросил он, а про себя подумал: вдруг да?

– Нет. Почему? Сама не знаю, – сказала она, пожав плечами. И продолжила: – Занимаюсь я очень много. Почти ни с кем не общаюсь. Иногда хожу на студенческие вечеринки. Ну, что вам ещё рассказать о себе?

Через два дня он должен был возвращаться домой. Не хотелось. «Как же быть с Верой? Почему меня так волнует эта девочка?»

Ночь была беспокойная. Снилась Вера-старшая, длинном сером пальто с поднятым воротником. Черты лица не чётко обозначены. Она то молча приближалась, то отдалялась и, наконец, сильно ударила Сергея по щеке. Он сразу же проснулся и с облегчением перевёл дух, когда понял, что это сон. «А ведь она права! – подумал он. – Надо бы позвонить. Может, всё встанет на свои места».

И он позвонил. Дождавшись ответа, опять положил трубку. Через полминуты звонок.

На хорошем английском Вера спросила:

– Вы мне звонили.

– No, sorry, wrong number*, – солгал он, изменив свой голос до неузнаваемости.

Вечером они снова гуляли с Верой по Нью-Йорку. А назавтра он улетел.

Несмотря на занятость, он не мог забыть Веру. Его умная жена сразу почувствовала холодность, но виду не подала.

– Ты устал, и я устала. К тому же мы давно не отдыхали. Поехали в Париж! – неожиданно предложила она. – Ты так любишь этот чудесный город!

Он не возражал. Босс не возражал тоже, и они улетели на десять дней во Францию. Поездка в Париж Сергея не излечила. Наоборот. Прогуливаясь с женой по Елисейским полям, их любимым местам, он то и дело возвращался к своим греховным мыслям: «Как было бы здорово держать Веру за руку именно сейчас, в эту минуту. Какой же я подлец!.. – И в следующую секунду: – Ну, уж и помечтать нельзя!»

Вера же совсем растерялась. Скоро сессия, а она думала только о нём. У неё всегда были высокие оценки, а тут кое-как сдала экзамены и улетела к родителям в Калифорнию.

В самолёте Веру терзали мысли: «Почему так неспокойно на душе? Рассказать бы маме. Но что-то мешает, сдерживает. Что? Нет, надо хотя бы расспросить её об этом человеке. Интересно, почему он сам не хочет звонить ей?»

Она задремала, а проснувшись, с удивлением обнаружила, что поток мыслей течёт в том же русле: «Мама, наверное, осудит меня, мне ведь всего двадцать, а он – её ровесник. Старик. Хотя и выглядит моложе своих лет. Неужели в этом всё дело? В том, что он женат? Подумаешь! И такое бывает... Главное, какие у них с мамой были отношения? Узнать бы! Но лучше всего выбросить его из головы. Если только хватит сил на это…»

В самолёте уже объявили посадку, когда Вера окончательно решила: «Приеду и поговорю с мамой начистоту».

На протяжении трёх недель она порывалась всё рассказать Вере-старшей, но так и не смогла.

«Что будет, то и будет, – в конце концов рассудила девушка. – На летние каникулы устроюсь работать, времени будет мало на разные размышления. И вообще, пора завести бой-френда. Говорят, помогает».

Вернувшись в Нью-Йорк, она позвонила Сэму с четвёртого курса. Он давно пытался за ней ухаживать. Они пошли в клуб на танцы.

Весь вечер Вера танцевала, не останавливаясь, и ей показалось, что наваждение прошло. Увы! Как только она перешагнула порог дома, вновь проснулись сомнения.

Сентябрь выдался удивительно тёплый. Иногда было жарко. Деревья оделись в свои осенние одежды и живописно украшали город. В середине сентября Сергей приехал опять. Несмотря на то, что дал себе слово больше не звонить Вере, позвонил в первый же вечер. «Не ведаешь, что творишь», – корил он себя, пока в трубке звучали длинные гудки.

– Вера! Я опять здесь. Остановился в гостинице «Мариот» на Сорок четвёртой. Как прошло лето? Мы так давно не говорили! Я тосковал.

И тотчас разозлился на себя: «Мог бы этого не говорить».

Она начала подробно рассказывать о себе.

– Давайте завтра поужинаем, – прервал её он.

– Может, не надо? – робко спросила Вера.

– Надо! – уверенно сказал он.

Он ещё сам не знал, зачем проявляет настойчивость. Просто ужасно хотелось её видеть. Положив трубку, он вслух произнёс: «Странно! Чёрт побери, как это странно!»

Они вместе провели вечер, и по уже знакомым улицам он проводил её до дома. У подъезда он попытался поцеловать девушку, но она отшатнулась:

– Не надо! Пожалуйста! – и юркнула в подъезд.

Он стоял как провинившийся мальчишка и долго смотрел в тёмно-синее небо с насмешливым ярким серпом.

«Всё правильно!» – неизвестно кому сказал он и вернулся в свой отель. Там, в номере, несмотря на поздний час, первым делом потянулся к телефонной трубке: «Надо срочно позвонить её матери, это меня может излечить». На том конце провода раздался знакомый голос:

– Алло!

– Вера! Верочка! Сколько лет! Узнаёшь?

Непродолжительное молчание и потом:

– Серёжа?! – Сразу же узнала. Удивилась: – Где ты? Далеко?

– Я живу в Кливленде, а сейчас в Нью-Йорке, в командировке.

– Как жаль! Я буду там только в ноябре. А здорово было бы увидеться! Моя дочь учится в Колумбийском университете. Она красавица, но я не предлагаю тебе с ней встретиться. Она очень занята.

Они говорили около часа о прошлом, о настоящем, но не о будущем – разве его можно предвидеть? Этот разговор отнюдь не разрешил проблему, наоборот, Сергей окончательно запутался. Ещё сильней, чем прежде, захотелось позвонить Вере-младшей. Время, однако, близилось к полуночи. И снова он корил себя: «Трус! Расскажи ей, что всё-таки говорил с её матерью. И вообще, расскажи, как любил когда-то. Хватит обманывать её и себя!»

Сергей спустился в холл, вышел на улицу. Ночной Манхэттен почти так же оживлён, как дневной. В баре неподалёку было многолюдно, он заказал порцию мартини, потом вторую, третью. В половине первого вернулся в гостиницу.

В холле его ждала Вера.

** Простите, ошибся номером (англ.).

2 Дедуля

Тольдик! Тащи его, не отпусти! – весело кричал дед с берега своему 15-летнему внуку. А внук стоял на самодельном плоту и с трудом тянул удочку, на которую поймалась огромная щука. Наконец рыба забарахталась на бревенчатом полу «корабля», дедушка прибежал на помощь, и они с богатой добычей отправились к своей даче.

Дача стояла в котловине, в удалении от других дач, утопала в зелени и была окружена высоким светло-коричневым за­бором. Внутри всё было приспособлено для благополучной жизни летом и зимой.

Мать Тольдика, женщина добрейшей души, с нетерпе­нием ждала рыболовов к обеду.

Семья расположилась за столом, и дед принялся рассказывать одну из своих интереснейших историй. Он был обаятельным человеком, блестящим рассказчиком, и слушали его всегда, затаив дыхание. Вообще домочадцы в нем души не чаяли: он излучал свет и тепло. Никто никогда не видел деда недовольным или ворчливым. Никогда и ни на кого он не повышал голоса.

Тольдику было три года, когда его отец погиб на фронте, и с тех пор они с матерью поселились в большой московской квартире деда, давно овдовевшего. Он обожал свою дочь Линду, похожую на мать, называл ее нежно «Диди» и жениться вторично не собирался. Внуку он старался заменить отца, заботился об его воспитании, сам выбирал для него книги. Почти каждый день дед после тяжелой ответственной работы находил время читать Тольдику. Где служил дед, в семье не знали. Знали только, что на секретной работе, часто и по ночам, и что расспрашивать его ни о чем нельзя.

С детских лет он прививал ребенку чувства благородства, чести и люб­ви. Вместе с дочерью, которая не работала и полностью посвятила себя сыну, он научил мальчика понимать классическую музыку и литературу.

В семье царила атмосфера тепла и радости, и всё благодаря старани­ям деда. На него буквально молились. Тольдик называл своего любимца «мой дедуля», да и имя Витольд (Тольдик) было в честь деда.

Так жили они, бесконечно любя друг друга, но довольно замкнуто. Посторонние редко появлялись в доме. Уже став юношей, мальчик по-прежнему любил общаться с дедом. Он обсуждал с ним прочитанные книги, рас­сказывал о своих товарищах и даже о своих первых романах. Дедуля во всё вникал, всё мог понять, давал советы, стараясь оградить внука от зла и скрывая от него тёмные стороны жизни. Говорили они на разные темы, только никогда не касались политических вопросов. Да и никто в семье политикой не интересовался.

Мальчик вырос добрым и отзывчивым. Был очень привязан к дому. В институте он полюбил девушку, кроткую и приветливую. Вскоре они поженились. У них родился сын, и Тольдик назвал его именем любимого дедули – Витольдом, в семье его называли Витек. Деда к тому времени уже не было. Но они продолжали жить всё в той же роскошной квартире, где в гостиной, детской и кабинете висели огромные портреты деда. Летом семья по-прежнему выезжала на свою любимую дачу. Дед всегда казался присутствующим среди живых.

Шли годы. Тольдик работал в научно-исследовательском институте, защитил диссертацию, жена работала вместе с ним. Сын поступил в институт. Диди состарилась, но по-прежнему занималась хозяйством. Как всегда, по традиции, в доме царили тихая радость и светлые вос­поминания о дедуле.

Витек походил на деда не только внешне. Как и дед, он был очень добрым. В доме появилось много друзей. Молодёжь была захвачена политическими событиями в стране. Началась эпоха перестройки и гласности, и жить вне политики стало невозможно. Тольдик сочувство­вал сыну и его друзьям и по настоянию сына читал ошеломляющие публикации. «Дедуля, конечно, не мог не знать о том, что творилось вокруг и, наверное, очень страдал, но меня он оберегал от тяжелых впечатлений», – как-то сказал он матери. «Он и меня оберегал, – от­ветила она. – Какой же это был редкий человек!» И Диди с любовью и благодарностью посмотрела на портрет.

Однажды Витек, убегая с друзьями, дал отцу книгу. «Посмотри, я ещё не читал, наверное, тебе будет интересно». Тольдик удобно расположился в своём кабинете, доставшемся ему от деда, и принялся читать. Это были воспоминания бывшего заключенного, прошедшего через ужасы тюрьмы и каторги, чудом оставшегося живым, хоть и искалеченным.

Он писал о пыточной Сухановской тюрьме, куда его перевели с Лубянки, потому что он отказался подписать сфабрикованные показания. Его пытали два следователя по конвейеру. Он не спал уже несколько суток. Следователи сменяли друг друга. Особенно зверствовал один. Его звали Витольд Христофорович Юрикас...»

У Тольдика сдавило горло, в глазах потемнело. Но дед научил его быть мужественным, и, взяв себя в руки, он продолжал читать: «...Он был настоящим садистом. Он так изощренно издевался над жертвой, что у нее не оставалось ни физических, ни моральных сил». Однажды, когда истерзанный муками подследственный стоял и упорно молчал, следователь снял телефонную трубку, набрал какой-то номер. И лицо зверя преобразилось. «Я, не веря своим ушам, услышал человеческий голос, выражающий человеческие чувства: «Диди, не волнуйся, родная. Я же говорил с доктором. Это не опасно. Я скоро приеду, дружочек».

Ни страшные пытки, ни ужас бессонных ночей, ничто не могло сломить меня, а тут я потерял сознание...»

Книга выпала из рук Витольда. «Не может быть... Дедуля?!» Он поднял книгу и ещё раз перечитал страшное свидетельство. «Может, однофамилец, – пытался он успокоить себя. – Бывают же совпадения». Так ему хотелось, но он понимал, что речь идет о его лю­бимом деде. Слишком много совпадений.

Миновав гостиную, где, уютно устроившись в кресле и ничего не подозревая, дремала мать, Витольд вышел на улицу. Он шел куда глаза глядят. Воспоминания о счастливом «ДО» пере­плетались с теми ужасами, о которых он только что узнал. «Крушение трёх жизней! Дедуля! Что делать? Как жить дальше?!»

3.Осторожно, цивилизация!

Марина зашла поболтать к своей соседке и, чтобы не пропустить телефонный звонок, взяла с собой радиотелефон. Точно такой же аппарат у Елены валялся на журнальном столике.

Женщины устроились удобно в креслах и проговорили полтора часа.

- Серёжа что-то не звонит, - с огорчением заметила Марина.

- Ох! Скоро придёт Володя. Надо подогреть обед, - засуетилась Лена.

- Ну, я пошла, - Марина нехотя поднялась с кресла, машинально взяла телефон и ушла к себе.

Как только она ушла, в прихожей появился Ленин муж.

- Привет, Эллен!

Супруги сели обедать в столовой, обмениваясь впечатлениями дня.

Когда Елена вышла в кухню, зазвонил телефон.

Владимир взял небрежно валявшуюся трубку.

- Ласточка! Прости, что так опоздал. Я не мог раньше. Собрание затянулось, мне пришлось выступать. Не сердись. Где мы будем обедать? – он говорил безостановочно, не давая абоненту отвечать.

У Владимира выпала из рук трубка.

Вошла Елена с подносом, на котором находилась любимая мужем кулебяка.

- Для кого ты всё это наготовила? – жёстко спросил он.

- Как для кого? Для нас.

- Но ты же куда-то уходишь?

- К восьми часам я уезжаю на Кембриджские курсы, изучать английский. Ты же знаешь.

Владимир взял себя в руки и попытался сострить.

- И вкусно вас кормят на этих курсах?

- Нас вообще там не кормят. Мы учимся, - недоумевала Елена. - У тебя неприятности на работе?

- У меня неприятности дома.

Он с шумом встал из-за стола и выскочил из квартиры.

Елена недоумевала. «Что с ним случилось? Таким он никогда не был!»

Однако надо было уже идти на занятия. Она без удовольствия съела кулебяку, второпях не заметила валявшийся на полу телефон и, конечно, не слышала настойчивое уведомление со станции. На душе было тревожно.

«Может, его уволили? Здесь это делается быстро без предупреждения».

Тем временем Марина обнаружила, что телефоны перепутаны, так как звонили многие и спрашивали Елену. Марина попыталась набрать свой номер телефона, но телефон был отключён.

Приехал Сергей.

- Извини, что без предупреждения. Что у тебя с телефоном? Я много раз звонил, но были непрерывные гудки. Я решил, поехать к тебе.

Марина рассказала ему о путанице.

- Сейчас у них никого нет дома. Владимир в это время в библиотеке, а Лена возвращается с занятий в двенадцатом часу.

В двенадцать они подошли к квартире Елены. Но никого не было дома.

- Странно! Обычно Владимир её встречает у выхода из метро. Может быть, они решили прогуляться. Погода хорошая, - рассуждала Марина. – Они вот-вот должны прийти. Подождём здесь.

Наконец появилась Елена, расстроенная, заплаканная.

- Что-то случилось с Владимиром! – и поведала друзьям об его непонятном поведении.

Они вошли в квартиру. На полу валялся Маринин телефон точно такой же, как и её. Сергей рассказал о том, как он позвонил и вдруг разговор прервался.

- Но причём здесь Володя? - не понимала Лена.

- А ты подумай! Я был уверен, что говорю с Мариной, а это был Володя. Он был так ослеплён ревностью, что не узнал моего голоса. Вот и вся разгадка. Для этого не надо быть ревнивцем.

- Но что же теперь делать? Уже полпервого, а его всё нет. – Друзья забеспокоились. - Он может всё, что угодно натворить. Я знаю его, - рыдала Лена. - Надо звонить в полицию.

И только она собралась звонить, как услышала скрип дверей в прихожей. В коридоре на пол рухнул совершенно пьяный, грязный с оторванным рукавом куртки, Владимир. Он что-то нёс невнятное. Общими усилиями его, сопротивляющегося, одетого уложили в постель, и он мгновенно уснул. Друзья решили остаться ночевать у Елены, к счастью была пятница.

Лена не смыкала глаз всю ночь. Сидела в кресле возле храпящего мужа.

Ни свет, ни заря он проснулся. Увидев Елену, вскочил с кровати и с криком выбежал из спальни.

- Блудница! Сегодня же подаю на развод.

Елена побежала вслед за ним.

- Но ты выслушай…

- Всё итак ясно, - кричал он. - Этот тип говорил на чисто русском языке.

На шум прибежали Марина с Сергеем. Пытались его образумить, объяснить. Но он был невменяем.

- Ну, выслушай, наконец! – взмолилась рыдающая Елена, пытаясь обнять мужа. Но тот с силой отшвырнул её.

Тогда она не на шутку разозлилась и повысила голос, чего он не переносил.

– Ты понимаешь, болван! Ко мне пришла Марина поболтать со своим телефоном и, уходя, по ошибке захватила наш. Ведь телефоны совершенно одинаковые. Сергей звонил ей, а трубку взял ты. Вот и вся разгадка.

Когда Владимир, наконец, разобрался, он обрушился на цивилизацию и так быстро развивающуюся технику. А на следующий день Марина получила в подарок бриллиантовые серьги, о которых так давно и безнадёжно мечтала.

4. Женщина-загадка

Веселье было в разгаре. Компания подобралась на редкость гармоничная. Все танцевали. И вдруг вошла она…

Она была скорее некрасива, чем красива. Ржавые растрёпанные волосы, бледное, слишком худощавое лицо, плоская фигура, высокая, выше многих молодых людей. Сквозь узкие щёлочки её удлинённых глаз горели два огонька.

- Диана! Как неожиданно! – закричали все хором.

Она поздоровалась, сделала шутливый реверанс и быстро картаво заговорила о какой-то никому неизвестной выставке, о каких-то экзотических эскизах.

Через минуту все мужчины без исключения наперебой приглашали её танцевать, оставив своих дам на произвол судьбы. Наплясавшись досыта, она простилась и, накинув лёгкий плащ, убежала, едва кивнув. Мы смотрели на неё оторопело и не могли понять, в чём секрет такой притягательной силы. После её ухода наступило молчание.

- Кто это? – тихо спросил я друга Лёшу.

- Это дочь дипломата. Он живёт в Америке, в разводе с женой. Жена не отдаёт ему дочку, а решать сама она сможет только, когда будет совершеннолетняя. Сейчас ей 17, она только что окончила среднюю школу.

Я был озадачен. Чем же она привлекательна? Внешностью, эрудицией или положением в обществе?

Эта девушка не выходила у меня из головы, хотя я ни разу не пригласил её танцевать. Она это заметила. По-моему, удивилась - привыкла к всеобщему успеху.

Я собирался в командировку на две недели в Ленинград. Накануне мне позвонил Лёша и сказал:

- Нас пригласила рыжая в гости. Очень просила привести тебя.

- А я-то с какой стати?

- Не знаю. Просила и только.

- Но я уезжаю. Передай, что не смогу, - равнодушно сказал я.

Она узнала у него мой номер телефона, и сама позвонила. Говорила только она. Задаст вопрос и тут же на него отвечает. Я не перебивал её - голос меня завораживал. Она знала о необыкновенной притягательности своего голоса. Да и вообще о своей неотразимости. И должен сказать, не ошибалась. Закончив монолог, она быстро спросила: если не тогда, то когда?

- Я уезжаю завтра в командировку в Ленинград на две недели. Ничего не могу вам обещать.

- Нет. Обещайте позвонить, когда приедете, - приказала она и, не дожидаясь ответа, повесила трубку.

- Что за девчонка? - удивлялся я. – Чего она хочет, на что рассчитывает? Я на 10 лет старше.

Однако я был заинтригован. Две недели я отсутствовал. И признаюсь, не мог выбросить её из головы. Трижды она мне приснилась.

Вернувшись домой, я просмотрел почту. Среди прочих бумаг был розовый конверт. Я с каким-то замиранием сердца разорвал его. Такая же розовая, как конверт, записка. Я нетерпеливо прочитал:

«Я вас приглашаю на званный ужин к себе». А дальше время и адрес, а в конце приписка:

«Лёшу я тоже пригласила».

Она меня преследует. Надо просто проигнорировать. Но не тут-то было.

На следующий день вечером она позвонила:

- С приездом. Вы получили письмо?

- Получил.

- Придёте?

И я не смог ей отказать.

Я договорился с Лёшей, и мы поехали. Я, искушённый в вопросах любви, на этот раз волновался.

Её квартира находилась на улице Горького. Большая роскошная квартира. Нас встретила молодая женщина, и я понял, что это её мать.

- Анна Александровна, - представилась она.

Она провела нас в огромную гостиную, похожую на концертный зал, где собрались гости разных возрастов. Четверых из них я узнал по прошлой встрече. Женщин было гораздо меньше, чем мужчин, все они были красивы и мне незнакомы. Моя новая поклонница медленно приблизилась ко мне. Диана выглядела совсем не так, как в первый вечер нашей встречи. Она казалась взрослее и серьёзнее. В руке у неё был лорнет. «Как это не современно», подумал я. «Играет в Зинаиду Гиппиус».

Она усадила нас недалеко от камина и вернулась к гостям. Посреди зала стоял огромный концертный рояль белого цвета. К нему быстро шёл невысокий седеющий брюнет.

- Лист! – быстро сказал он.

И я поразился как виртуозно и как проникновенно исполнял он венгерскую рапсодию.

Нет не потерянный вечер, - подумал я.

Аплодировали умеренно. Наверное, в этом кругу не принято было громко восхищаться.

Потом пригласили к столу, в другую комнату. Стол был сервирован по всем правилам хорошего тона. Я не привык к такому и чувствовал себя неуютно. Я не знал, для каких блюд какая положена вилка. Еда была не привычная, видимо, из распределителя. «Давно я не ел такие деликатесы»! – пронеслось в моей голове. – «И вообще, зачем я сюда пришёл»? - ругал я себя. – «Это не моё».

Мой друг вёл себя непринуждённо. Он был вхож в этот дом.

После трапезы вернулись в гостиную, где уже горели свечи. Вышел юноша с косой и начал читать стихи поэтов серебряного века: Мандельштама, Ходасевича, Георгия Иванова.

Диана не проронила ни единого слова. Она только внимательно всех слушала. На меня она вообще не обращала никакого внимания.

Вечер кончился поздно. Поблагодарив хозяйку, мы с Лёшей вышли на улицу. Мы ни о чём не говорили. Я решил, что ей хотелось показать мне другую жизнь. И я был рад, что всё кончилось.

Прошло три недели, и я уже почти о ней не думал. И тут вдруг она мне позвонила:

- Не могли бы вы сопровождать меня в среду к одному очень интересному художнику? Мне идти одной неприлично. Там собирается богема.

Ну, как я мог ей отказать, когда я был у неё в гостях и был ей чем-то обязан.

Она открыла ключом студию, где было темно и сыро, и никого не было.

- Зачем вы меня сюда привели? И где богема?

- Они собираются после 11 вечера. А пока вы оцените его полотна.

Диана нажала какую-то кнопку, и студия озарилась ярким светом. Его искусство я не оценил. Оно было слишком современно, а я был воспитан на классике.

Она всё поняла и быстро заговорила.

- Мне тоже не нравится, но я привела вас сюда не за этим, – и томно посмотрела в мои глаза. – Мне хочется побыть с вами наедине. Почему я вам не нравлюсь? - спросила она меня в лоб.

- Я не люблю избалованных детей.

- Но я не ребёнок, - скривила она капризно губки. – Первая любовь у меня была в 14 лет. Тогда мне казалось, что это серьёзно. Он был, впрочем, и есть художник, друг Жоржа, у которого мы с вами находимся. Он бросил меня через полтора года, поняв, что я никогда не выйду за него замуж. Я страдала, но недолго. Появился физик. Он учился в МГУ. С ним всё было совсем по-другому. Но выяснилось, что у него есть невеста в Калуге. Он родом оттуда. Она приехала в Москву, каким-то образом узнала мой адрес, и набросилась на меня чуть ли не с кулаками. Ну, как я могла знать, что это её жених? Он мне об этом ничего не рассказывал. Тогда ещё отец жил с нами. Он поговорил с ним как мужчина с мужчиной и запретил приходить к нам. Мы не ожидали от него такого. Парень производил хорошее впечатление. Он был умён, начитан и даже хорошо воспитан. Моим родителям он нравился. Удивляетесь, почему я вам это рассказываю? - И помолчав: - Вы мне нравитесь! – И она впилась своими губами в мои.

Я даже растерялся. Я знал, что женщинам нравлюсь, но так ещё никогда не бывало. Чтобы женщина бросилась ко мне, нет. Не припомню. Обычно приходится за ними ухаживать, добиваться, хоть я и знал, что это всего лишь кокетство. А здесь, что-то новое. Я чуть не потерял голову. Но у меня хватило сил оттолкнуть её.

Она взглянула на меня горящими глазами, и я понял, что это не игра.

- Поехали, я провожу вас домой.

Я взял такси. По дороге она молчала и смотрела в окно. Когда мы подъезжали к её дому, она повернулась ко мне и спросила:

- Я вам не нравлюсь?

- Нет, - с трудом слукавил я.

Она быстро вышла у своего подъезда и, не оглядываясь, скрылась.

В ту ночь я не сомкнул глаз ни на минуту. Я ни о чём не думал, на душе было тревожно. «Неужели влюблён?»

Одно мне бы ясно: я не должен больше её видеть.

Я позвонил подружке Раечке. Она всегда была мне рада. Я поехал к ней. Она как обычно хорошо выглядела, ненавязчиво поцеловала меня и пригласила к столу. Стол был уже накрыт. Она ждала откровений, но ничего не получилось. Я поблагодарил её и ушёл.

Весь последний месяц я много работал в институте и дома. Пытался отвлечься. И мне казалось, в этом преуспел. Дни потекли спокойные однообразные. И вдруг звонит её мать:

- Я бы хотела с вами поговорить.

- Я вас слушаю, - подавляя волнение, ответил я.

- Я вас приглашаю в ресторан «Арагви» в удобное для вас время.

- Я не понимаю, о чём мы будем говорить. У нас с Дианой были всего три краткие встречи. И у нас полная ясность.

- И всё-таки не откажите мне встретиться с вами.

В назначенное время я пришёл в ресторан. Столик был уже накрыт. Мне стало неловко. Я не привык, чтобы за меня платили. Она это поняла и тут же заметила;

- Не смущайтесь. Это пустяки. Относитесь ко мне, как к матери.

Диана совсем не была похожа на мать. Это была молодая женщина около сорока. С мягкими манерами. Брюнетка. С большими серыми, очень серьёзными глазами. Я испытывал неловкость. Женщина это почувствовала и сразу перешла к делу.

- Мне Диана всё рассказала. Сначала она заинтересовалась вами только потому, что вы единственный в компании не обратили на неё внимание. Она расспросила о вас у Лёши. Он, кажется, ваш друг. С ним она познакомилась в мастерской художника. Он рассказал, что учился с вами в школе, вы дружили. После школы вы увлеклись микробиологией, а он пошёл в художественное училище. Он рассказал, что вы со школьной скамьи влюблялись в девочек и не безуспешно. И ещё сказал, что встретил вас случайно на выставке после десяти лет разлуки и пригласил в компанию своих друзей.

- Всё именно так, - сказал я. – Я обратил внимание на Диану, на неё нельзя было не обратить внимания, но она слишком юная, чтобы ею заинтересоваться.

- Но беда в том, что она в вас влюбилась. Она поступила во ВГИК, она очень способная, окончила школу для одарённых детей с отличием. Но никакой радости от этого не испытывает. Она уверяет меня, что вы тоже её любите, но боитесь её возраста. Через месяц ей будет восемнадцать. Она собиралась поехать к отцу в Америку, но, встретив вас, категорически отказывается.

- Зачем мне всё это знать?

- Ответьте мне только на несколько вопросов. У вас есть любимая женщина?

- Нет, - признался я, и тут же пожалел.

- Вам Диана не нравится?

- Не сказал бы. Но ничего из этого хорошего не получится, как и ни с кем не получалось прежде.

Она быстро переменила тему, как видно, узнав всё, что её интересовало.

В то время вся театральная Москва только и говорила о постановке Георгия Товстоногова спектакля «История лошади» по произведению Л.Н. Толстого в театре им. Горького в Ленинграде. Особенно восхищала игра Лебедева.

- Забудем о сегодняшней встрече. В следующее воскресенье у нас в гостях будет Евгений Лебедев. Я приглашаю вас к трём часам на обед.

Отказаться было невозможно и неприлично. Тем более точки над «И» были поставлены. Ко всему прочему я был театралом. Я с нетерпением ждал следующего воскресенья.

В назначенный день я явился. Диана вышла в прихожую со мной поздороваться и тут же ушла, ссылаясь на головную боль.

«Как она похудела и побледнела! – отметил я. – «Неужели и вправду влюбилась?» Анна Александровна представила меня гостям. Это были писатели и актёры. Кроме Евгения Лебедева, я никогда прежде о них не слышал.

Позже Диана вышла к столу в тёмно-синем платье, сильно напудренная и, не взглянув на меня, села рядом с матерью. Я старался не смотреть в её сторону.

Вечер прошёл очень интересно и оживлённо. Я был единственный из другой сферы, и их очень заинтересовали микробиологические проблемы. Мне пришлось много рассказывать. Я вернулся домой в час ночи.

Назавтра я позвонил, чтобы поблагодарить Анну Александровну за такой приятный вечер. Её не оказалось дома. Подошла Диана. Я поблагодарил её и неожиданно для себя пригласил в кино. Зачем я это сделал? До сих пор не могу понять! Она не капризничала, и мы встретились, как хорошие знакомые. После сеанса мы шли пешком до её дома. Это было недалеко. Она гораздо лучше меня разбиралась в искусстве, и я узнал от неё много интересного. Мы расстались по-дружески, крепко, пожав, друг другу руки.

Я ехал домой в такси какой-то окрылённый. Не понимаю только почему. Я старался о ней не думать, но не получалось.

Через неделю она мне позвонила:

- Вы не хотели бы пойти на закрытый просмотр американского фильма.

- Конечно, - радостно согласился я.

Так между нами возникла дружба на почве кино. Мы ходили в кино раз в неделю и всегда дружески расставались. Так продолжалось три месяца. Этот период я перестал встречаться со своими многочисленными подружками. Просто не было желания и времени тоже. Я уже приступил к докторской диссертации. Она тоже очень много занималась. Мечтала стать режиссёром. Каждый просмотренный нами фильм она анализировала и рассказывала мне, как бы она могла воплотить эту идею. И это было очень интересно. Благодаря Диане я стал видеть в кино то, на что раньше не обращал внимания.

Однажды меня вызвал шеф и предложил поехать на конференцию в Нью-Йорк. Я поделился с Дианой. Она сначала задумалась, а потом осторожно спросила:

- А нельзя ли мне поехать с вами? Ведь у меня в Нью-Йорке отец. Он давно приглашает меня к себе.

- Хорошо. Только я не знаю, будет ли у меня время часто видеться с вами.

- Это неважно, - сказала она. – Мы посмотрим лучшие европейские фильмы на английском. У вас, кажется, тоже нет проблем с языком?

Я видел, как она обрадовалась, я ещё не знал, стоит ли радоваться мне. Несмотря на уже явное увлечение, я не был уверен, что хочу идти дальше.

Но вот мы в Нью-Йорке. Отец заказал нам экскурсии. Мне удалось вырваться на два дня в Вашингтон. В кинотеатре «Париж» мы посмотрели несколько западных фильмов. Обсуждали их подробно. Все две недели, которые я был в Нью-Йорке, мы ежедневно встречались. Моя командировка подходила к концу. Я должен был лететь в Москву. Накануне её отец пригласил нас в фешенебельный ресторан. Мы танцевали весь вечер. Назавтра она поехала провожать меня в аэропорт. Я впервые её поцеловал.

Диана оставалась у отца ещё три недели.

В первый же день своего возвращения она мне позвонила. Мы встретились. С тех пор мы встречались каждый день. Я понял, что жить без неё не могу. Вскоре я сделал ей предложение.

- Если ты не уверен, то нам не обязательно расписываться.

В ответ я только крепко прижал к себе её хрупкое тело.

После свадьбы мы поселились в моей квартире. Я много работал, Диана продолжала учиться. Я сильно ревновал её ко всем. Но молчал. Диана заметила и сказала:

- Не надо меня ревновать. Я очень тебя люблю. Но если разлюблю, ты первый, кто об этом узнает.

Она действительно была безукоризненно честна. Мы прожили счастливо восемь лет. И я уже был совершенно спокоен. Но однажды она подошла ко мне и безжалостно сказала:

- Я от тебя уезжаю. Я люблю другого человека. Прости.

Тем другим человеком оказался её профессор из ВГИКа. Ему было за шестьдесят.

Не стану рассказывать о своих переживаниях. Скажу только, что больше я не женился. Я бы не смог вынести другую женщину в моём доме.

5 Борьба за выживание...

В каждое мгновение нам даруется новая жизнь.

В молодости мне казалось, что жизнь интересна только тогда, когда влюблён. Если нет - наступает тоска и механическое выполнение жизненных функций. Мне всегда необходим был предмет вдохновения, неважно было ли это взаимно, вот тогда у меня возникали стимулы. Период, когда мне никто не нравился, был для меня пустым. Появлялась тоска, не хотелось ни читать, ни писать, ни общаться, даже разговаривать по телефону не хотелось. В такие минуты я любила выйти на набережную Невы, прогуляться от памятника Крузенштерну до Ростральных Колон, выйти на Невский проект, пройти быстрым шагом до площади Восстания и вернуться на Васильевский остров уже в другом состоянии духа.

Здесь же, в Нью-Йорке у меня другая доктрина. Если плохое настроение выпадает на субботу, то я принимаю горячий душ, плотно завтракаю и отправляюсь на автобусе из Rock land Countyдо Port Authority,а оттуда пешком пол часа и Метрополитен Опера. Я покупаю за 20 долларов стоячие места, но чаще сижу на свободных в партере. После оперы направляюсь в японский ресторан, наслаждаюсь Sushi и пешком топаю до своего любимого магазинаLord&Taylor. У меня своя терапия. Люблю тряпки. Покрутившись в магазине часа 3-4, я уже в хорошем настроении, от депрессии нет и следа. А завтра новый день, новые заботы, новые фантазии.

Так и живём!

6. И так бывает

Иные считали её ничем не примечательной. Обычная, тихая, застенчивая, не уверенная в себе; в общем, таких большинство.

«Но что же он в ней нашёл? – удивлялись они. -Такой интересный, такой талантливый, такой остроумный». Многие женщины с удовольствием бы соединили с ним свою жизнь. Но он почему-то выбрал именно её.

«Счастливая!», завидовали они. «Это ненадолго», злорадствовали другие. «Какая-нибудь корысть», утверждали третьи.

На самом же деле Надя была обаятельна. Светилась, когда её что-то по-настоящему интересовало, и становилась привлекательной. Но не все это замечали. А вот он заметил.

Хотя характер у него оказался сложный, жили они душа в душу. Она целиком разделяла интересы мужа, отчего многие за глаза называли её «Душечка». А у неё ничего не было общего с чеховской «Душечкой», она ещё до встречи интересовалась поэзией. Они и увидели друг друга в ЛИТО. Алёша уже был физиком, но литературное объединение по-прежнему не забывал.

Многие с нетерпением ждали, когда же это кончится. Но это не кончалось. Наоборот. Их отношения оставались, как в первый день. Сохранялось полное понимание.

До встречи Надя училась в Мухинском училище, но так его и не окончила. Она влюбилась с первого взгляда. Такое случается с экзальтированными натурами. Они поженились через месяц.

К живописи он относился равнодушно, но в науке преуспевал. В отличие от Нади, он трезво смотрел на вещи.

- Ты, понимаешь, большого таланта у тебя нет, - пытался тактично объяснить он ей. - Так чем же ты будешь заниматься всю жизнь? Писать плакаты? Или учить школьников рисовать?

- Учить школьников мне неинтересно. Но я бы хотела преподавать литературу.

- Это неплохо, а живопись пусть остаётся твоим хобби.

Жаль было бросать училище, но он был прав; она считала, что он всегда прав. В результате Надя окончила филологический факультет педагогического института, а живопись не бросала. Каждый выходной она посещала музеи, иногда выезжала в Москву в Третьяковскую галерею и Пушкинский музей.

Они жили уже три года, а детей всё не было и не было. Врачи говорили, всё в порядке, но причина не ясна. Это им не мешало чувствовать себя счастливыми. Да, их связывала общность интересов, но у каждого были и свои увлечения. В юности Алёша увлекался геологией, лето проводил в экспедициях. Его отец геолог брал его в экспедиции с детства. Геологом Алёша стать не захотел и увлёкся физикой.

Надя не стала художницей, но у неё появилась страсть копировать картины, которые она особенно любила. Как-то ранним субботним утром она в очередной раз приехала в Москву, остановилась в гостинице «Останкино» - там её уже знали. В Третьяковскую галерею она приехала к открытию. На этот раз она задумала копировать картину К.П.Брюллова «Всадница». В галерее народу было много, и она скромно примостилась со своим маленьким мольбертом так, чтобы не отсвечивало. Надя работала до закрытия, боясь потерять удобную позицию. В семь часов она вернулась в гостиницу и уснула, как убитая. Назавтра в половине двенадцатого Надя уже устроилась на том же месте, надеясь свою копию закончить. Вскоре она сильно устала и опустилась на скамейку отдохнуть. Вдруг она почувствовала на себе пристальный взгляд.

- Я наблюдаю за вами со вчерашнего дня. Какая трудоспособность!

- Да, я приехала на выходные из Санкт-Петербурга и намерена закончить «Всадницу» сегодня.

- Вы так любите живопись? – спросил он её, критически рассматривая копию.

- Да! Я почти профессионал. Когда-то училась в Мухинском и не доучилась по семейным обстоятельствам.

- Это интересно. А я профессиональный художник. Здесь мой дом родной.

Она сложила свой мольберт, с любопытством поглядывая на незнакомца.

- На сегодня хватит. Устала, - сказала она. - Закончу в следующий приезд, - и они прошлись по залам, обмениваясь профессиональными впечатлениями, и так увлеклись, что не заметили, как музей стали закрывать.

- До следующей встречи, - сказал он, крепко пожав ей руку.

Они расстались и пошли в разные стороны. Внезапно он вернулся.

- Постойте. До поезда ещё много времени, а я могу познакомить вас с вечерней Москвой.

- Давайте сначала с вами познакомимся. Надя, - протянула она ему руку.

- Феликс, - представился он.

- Не откажусь от прогулки, тем более, вещи ещё утром отвезла в камеру хранения. Но где бы перекусить на скорую руку?

- Зачем же на скорую. Недалеко отсюда в Лаврушенском приличное кафе, я вас приглашаю. Разрешите, я помогу нести вашу копию и мольберт.

- Если вам не тяжело, то с удовольствием. За эти дни я немного устала. Наверное, сказывается весна. «Весной я болен» - процитировала она любимого поэта.

Весна была в разгаре. Москва зеленела. Феликс рассказал много интересного. Уже стемнело. Он проводил её до самого вагона.

- Мне так повезло. Сколько раз я приезжала в Москву, но никогда у меня не было такого проводника, - простодушно призналась она.- Я очень Вам благодарна, - и, простившись, поднялась в вагон. «Милая девушка, такая непосредственная, и интересная собеседница, имеет собственные суждения». Поймав такси, Феликс в хорошем расположении духа поехал в мастерскую.

Дома Надя собиралась рассказать мужу об интересном знакомстве, но призадумалась. Причин ревновать у них не возникало, тем не менее, она знала, что «ревность это такая мука, которую не придумал даже Дант». Она не хотела его испытывать и решила: «Пока ничего говорить не буду, ещё не пустит больше в Москву».

Через месяц Надя приехала опять, чтобы закончить, наконец, «Всадницу» и начать «Алёнушку» Васнецова. На этот раз она остановилась на Тверской у своей подруги, с которой подружилась ещё в юности в международном лагере «Артек». К открытию галереи Надя была уже там. Она удивилась, что встретила Феликса.

- Так рано?! Мне надо торопиться, а вы-то здешний.

- Я рад вас видеть. Давно ищу прототипы для своей картины. Пишу группу врачей по заказу, не могу найти типаж. Кстати, вы очень подходите мне для одного персонажа. Мне нужны ваши глаза, у вас острый взгляд, как у хирурга. Не смогли бы вы мне позировать?

От неожиданного предложения Надя растерялась.

- Но я завтра уезжаю ночным поездом домой.

- Думаю, что для эскиза мне хватит двух часов.

- А где вы собираетесь меня писать?

- У меня небольшая мастерская в центре города.

- Я подумаю. Дело в том, что у меня на эти дни другие планы, может быть, в следующий раз. Я как-то не готова.

Он дал ей живописную открытку со своим адресом.

- Когда у Вас перерыв? Я к Вам подойду, и может, вы к этому времени дадите мне ответ. А пока я поброжу на Крымском валу по замечательным малым музеям, которые, как Вы знаете, тоже входят в состав Третьяковской галереи. Там вещи А.М.Васнецова, В.М. Васнецова, А.С. Голубкиной, Н.С. Гончаровой, М.Ф. Ларионова.

- Подойдите к двум. - Он пришёл ровно в два.

- Ну, так что вы решили?

- Давайте в следующий раз. Я приеду сюда через две недели. А сейчас я остановилась у подруги. Мы давно не виделись. Я обещала подойти к обеду.

Они побродили по галерее. Им было легко, они понимали друг друга с полуслова.

- Можно вас проводить? – робко предложил он.

- Можно. Погода хорошая.

- А какое у Вас направление? – поинтересовалась она.

- Больше всего люблю писать абстрактные картины, но заказы у меня чистейший реализм. Я - потомственный художник. Отец художник, мать балерина. У них много друзей, в доме постоянно гости, мне это иногда мешало, да и вообще… и я решил отделиться. Снял небольшую студию у Кузнецкого моста полтора года назад. Родителей навещаю исправно, раз в неделю, - и, помолчав, продолжил: - Я вам рассказал о себе в основном всё.

- А я преподаю литературу в старших классах, и очень люблю свою работу, но люблю и живопись. Иногда мне в школе устраивают выставки. Ребята посещают охотно. Я им рассказываю о каждой копии, которую мне удалось написать… Я замужем три года. Муж - физик. Живописью не интересуется.

- О чём же вы говорите?

- Мы оба любим поэзию, мы и познакомились на литературном объединении. Но он мне никогда не чинит препятствий, а я ему. Считается, что физики - лирики. Я рисую с детства. Мой отец был строителем и часто уезжал в командировки. Мама работала корректором в издательстве, а дед там же иллюстрировал книги. Я просиживала около него часами и пыталась нарисовать то, что рисовал он. Это всех устраивало – я была при деле и никому не мешала. Так я пристрастилась к рисованию.

К пяти часам они подошли к дому подруги.

- До следующего приезда. Надюша, позвоните, когда приедете?

- Удачи вам в ваших поисках.

На этом они расстались.

Вскоре она приехала, и уже в 9 утра позвонила Феликсу.

- Я рад, что вы мне позвонили. Предлагаю, пока светло, пойти ко мне в мастерскую, я познакомлю вас с моими картинами, а потом вы мне будете позировать. Вы не беспокойтесь, я за вами заеду.

Она позировала два часа, сильно устала с непривычки. Ему нужен был её взгляд, но ничего не получалось, выражение лица было слишком напряжённым, а ему надо было живое лицо.

- Знаю, что утомил вас, простите, но, к сожалению, сегодня ничего не получается.

К часу дня они уже были в Третьяковке.

Вечером Феликс предложил ей пойти в «Современник», но она за день настолько устала, что отказалась и поехала в гостиницу отдыхать. В воскресенье он был занят, и встретиться не удалось. Это её огорчило, она уже привыкла к своему московскому спутнику.

Через неделю он позвонил ей на работу из Москвы:

- Вы, конечно, идёте на выставку Теофиля Стейнлена1в Эрмитаж?

- Собираюсь.

- Если не возражаете, можем пойти вместе. Я на выходные приеду в Питер.

- Конечно, с удовольствием.

Они встретились у входа в Эрмитаж.

- Несмотря на наше разное видение, мы единомышленники, - заявил он.

- А муж в этом плане мои интересы совсем не разделяет, но и у него много увлечений, которых я не разделяю.

- Вероятно, это осложняет вашу жизнь?

- Представьте, совсем нет. Мы терпимо к этому относимся, тем более, что у нас много и общих увлечений, как, например, поэзия. Мой муж пишет неплохие стихи, я пишу намного хуже, но он с интересом слушает и потом критикует.

После выставки Феликс спросил:

- Вас можно проводить домой?

- Пожалуй, не надо. Я живу недалеко, на улице Достоевского. Лучше мы расстанемся здесь, - она с чувством пожала ему руку. – До встречи в Москве. Это будет через две недели. Мой муж занят диссертацией. Я ему только мешаю, и мы решили, что сейчас я могу бывать в Москве чаще.

Он был подавлен. «Я ей безразличен».

Надя была прекрасно настроена. «Как с ним интересно! Сколько он знает!»

Она восхищалась его эрудицией. Но никаких чувств, кроме дружеских, к нему не испытывала. Она и не думала о чём-то большем, а он думал, он мечтал встречаться с ней чаще, но как это осуществить не знал.

Через две недели приехав в Москву, она, как и обещала, позвонила Феликсу. Он так обрадовался, что, договорившись о времени встречи, забыл спросить где. Через 20 минут он уже выскочил на улицу и взял такси. И только тут он вспомнил, что они не договорились о месте встречи. На вокзале её уже не было. И не удивительно. Он добирался 40 минут – сидел в пробках.

«Что делать? Третьяковка открывается в 11 часов. Найти её можно только там». Он помчался в галерею.

Тем временем Надя, повесив трубку – сразу поняла, что они не договорились о месте встрече.

Надя расстроилась, начала звонить ему, долго было занято, а потом монеты кончились и, когда она разменяла монеты, его уже не было дома. «Что делать? расстроилась она. Куда идти? Догадается ли он прийти в галерею? И если да, то, по-видимому, это будет не раньше двенадцати, а сейчас только восемь утра, куда ехать?» Она уныло направилась в свою гостиницу, оставила там небольшой чемодан. Потом спустилась в кафе. Есть не хотелось. Настроение грустное. Но почему я так волнуюсь? Не встретимся, ну и что?» Что-то новое шевельнулось в ней, и это новое ей очень не понравилось.

«Если ты приехала ради искусства, иди в Пушкинский, - убеждала она себя. - Ведь ты это планировала. Да, но вместе с ним. Пойду в Пушкинский». Ей очень хотелось доказать себе, что он ей безразличен. «А вечером позвоню Феликсу. Она направилась к Пушкинскому музею, но потом резко повернула и села в троллейбус прямо к галерее. Не желая больше ни о чём думать, она занялась медитацией.

В состоянии расслабленности, Надя вышла из автобуса.

- Надя! – бросился он к ней. – Я так боялся, что пропущу вас!

Надя машинально прильнула к нему и тут же, испугавшись, отступила.

Они вошли в галерею, провели там целый день, выходили только пообедать. После закрытия отправились гулять по Москве, и проводил он её в гостиницу только в 10 вечера. Им совсем не хотелось расставаться.

На следующий день они отправились в Пушкинский. За эти два дня Надя трижды звонила мужу, как бы оправдываясь перед собой.

Пушкинский музей, впрочем, как и «Третьяковку», она уже знала наизусть.

- Ну, когда же вы зайдёте ко мне в студию? Я хочу сделать несколько эскизов, может быть, на этот раз что-то получится.

- Можно сейчас.

Они быстро добрались до студии. Он усадил её в кресло и писал так долго и тщательно, что она уснула. Он заботливо прикрыл её пледом, и она проспала два с половиной часа.

Надя проснулась и не могла разобрать, где находится. Было 8 вечера. Пора собираться домой. Они зашли в ближайшее кафе. Феликс держался сдержанно. Обычно он завоёвывал женщин без труда. А здесь… Он верил в дружбу между мужчиной и женщиной, но она ему слишком нравилась, чтобы эта дружба могла продлиться. Нравится ли он ей? Он понять не мог. А она даже не задумывалась. Встречи были приятны, ну и что? Правда, последнее время она стала скучать, когда его долго не видела. Однажды её очередная поездка сорвалась, она простудилась. Надя очень огорчилась. «Пора уже пригласить его к себе и познакомить с мужем». Но что-то её останавливало. «Знакомить надо было с самого начала, хотя бы рассказать о нём, а сейчас поздно», - оправдывалась она перед собой.

Их знакомство продолжалось уже более полугода. Надя уже настолько привыкла, что с нетерпением ждала не столько поездки в музей, сколько встречи с ним.

Случай изменил всё. Наступили зимние каникулы. У Нади было целых две недели. А Алёша уезжал на это время в командировку.

- Что будешь делать ты, одна. Как неудачно совпало, уехать именно в твой отпуск. Но я не смогу отложить командировку. Это связано с моей диссертацией.

До сих пор они отдыхали всегда вместе.

- Поеду на неделю в Москву, посещу все музеи, а потом вернусь и недельку отдохну в Комарово, - ответила она.

В Комарово у друзей была дача, и они их постоянно приглашали на зимние каникулы покататься на лыжах.

Она сообщила Феликсу о приезде. Он встретил её с букетом красных роз.

- Зимой в Москве розы – это невероятно! Она была тронута до слёз. Она собралась ехать в гостиницу, у друзей она не смогла остановиться - уехали с детьми кататься на лыжах.

- Зачем вам гостиница? Остановитесь у меня в студии, - осмелился предложить он. Там хорошие условия, есть даже электрическая печка, а я пойду ночевать к приятелю.

Она сначала растерялась, потом согласилась. Это было удобнее во всех отношениях. Приехав в студию, они стали планировать день.

- Пока светло, позируйте мне, я надеюсь когда-нибудь закончить начатую картину, а потом пойдём в Третьяковку.

Надя усомнилась.

«Почему красные розы? Почему он столько времени тянет со своей картиной? Впрочем, Иванов работал над «Явлением Христа народу» более двадцати лет». – объяснила она себе.

- Поехали, - согласилась она.

Два часа он стоял у мольберта. Потом опустился в кресло, какой-то нервный, напряжённый.

- Надя! – вдруг решительно сказал он. – Неужели я тебе совсем не нравлюсь? Мы встречаемся уже полгода. О чём только не говорили!

Она растерялась.

- Никогда об этом не задумывалась. Но свои московские поездки ждала с нетерпением, особенно, когда появился ты, - наивно призналась она.

Он быстро подошёл к ней, поднял её на руки и настойчиво поцеловал.

- Не надо, - слабо сопротивляясь, сказала она.

Он неохотно уступил, чувствуя, что может всё испортить.

- Поехали в музей, - предложила она, и, не дожидаясь ответа, стала натягивать шубку. Он помог и снова её поцеловал.

По дороге и там она всё время молчала, не понимала, что с ней происходит.

«Какие мысли?! У меня прекрасный муж. Мы любим друг друга. Заботимся друг о друге. У нас нет никаких разногласий. Но к этому человеку меня влечёт. Мы оба любим искусство. Только ли искусство? И тут же ответила себе «конечно, только искусство, никаких сомнений быть не может».

А он не знал, как себя вести. Решил ни на чём не настаивать. К утреннему разговору они больше не возвращались.

Потом они гуляли. Обедали в «Праге», в цветочном зале.

- Извини, - вдруг сказала она. - Но я решила переехать в гостиницу. Зайду к тебе позвонить и заказать номер. Завтра мне хочется походить по Крымскому валу.

Он помрачнел, но ничего не ответил. Они вошли в студию. Надя собрала свои вещи, и вдруг на неё нахлынули чувства нежности к этому одинокому человеку. Она сама подошла к нему и его поцеловала… Неделю они провели вместе, почти никуда не выходили. Ей было хорошо, необычно, и никакие угрызения совести в этот момент её не мучили.

Через неделю он проводил её к поезду.

Всю ночь по дороге в Питер она переживала случившееся, пыталась анализировать. По своей наивности Надя считала, что между ними сложились чисто дружеские отношения, поэтому без колебаний остановилась у него. «Как же это произошло? Больше не повторится. И вообще хватит поездок в Москву».

Феликс позвонил на следующий день.

- Я скучаю. Когда ты приедешь?

- Я не приеду больше никогда. Нам было очень хорошо, но это не должно повториться.

- Так значит не любишь?

- Не буду лгать, люблю.

- Так в чём же дело?

Он прилетел назавтра и остановился в гостинице. Позвонил.

- Приезжай. Нам надо поговорить.

И Надя приехала.

По дороге она решила, что это последняя встреча.

Встреча была бурной.

- Ну почему ты не уйдёшь от мужа? Что тебя связывает? Детей у вас нет.

- Многое. Мы любим друг друга.

- Но почему же ты была со мной?

- Не знаю. Наверное это был «солнечный удар».

- Так ты меня не любишь? – грустно прошептал он.

- Люблю.

- Тогда не понимаю. Я уезжаю завтра утром. Прошу тебя. Решай.

- Прощай! – и она со слезами прильнула к нему.

Он с трудом оторвался от неё, и она выскочила из гостиницы.

Ей так хотелось вернуться, но она понимала, что назад дороги нет.

Назавтра она поспешно собрала вещи и уехала к друзьям в Комарово, чтобы на природе разобраться в себе.

«Как можно любить сразу двух мужчин? Я, преподавательница литературы, не могу разобраться в себе, а ещё пытаюсь разобраться в детях. Чему я могу научить их – классная руководительница восьмого класса! Как я могу помочь с их проблемами?»

Единственно, что ей было ясно - она увлечена Феликсом. «Но кто же он такой? Что я о нём знаю? Как он живёт в Москве без меня? Ведь я приезжала раз в месяц, иногда два. И только эта неделя нас сблизила. Мы почти ни о чём не говорили».

Сначала она не обратила внимания на то, что телефон в студии звонил ежедневно и много раз в течение дня. Она даже не задумывалась об этом. Тут она вдруг вспомнила.

«Нет, что-то со мной творится неладное. Скорее бы приехал Алёшка».

Ну, вот они вместе. Он целый день рассказывал ей о своих делах.

- Ну а ты-то как? Как ты провела отпуск? Ты похудела.

Она уже собралась открыться мужу. Потом передумала.

«Зачем? Всё кончено. В Москву я больше не поеду. Зря волновать мужа не буду». Она взяла себя в руки и ответила:

- Я в Москве всего насмотрелась. Музеи уже знаю наизусть. Больше не поеду. Вот у Крымовых на даче было прекрасно. Только там и можно отдохнуть. Когда уже мы вдвоём с тобой поедем к ним?

- Что с вами, Надежда Николаевна? – спросила её звеньевая в первый учебный день после каникул. – Вы сегодня на себя не похожи.

- Головная боль, – объяснила она.

«Ничего менять в своей жизни не буду. Остаюсь с мужем и порываю с Феликсом». Она не видела другого выхода.

Через три недели она обнаружила, что беременна. Она очень обрадовалась. Просто была счастлива. Потом помрачнела:

«Но кто же отец. Три года живём с Алёшей, и ребёнок не получался. Неужели Феликс? Какой ужас! Но ребёнок… это такое счастье. Какая разница от кого! Останусь с мужем. А вдруг это не его ребёнок? Нечестно. На каком этапе можно определить отцовство»?

Она помчалась к доктору.

- Ещё рано, милая. Это только, когда ребёночек родится.

А пока она решила обрадовать мужа.

- Алёшка! У нас будет ребёнок!

- Ты уверена? – обрадовался он и перецеловал её всю.

- Почти, - грустно сказала она, сомневаясь в его отцовстве.

«Ребёнок наш. С Феликсом я порываю отношения бесповоротно».

Между тем Феликс приезжал несколько раз в Питер. Звонил. Но она оставалась непреклонной.

Время шло. Родился сын. Он был брюнет и похож на Феликса, как две капли воды. И Надя, и Алексей были светловолосыми со светлыми глазами. А у этого глаза были как вишни.

- Он совсем другой. Не похож ни на тебя, ни на меня, - констатировал Алёша.

- У меня бабушка была брюнетка с карими глазами. Наверное, в неё.

Но у неё уже закралось подозрение

Надя твёрдо решила сделать анализ ДНК. Это было дорого, но без анализа она не могла жить спокойно. «Заставить мужа воспитывать чужого ребёнка, верх непорядочности. Я не смогу с этим жить. Но как сказать мужу? Ведь ДНК требует его согласие, а для этого необходимо всё ему рассказать. А если ребёнок его? Сможет ли он со мной жить, когда узнает, что я ему изменяла! А если ребёнок всё-таки его. Разбить жизнь себе и ребёнку»!?

К счастью, нашлись люди, которые за большие деньги согласились сделать анализ без его согласия. Она поделилась с матерью. Мать убеждала Надю забыть всё, что у неё было и спокойно жить с мужем. Ведь они прекрасно жили, а теперь будет ещё лучше. Однако деньги на анализ дала.

Надя пришла в ужас, когда результат пришёл отрицательный. «Значит отец ребёнка точно Феликс»!

Она не сказала мужу про анализ. Просто призналась во всём и убедила, что ребёнок не его.

- Как ты могла? – прохрипел он. - Ты была для меня святая.

Алексей выскочил из дома без пальто, хотя был сильный мороз.

Она побежала за ним, накинув шубку. С трудом догнала и привела домой. Он заперся в своём кабинете и несколько дней не хотел её видеть.

Она собрала свои вещи и переехала к родителям.

Надин отец был потрясён и собрался идти к Алёше.

- Папа, умоляю тебя не ходи. Я сама от него ушла, но говорить на эту тему не хочу. Оставьте меня в покое, а не то я уеду и от вас.

На следующий день она позвонила в Москву Феликсу.

- Надюша! Как я рад, что ты позвонила. Прошло семь месяцев с тех пор, как ты мне заявила: «Не звони. Я тебя больше не люблю». Я не верил и долго не мог прийти в себя.

Она приехала в Москву.

- Как я счастлив! Он стал осыпать поцелуями её лицо, шею.

- Я тебя любить не переставала, - дрожащим голосом сказала она, - но запретила себе о тебе думать, как только обнаружила, что беременна. Я решила остаться с мужем. У нас родился сын.

- А теперь ты вернулась ко мне! Как я счастлив. Я безмерно счастлив. - Он сжимал её в своих объятиях.

Он был так возбуждён, что не осознал, о чём она ему рассказала.

- Теперь мы будем опять приезжать друг к другу и опять будем счастливы. Я никогда не упрекну тебя за то, что ты тогда так жестоко со мной поступила.

- Я тоже счастлива, хотя мне и жалко мужа. Мы прожили четыре года душа в душу, и во время беременности он буквально от меня не отходил. Но я люблю тебя и теперь у нас есть сын.

- Какой сын? – не понял он.

- Это твой ребёнок! - И она рассказала в подробностях обо всём.

Он окаменел.

- Это невозможно! Что ты собираешься делать дальше.

- Я разведусь с мужем. Перееду в Москву, мы поженимся и будем счастливы, - наивно сказала она

Это в его планы не входило. Он стоял растерянный.

Надя такова не ожидала. Она развернулась на все сто восемьдесят градусов и быстро убежала. Он не тронулся с места.

Приехав в С-Петербург, она застала мужа у родителей. Он увёл её в другую комнату и стал убеждать вернуться домой.

- Я люблю тебя и нашего сына. Я ничего не хочу знать. Это твой сын, значит и мой. Клянусь, я никогда тебя не упрекну. Я уверен, ты меня любишь. Это было романтическое приключение, я сам виноват. Забудем об этом.

Слёзы лились из её глаз градом. С ней случилась истерика.

Когда Надя пришла в себя, Алексей стоял перед ней на коленях с мольбой.

- Прошу тебя, уйди, - дрожащим голосом сказала она.

- Хорошо. Я приду завтра.

- Я сама тебе позвоню.

Она не позвонила ни назавтра, ни через неделю и никогда. Она решила остаться с родителями и воспитывать своего сына сама.

1. Теофиль Стейнлен (1859-1923) – швейцарский художник французского происхождения. В своих рисунках, литографиях и живописи изображал жизнь и борьбу французского народа.

7. Вспышка молнии

О, как на склоне наших лет

Нежней мы любим и суеверней…

Сияй, сияй, прощальный свет

Любви последней, зари вечерней!

……………………………………

……………………………………

Пускай скудеет в жилах кровь,

Но в сердце не скудеет нежность…

О ты, последняя любовь!

Ты и блаженство и безнадежность.

Ф.Тютчев

Зимний вечер. Редкие снежинки не успевали долететь до тротуара, таяли в воздухе Тонкий слой снега, оставшийся после утреннего снегопада, поблёскивал на тротуаре.

Лиза возвращалась домой вдоль Центрального парка после Третьего концерта Рахманинова в исполнении Фанг-Фанга в Эвери Фишер Холе. Светились тусклые фонари, напоминающие Ленинград…

Внутри что-то защемило. «Мне уже шестьдесят восемь. Вся жизнь позади», - думала она.

В конце семидесятых сын и дочь с семьями эмигрировали в Америку, в Нью-Йорк, Лизин муж ехать отказался, и Лиза решила ехать с детьми. Через несколько лет он переехал в Москву, женился. А она…

Лиза вышла замуж, будучи студенткой последнего курса филологического факультета. Её муж Александр уже окончил политехнический и работал. Через год и Лиза преподавала литературу в старших классах. Вскоре появились дети, и каждый был занят своими делами. Он весь в науке, а Лиза разрывалась между хозяйством и любимой работой. Она уже тогда почувствовала отчуждение между ними. Своими переживаниями Лиза делилась только с дневником, который она писала в стихах. Стихи были эмоциональны, но не совершенны. Лиза никогда их не корректировала, это было её, сокровенное.

«Правильно ли я поступала всю свою жизнь? Наверное, зря я рассталась с мужем…»

С такими горестными мыслями она дошла до своего дома.

Квартира была хорошая, субсидированная, недалеко от Линкольн Центра. Сын и дочь работали в Манхеттене. То дочь забежит, то сын. Да и внуки, их было четверо, не забывали бабушку, которая уделяла им много времени. Казалось бы всё прекрасно. И всё-таки она чувствовала себя никому не нужной…

Дома Лиза стала перечитывать свой дневник, хотела описать последние события, но ничего не получалось. До утра она не могла уснуть.

Утром она приняла решение посещать клуб пенсионеров.

Дочка ей давно советовала:

.- Мама, попробуй ходить в клуб пенсионеров, так называемый «садик»? Говорят, что там, и интересные мероприятия, и общение.

- Смешно. Мне даже неловко об этом думать.

- А ты превозмоги себя. Я уверена, что там ты найдёшь себе друзей.

- Да я об этом даже думать не хочу. Это не для меня.

- Очень жаль, ты не права. Подумай, мамочка.

- Закрыли тему, - строго сказала Лиза. - Я опаздываю в концерт.

На концерты она часто ходила с Галей, подружилась они на курсах английского языка. Однажды та ей сказала:

- Лиза! Как ты смотришь на то, чтобы посещать клуб пенсионеров. Мне кажется, что это интересно. Новые люди. Разные мероприятия.

- Вот и моя дочка пытается убедить меня в этом. Да мне как-то стыдно.

- Это предрассудки. Попробуем!

Лиза долго не соглашалась, а сейчас решилась.

Небольшого роста, ещё стройная, с серыми глазами и тёмными волосами она обращала на себя внимание.

От природы общительная, здесь же чувствовала себя чужой. Общалась только с Галей.

«Я просто себе внушила, что «садик» не для меня. Надо перестраиваться», - убеждала она себя.

Её внимание привлекла группа шахматистов, Лиза обрадовалась. Она в молодости неплохо играла в шахматы. Теперь дни в «садике» были заполнены шахматами.

Однажды они поехали на экскурсию, и по дороге к автобусу Лиза упала. Её партнёр по шахматам Сергей, высокий худощавый мужчина, седой с карими живыми глазами тут же очутился рядом и помог ей подняться.

- Вы сильно ушиблись? Вы сможете ехать?

- Спасибо! Смогу. Он помог ей сесть в автобус и сел рядом.

В автобусе они впервые разговорились. Он оказался интересным собеседником.

Он тоже был из Ленинграда. Сергей преподавал физику в средней школе.

С тех пор они часто беседовали. Они вспоминали свою прежнюю работу. «Какая была насыщенная жизнь! А сейчас… «Без божества, без вдохновенья» – сетовала она.

- Всему своё время. Надо находить интерес в тех условиях, в каких мы живём сейчас. – И, помолчав, добавил: - Я уезжаю на две недели в Европу.

- Вот это здорово! С кем же я буду играть в шахматы? - шутливо сказала она.

Спустя несколько дней она почувствовала, что затосковала. Лиза понимала, что для того, чтобы поднять настроение, надо сделать, что-то лично для себя. Например, изменить причёску, купить новое платье.

Она взглянула на себя в зеркало и ужаснулась.

- Я совсем забыла себя. Небрежно заколотые волосы на затылке, тусклые глаза.

Да, надо бы привести себя в порядок. Ведь когда-то я была красивая.

В тот же день она отправилась в парикмахерскую и сделала короткую стрижку.

- Бабушка, ты ещё совсем молодая, - восторженно воскликнула внучка.

Когда Сергей вернулся, он её просто не узнал.

- Как вы изменились!

Лиза смутилась.

- Расскажите о своём путешествии.

- Я был со своей подругой в Париже. Рассказывать о Париже невозможно. Это надо видеть, его надо исходить своими ногами. Я могу принести фотографии. Правда, три дня, не переставая, лил дождь. Но, как сказал Волошин: «В дождь Париж расцветает как серая роза». И это справедливо.

- Я о Париже читала немало, а вот съездить не удалось. Сначала хочу в Ленинград.

- Через полгода и я собираюсь в Ленинград. Поедем вместе?

- Но вы же не один.

- Моя приятельница в Россию не хочет.

- Ну, в принципе можно. До весны есть время подумать.

- Решайтесь.

- Я подумаю, но, скорее всего, да.

С этого момента они только и говорили о Ленинграде.

- У меня там остался сын, в Нью-Йрк я приехал с дочерью. С женой мы расстались двадцать пять лет назад. А какая была любовь! Друзья до сих пор не могут в это поверить. Мы поженились ещё в студенческие годы. После окончания университета я преподавал в школе, а она занялась научной работой. Частые симпозиумы меня не волновали. Она защитила диссертацию. Много отсутствовала. Детьми занималась тёща. Однажды она сказала, «надо поговорить.» И вдруг заявила, что уходит от меня. Это был гром среди ясного неба.

Лиза видела, как ему тяжело об этом говорить, и попыталась перевести разговор на другую тему, но он её не слышал и с горечью продолжал:

- Я долго не мог прийти в себя, ведь я её очень любил… С тех пор я не верил ни одной женщине. Со многими сходился, но как только чувствовал, что начинаю привязываться, рвал. Жена по-прежнему живёт в Ленинграде со своим новым мужем. Дочь просит, чтобы я ей позвонил, ведь прошло столько лет!

В клубе они решили никому не говорить о намечающейся поездке. Итак, люди уже косо на них поглядывали.

Настал долгожданный день. Он поехал впервые после двадцати лет. Лиза после пятнадцати.

Уезжала она из Ленинграда, а вернулась в Санкт-Петербург. Когда самолёт приземлился, Лиза разрыдалась. Сергей был сдержан.

- Я вернулся в свой город, знакомый до слёз, - процитировал он Мандельштама.

-До прожилок, до детских припухших желёз, - продолжила она.

Их встретил сын Сергея. Они проводили Лизу к подруге и обменялись телефонами.

Через три дня Сергей и Лиза встретились в Эрмитаже. Ходили целый день.

- Я Метрополитен музей полюбила больше, чем Эрмитаж, - призналась Лиза. – Он

компактнее. Лучше развешены картины и так не утомляет.

- Я очень люблю Тулуз-Лотрека. В Лувре я не мог оторвать глаз от его картины

«Туалет». Сидит молодая рыжеволосая женщина с великолепной обнажённой спиной. Мне почему-то вспомнились стихи Шарля Бодлера «Рыжая нищенка». Я их очень люблю. Помните?

- «Белая девушка с рыжей головкой,

Ты сквозь лохмотья лукавой уловкой

Всем обнажаешь свою нищету

И красоту».

Люблю Бодлера. Помню, с каким упоением мы читали с друзьями его стихотворение «Падаль». Вокруг него разражались споры. Конечно, натурализм. Но написано изысканно. В юности у меня была дилемма: идти на филологический или физмат. Решил на физмат. Практичней.

- Мне так жаль, что со многими прекрасными поэтами я не могла познакомить

своих учеников. А среди них были подающие надежды. Когда я заикнулась директрисе о создании литературного кружка, чтобы рассказать о тех замечательных поэтах, которых нет в школьной программе, она дала мне понять, что этого делать не следует.

После Эрмитажа они пошли в кафе «Север».

- Как всё здесь изменилось. Помню в студенческие годы, я на пари съела

десять пирожных, птифуры. О последствиях рассказывать не стану. Ах, молодость! Молодость! Стихия эмоций!

- Зато сейчас у нас мудрая старость и уже никаких глупостей мы не сотворим,

уверенно сказал Сергей.- Я предлагаю завтра в Мариинку.

- С удовольствием. На любой спектакль, лишь бы вдохнуть этот голубой аромат зрительного зала, напоминающего далёкую молодость.

Через два дня они встретились на площади Восстания, прошли весь Невский пешком, зашли в пирожковую на Литейном проспекте.

- Какие здесь были вкусные пирожки с мясом! Теперь не то.

В оперном театре давали Леди Макбет Мценского уезда Шостаковича Оставалось пять дней до возвращения домой.

- Я окончательно решил не звонить жене. Так что сэкономил лишний день.

Когда-то я любил город «Пушкин». Поехали завтра.

- Поехали, - живо откликнулась она.

Они выехали ранним утром.

Июнь выдался тёплый, иногда накрапывал летний дождь. Природа расцвела. Всё благоухало.

Они чувствовали себя молодыми, всё их восхищало. И вдруг он поцеловал её с такой нежностью, что от неожиданности, она не смогла даже понять, что происходит.

- Извините меня. Это природа навеяла.

Лиза увидела его виноватое лицо и, приподнявшись на цыпочки, ответила долгим поцелуем.

И вдруг на фоне солнечного дня пошёл дождь.

Лиза прочитала свои стихи:

Лил летний дождь, их было двое,

Они в обнимку шли по полю.

Рождался новый день,

Из чащи выскочил олень.

Он посмотрел на них лукаво,

Встряхнул рогами величаво,

Нравоучительно изрёк:

Чтоб наслаждаться и любить

Простым оленем надо быть.

- А ведь он прав, - согласился Сергей. Надо смотреть на жизнь проще. А мы всё усложняем. «На свете счастья нет, а есть покой и воля».

Они не заметили, как перешли на «ты».

- Ты пессимист.

- Во всяком случае, всегда что-то мешает быть до конца счастливым, – и, помолчав, добавил, – а если и бываешь, то недолго.

Они медленным шагом направились к электричке.

Назавтра Сергей и Лиза опять были весь день вместе в Петергофе.

Два последних дня они тоже были неразлучны. Прощались с Петербургом и уже не могли дождаться, когда же вернутся домой.

…Самолёт приземлился в аэропорту Кеннеди. Волнующее ощущение дома

охватило их. Как быть дальше, они просто не представляли. Сказка кончилась.

Они решила вернуться в «садик» в разное время.

Лиза пришла в клуб восторженная и счастливая. Много рассказывала о своей поездке в Петербург. Через десять дней появился Сергей. Он оказывается тоже был в Петербурге, но позже. Устал, но был очень доволен поездкой.

- Вам надо было поехать вместе. Представляете, как было бы здорово! – язвительно посоветовала Галя.

Лиза слегка покраснела.

Так они выкручивались. Однажды Лиза пригласила Сергея на чашку чая.

- Приходи с подругой.

Ей любопытно было узнать, какая она. Сергей о ней скупо рассказывал. Лиза только знала, что они вместе четыре года, познакомились в русском магазине.

Сначала он согласился, но на следующий день сказал, что не сможет с ней, придёт один.

В «садике» они старались общаться мало. Иногда Сергей приходил к ней в гости.

Это их очень сближало, и постепенно они почувствовали, что становятся необходимы друг для друга.

Да. Они были не молоды, а он был несвободен, но они полюбили.

Полюбили той осенней, греховной любовью, которая особенно опасна. Каждый день она тайно встречала его у себя такая трепетная, такая желанная, озираясь по сторонам, боясь, что соседи заметят. А он, он нетерпеливо входил в квартиру, нежно целовал её, и они забывали обо всём. Они превращались в маленькие звёздочки, летели ввысь к тем, большим, сияющим. Достигнув их, звёздочки мгновенно рассыпались, и она замирала на его груди.

Они любили до боли, до изнеможения. Он был в ней, она в нём.

Меня обнимают твои сильные руки,

Я их чувствую даже, когда мы в разлуке.

Я хочу, чтоб со мной они были всегда,

Ведь это судьба.

- Ты меня не бросишь? – часто спрашивал он. – Не бросай, пожалуйста! -

Или: - Скажи, скажи, за что ты меня любишь?

- Не знаю.

Я люблю тебя до боли,

До томления в груди,

Я люблю тебя до стонов,

Только приходи!

Приходи, когда зажгутся звёзды в небесах,

Приходи, и вновь улыбки вспыхнут на устах,

Сначала она показалась ему слишком опытной, потом он понял, что это всего лишь не расстраченность.

- Я никогда такого не испытывал, - шептал он ей.

А ведь он женским вниманием, отнюдь, обделён не был.

- Я тоже, - искренне признавалась она.

И они ещё теснее прижимались, нежно целуя друг друга от макушки до пят.

Они щедро одаривали друг друга радостью. Эта поздняя весна протекала вне времени и пространства. Их встречи были короткими, не частыми, в основном днём. А порой и вечерние получасовые встречи! О! Как они были значительны! Он вырывался к ней от подруги, чтобы обнять на сон грядущий.

Тайные свидания,

Тихие речи,

Страстные лобзания,

Редкие встречи.

- Как-то я прочитала у Анатоля Франса, что «Христианство оказало огромную

услугу любви, назвав её грехом». Я никогда этого не могла понять. Почему любить - грех, если это так божественно прекрасно?

- Я тоже не понимаю.

- И вообще, что со мной случилось» - недоумевала она. – Я никогда не была такой.

Едва, оказавшись вместе, они бросались друг другу в объятия.

Поцелуи твои беспощадны и нежны,

Объятия чувственны и безмятежны,

Из груди вырывается стон.

Неужели, это сон?

Своё озарение они воспринимали, как дар. В короткие минуты отдыха они рассказывали о прошлом и были на редкость правдивы, порой, даже, причиняя, друг другу боль.

Позади была целая жизнь с её заботами, ровной любовью, переживаниями. Но то, что произошло теперь… Это было такое потрясение, что никакой стыд, никакие кривотолки не могли их коснуться.

- Мы сошли с ума, - говорил он ей. – Мне никогда ни с кем не было так хорошо! Ничего другого и не надо!

Но оказалось, надо.

Опьянённые друг другом, они думали, что это будет продолжаться вечно. Но…

Пришлось вернуться к реальности. И однажды он сказал;

- Я не смогу с тобой так часто встречаться. Лида почувствовала. Следит за каждым моим шагом. Звонит мне без конца и в любое время, если не застаёт, устраивает сцены.

- Но ты же можешь с ней расстаться и переехать ко мне.

- Я не могу на это решиться. Она совершенно одинока. В своё время она мне во многом помогла. Но я не собираюсь с тобой расставаться. У нас совсем другое. Я тебя люблю, и буду любить всегда.

- Но я так не могу. Пойми же.

- У нас нет другого выхода. Пойми и ты.

Встречи стали редкими. Она страдала.

Мой разум требовал расстаться

Но сердце говорило, нет.

Пусть лучше редко, но встречаться,

Пусть лучше да, чем нет.

Они оба страдали и понимали,что излечить может только разлука. Но разлучаться не хотелось, на смену придёт пустота. Пустота, а потом обыденность, которая делает жизнь тусклой.

Я не хочу повседневной скуки,

Я не хочу гнетущей тоски,

Лучше страдания, лучше муки

И хотя бы изредка, ты!

Но Лиза не смогла долго выдерживать. Ей стало невыносимо, поделиться было не с кем, и она решилась на разрыв.

- Я измучилась. Надо расстаться. Не приходи ко мне.

- Это твоё окончательное решение?

- Нет. Это твоё, - и она быстро ушла.

Он стоял растерянный и не видел выхода.

Это был шок для Лизы. Ей потребовалось время, чтобы прийти в себя. Такое редкое счастье и вдруг… всё рухнуло.

Она вспоминала, как во время их поездки в Петергоф началась гроза.

МЫ ЦЕЛОВАЛИСЬ ПОД ДОЖДЁМ,

СЛЕГКА УКРЫТЫЕ ЗОНТАМИ

СТЕКАЛА С НИХ ВОДА СТРУЯМИ

СВЕРКАЛИ МОЛНИИ ОГНЁМ.

ГРЕМЕЛ ВЕСЕННИЙ ГРОМ НАД НАМИ.

СТИХИЯ ПОМОГАЛА НАМ СОКРЫТЬСЯ

ОТ ГЛАЗ ЛЮДСКИХ И ПОШЛЫХ ЯЗЫКОВ.

ТАК МЫ ВКУШАЛИ РАДОСТЬ НАСЛАЖДЕНЬЯ,

СБЫВАЛИСЬ НАШИ ТАК МЕЧТЫ,

А Я БЕЗУМНА И БЕССТРАШНА,

КОГДА СО МНОЮ РЯДОМ ТЫ!

«Но ты уже не со мной. Так надо. А почему надо? Кто решает? От кого это зависит?»

Он боялся причинить боль своей подруге, А мне не боялся?

Нет, дело не в этом. Наверное, разлюбил? Слишком ярким было чувство. Оно вспыхнуло как молния и тут же погасло. Такое долго не продолжается. С той его ждала спокойная привычная жизнь, а со мной ещё неизвестно, как сложилось бы».

Она долго не могла прийти в себя.

Ей так хотелось вернуться к прежнему. Пусть будет хотя бы так.

Приходи же, мой любимый,

Будем счастливы опять,

Приходи, с тобою вместе,

Я хочу рассвет встречать.

Но она не знала, как это сделать. В «садик» она ходить перестала.

Лиза убеждала себя в том, что надо благодарить судьбу хотя бы за то, что было. Ведь и это не всем дано. Ценить надо. И раз бороться бесполезно, смириться. И она почти смирилась. А что оставалось. Она стала чаще ходить в концерты, театры. Но в мыслях он всегда был с ней.

И однажды вечером, когда Лиза смотрела очередную серию фильма, в дверь позвонили.

- Кто же это может быть? – подумала она и, не спросив кто, распахнула дверь. На пороге стоял он, с большим чемоданом в руках.

-

8. Две судьбы

Катя едва успела вскочить на подножку вагона, как поезд тронулся. Чувство тревоги охватило её. Грустно расставаться с матерью и сестрёнками. Об отце она не думала. Он каждый день валялся пьяный на печи, а в редкие минуты трезвости орал и просил опохмелиться. Кого было особенно жаль, так это Шурку.

Ты никогда не вернёшься, - тихо сказал он, подавая ей чемодан.Да что ты, Шура, - я же приеду на зимние каникулы.Всего лишь месяц назад они окончили десятилетку, дружили с шестого класса. Любила ли она его? Катя понять не могла. Скорее это была привычка. А уж он, он, конечно, любил её крепко. Любил той юношеской любовью, которая бывает у чистых натур.

С седьмого класса Катя мечтала уехать учиться в Петербургский университет на факультет журналистики. Такое желание появилось, когда она прочитала роман Олдриджа «Дипломат». Её восхитила главная героиня, журналистка, которая занималась шпионажем. Сам роман ей не очень понравился, но журналистка… Она покорила её. К тому же это был первый роман, который она прочитала не по школьной программе. Кто-то завёз его в их сельскую библиотеку. С тех пор она перечитала почти всю иностранную литературу, которая была в их библиотеке.

А тут как раз после окончания девятого класса, Кате дали, как лучшей ученице, путёвку в Артек. Там она подружилась с Лидой из Петербурга, рассказала ей про свою мечту.

Лида одобрила.

- Первое время будешь жить у меня, - предложила она, - а потом устроишься в общежитие.

Через год Катя окончила школу с золотой медалью и решила ехать. Она была уверена, что препятствий для поступления в университет не будет.

До Петербурга Катя добиралась три дня. Она запаслась на дорогу

литературой, но читать совсем не хотелось. Красочные пейзажи мелькали за окном вагона, но и они её не волновали. Она думала только о новой жизни?

Поезд сбавил скорость. - Через час Петербург, - объявил проводник.

В вагоне люди зашевелились.

«Ну, вот и приехала». Никто её не встречал в этом чужом городе. Единственная подруга Лида прийти не смогла. Она заканчивала работу только в семь вечера. Оставалось много времени, чтобы погулять по городу.

С дороги Катя сильно устала, тем не менее, она оставила вещи в камере хранения, взяла путеводитель и отправилась обозревать Петербург. Погода сопутствовала ей. Она заметила, что на неё поглядывают встречные мужчины. Хотя ей и говорили, что она хорошенькая, но Катя не придавала этому значения. Кокеткой никогда не была.

Да, она была хороша собой. Тёмно-рыжие вьющиеся волосы с бронзовым отливом. Глаза синие-синие. Такие в её возрасте редко встречаются. Она походила на свою мать, которая в молодости слыла красавицей. Роста Катя была среднего, довольно стройная, со здоровым румянцем. Не удивительно, что на неё обращали внимание.

Девушка направилась пешком по Невскому от университета до станции метро «Восстание». Погуляв по городу три с половиной часа, она проголодалась, зашла в кафе «Север», выпила чашечку кофе, с удовольствием съела булочку со сливками, и только тогда позвонила Лиде.

Лида жила в Купчино, и Кате пришлось долго добираться на метро. Подруга её встретила.

- Катька! Да ты за год ещё красивее стала. Тебе будет зелёная улица, вот увидишь!

Лида жила в двухкомнатной квартире. Родители ездили каждый день на дачу в Лисий Нос, где жила бабушка с восьмилетним внуком.

Девушки говорили до двух часов ночи.

Лида готовилась к вступительным экзаменам в университет на физмат. Катя не готовилась, она ждала с нетерпением собеседования и была уверена, что поступит.

Собеседование Катя прошла, как ей показалось, успешно. Сказали, что ответ будет через неделю, но по реакции профессоров она поняла, что беспокоиться нечего.

Наступило первое сентября. Катя волновалась, чувствовала себя чужой в новой среде, не было у неё петербургского лоска. Она решила, что на неё смотрят с насмешкой. Вскоре Катя переехала в общежитие. В её комнате было шесть девочек, три из них из разных городов России. С иногородними она чувствовала себя намного увереннее.

Первая сессия была решающей, Катя сдала всё на отлично. Особенно она блистала по литературе. Владимир Александрович Кириллов с такими же синими глазами, как у Кати, сразу же обратил внимание на её глубокие знания. В свои 27 лет он был уже доцентом, читал русскую литературу. Читал с воодушевлением. Студенты других факультетов сбегали со своих занятий, чтобы послушать его. В аудитории мест не хватало, и они толпились в коридоре, сидели на лестничных ступеньках. Он был очень требовательный, и получить, пятёрку, было не просто.

Закончился первый учебный год, и Катя уехала на лето к родителям.

- Как я смогла целый год прожить без вас? – искренне не понимала она. – Наверное, потому, что приходилось много заниматься.

С Шуркой они встречались каждый день. Бродили по лесу, катались на лодке. Он всё время порывался ей что-то сказать, но так и не решился.

Через неделю после питерской жизни в родном селе Кате стало скучно и однообразно, и только занятость - надо было прочитать очень много литературы - спасала её. Да и помощь по дому не оставляла времени для размышлений.

Осенью она вернулась в университет, и сразу же весь курс отправили на уборку картошки. Шли бесконечные дожди. Вечерами собирались в холодном помещении, бывшем свинарнике. Устраивали танцы, пели. Их руководитель сильно простудился, и пришлось ему вернуться в город. Вместо него приехал Владимир Александрович. Его уважали и немного побаивались. Но зато вечера стали очень интересными. Он всегда предлагал какую-нибудь дискуссию. Его слушали взахлёб, задавали вопросы. После тяжёлых и непривычных полевых работ, вечера стали для студентов отрадой. Благодаря этому три недели колхозной жизни пролетели незаметно.

Активное участие в обсуждениях принимала Катя. Она вообще была склонна к дискуссиям, задавала непростые вопросы, и постепенно между ней и Владимиром Александровичем завязались дружеские отношения. Ей не хотелось возвращаться на занятия. Между тем учебный год продолжался. Катя сразу почувствовала, что ей не хватает бесед с Владимиром Александровичем. Его лекции начинались только со следующей недели.

Как-то она встретила его в коридоре, поздоровалась. Он машинально кивнул. Катя прошла дальше.

- Катя Кудрявцева! – вдруг услышала она. Катя приостановилась. Он подошёл к ней.

- Мы давно с Вами не дискутировали, а у меня есть интереснейшая тема.

- Какая же? - вся, зардевшись, - спросила она.

- Достоевский и детектив!

- Но я никогда не интересовалась детективами.

- Вот и напрасно, я готов Вам доказать, что хорошо написанный детектив, - это тоже художественное произведение. Давайте мы с Вами продолжим разговор в другое время, а сейчас, извините, я опаздываю на лекцию. Вы можете быть в субботу в 11 часов утра у Ростральных колонн?

- Да, конечно, - смущённо промямлила она.

- Тогда жду Вас.

И он ушёл, озадачив Катю. Она не могла опомниться от радости. Она прибежала в общежитие одухотворённая. Глаза блестели, голова кружилась от сильного волнения.

- Катька! Что с тобой происходит? - вскрикнула её подруга Нина.

- Да ничего! А что такое? - ответила она неровным голосом.

- Да ты вся сияешь! Письмо из дома с предложением

от своего Шурки? Угадала?

- Да нет! Просто шла пешком. Погода хорошая. После целого дня в библиотеке я выскочила, как птичка из клетки, - уже спокойно сказала Катя, взяв себя в руки.

А как хотелось поделиться! Да нельзя! – буду выглядеть смешной, - подумала Катя.

- Пойдём в субботу в филармонию. Там второй концерт Шопена.

Нина окончила музыкальное училище в Горьком и старалась приобщить своих подруг к музыке. Катя музыку любила и согласилась с удовольствием.

- Когда начало концерта?

- В 8 вечера.

- Договорились.

- Вот и чудесно. С утра погуляем по городу. Погода хорошая. Где-нибудь перекусим.

- С утра не получится. – Неуверенно сказала Катя. – Я хотела бы поработать в Публичной библиотеке, - солгала она. - Давай встретимся полвосьмого прямо у входа.

-Ты что будешь весь день в библиотеке? Вот сумасшедшая!

- Я так решила,- сказала Катя настойчиво, дав понять, что уговаривать бесполезно.

Накануне она плохо спала, всё думала, а вдруг ляпнет что-нибудь не то и упадёт в его глазах. Ей было не по себе.

Катя пришла на место встречи взволнованная. Увидев Владимира, совсем растерялась.

«О чём с ним говорить»?

- Как я рад, что Вы пришли, - бросился ей навстречу он. Она его едва узнала. Привыкла видеть в костюме с галстуком, а тут в джинсах и в спортивной рубашке.

«Сейчас начнёт разговор на не интересующую меня тему», - подумала она.

Но он о Достоевском не сказал ни слова. Всё время говорил о городе.

Они долго гуляли. Время близилось к вечеру.

- Как быстро летит время! Не пойти ли нам пообедать? Он пригласил её в кафе. Во время ужина Владимир опять увлечённо рассказывал, а Катя восхищалась его эрудицией. Но вдруг его лицо сделалось печальным. Он на минуту задумался и тихо сказал:

- А ведь я был женат. Когда мне было 22 года, я женился. Девушка была красивая и умная. Мы вместе учились. Но вскоре выяснилось, что она меня не любит. Её интересовало положение моих родителей. Мой отец был профессором, читал лекции по истории в Академии образования на северо-западном отделении, мама преподавала музыку в музыкальном училище. Я так был удручён! Прийти в себя мне помогли родители… Ну, это вам не интересно. Зачем я вам рассказал? Сам не знаю. Вы единственная с кем я

поделился.

Часы пробили 7.

- Я иду сегодня с Ниной Михайловой в большой зал филармонии на второй концерт Шопена.

Она никогда не говорила «Иду на Темерканова или какого-нибудь известного музыканта, Для неё важнее был не исполнитель, а композитор.

- Жаль, я думал пройтись с Вами по вечернему Петербургу. Жаль! Ну, я вас провожу до улицы Бродского. Спасибо за терпение. Я вам не наскучил своей исповедью?

- Что вы! Мне было очень интересно. Спасибо за доверие.

Расставаясь, он поцеловал её руку. Катя очень сожалела, что согласилась идти с Ниной в филармонию. На второй части концерта она не смогла сдержать слёз.

Началась зимняя сессия.

С Владимиром они почти не встречались. Только на лекциях.

Приходилось заниматься очень много. Материал был сложный. Катя сдала всё на отлично. Тем не менее, на неё напала гнетущая тоска. Пустота. Что делать? Идти никуда не хотелось. Уезжать тем более.

- Катя, идёшь сегодня на вечер? – спросил Алёша из её группы.

- Да что-то не хочется.

- А куда тебе хочется? - не отставал он.

- Никуда. Спать.

- Ну, тогда пока. Ты как будто не рада тому, что сдала всю сессию на отлично. Выглядишь какой-то кислой.

- Устала. Безумно устала.

- Ну, вот бы и отдохнула.

- Да нет настроения.

- Аппетит приходит во время еды. Как хочешь. Если передумаешь, позвони, - и он записал на клочке бумаги номер своего телефона.

- Спасибо. Желаю хорошо провести время.

- С тобой было бы лучше.

«Какой настырный. Неужели не понимает, что я не хочу идти с ним».

Днём она зашла в университетскую библиотеку отдать учебники, которыми пользовалась во время экзаменов.

- Катя! – услышала она знакомый голос, вздрогнула, оглянулась.

Да, это был он:

- Завтра я еду на лыжах в Кавголово. Не хотите присоединиться?

- Конечно, - не скрывая радости, согласилась она.

Назавтра она прибежала на Финляндский вокзала с опозданием. Раскрасневшаяся, волосы выбились из-под красного берета, в синем спортивном костюме с лыжами за плечами.

- Извините за опоздание. Так получилось.

Он смотрел на неё с восхищением.

- Как же ты хороша!

Она перестала смущаться, почувствовала уверенность в себе.

Эта была незабываемая поездка. А Катя думала, что он о ней забыл.

«Нет, совсем не забыл», - отметила она.

- Столько дел! Принимать экзамены, заканчивать книгу. Совсем нет времени. Никак не мог вырваться, но думал о тебе постоянно.

Он не заметил, как перешёл на ты. Она его поддержала.

- Я так боялась, что ты рассердишься.

- За что? Опоздание? Это пустяки.

Катя съезжала с высоких гор не хуже Владимира.

- Как хорошо после такого напряжения разрядиться!

После этой поездки он уже не казался ей таким недосягаемым. В обычной беседе он был прост и понятен.

- Как тебе нравится учиться?

- Очень нравится, если бы ещё хватало на всё времени.

- Поехали завтра опять, пока погода позволяет – надо пользоваться моментом.

Целую неделю они ездили в Кавголово. Это был настоящий отдых и замечательное время. Они рассказывали друг другу о себе. Владимир поразился, когда узнал об её семье.

-Не обижайся, но при таком воспитании и такая эрудиция? Удивительно!

- Просто я старалась быть подальше от скучного быта и в свободное время читала. Память у меня хорошая, анализировать я любила.

- Я сразу обратил на это внимание.

В конце года Владимир Александрович закончил чтение лекций на их факультете. Катя очень расстроилась, решила, что на этом их встречи прекратятся. Они стали видеться очень редко. Но перед самыми летними каникулами он подошёл к ней.

- Какие у тебя планы на лето?

- Я уезжаю к себе. Мама очень просила приехать. Сестрёнки подросли. Надо с ними пообщаться. Они ничем не интересуются, кроме танцев. Ничего не читают. Полная противоположность мне. А ты, что собираешься делать?

- Один месяц я проведу в Англии. Поживу в Лондоне у приятеля- переводчика. В прошлом году он перевёл на английский мой труд о Бабеле.

Они расстались тепло, но без всяких дальнейших планов.

Катя решила, что между ними дружба и никаких надежд на более глубокие отношения нет. А она уже страдала, постоянно о нём думала.

«Ну, что же! Хотя бы так. Лучше, чем ничего».

С этими грустными мыслями она уехала к себе.

«Не понимаю, - размышляла Катя -. Мне кажется, что я ему нравлюсь, но он не делает никаких шагов к сближению. И в тоже время, я чувствую, что это не просто дружба».

Летом она была рассеяна, ни с кем не хотела видеться, даже с Шуркой. А он неотступно её приглашал то на танцы, то по грибы. Она ссылалась на чрезмерную занятость. Она действительна была занята. Много уделяла времени сёстрам. Кое-что удалось добиться.

Как-то Шурка зашёл к ней.

- Катя нам надо объясниться. Так продолжаться больше не может. Ведь мы любили друг друга.

- Мы были детьми. И не знали, что такое любовь. Прости, Шура, но мне кажется, что я влюбилась по-настоящему и очень страдаю. Я не хочу тебя обманывать. Предлагаю дружбу.

- Дружбу? Какую дружбу, ведь у нас была любовь.

- Это было детство, пойми. И ничего похожего на то, что со мной происходит сейчас. Прости.

Он выскочил во двор. С тех пор они больше не виделись. Скоро она узнала, что он завербовался на всё лето в геологическую партию.

- Ну, что же ты так с Шурой? – переживала мать. – Ты разлюбила его?

- Мамочка, ведь это была дружба. А сейчас у меня завязались серьёзные отношения с доцентом. Во что это выльется, пока не знаю.

И Катя рассказала ей о Владимире Александровиче.

Мать вдруг опечалилась, но ничего не сказала.

В конце августа Катя вернулась в Петербург. На этот раз осень её потрясла. Какая красота, хотя и унылая. Золотые листья кружились в воздухе. Заходящее солнце отражалось в Неве.

«Я никогда раньше этого не замечала!» Осень усугубляла её грусть. И в то же время она радовалась, предвкушая встречу с Владимиром.

«А вдруг забыл? У него было столько ярких впечатлений»,

Но к её удивлению он в первый же день занятий разыскал её в библиотеке.

- Катя, я так скучал! А ты? - и, не дожидаясь ответа;

- Мы не должны так надолго расставаться.

На следующий день они долго гуляли после занятий по городу. В воскресенье поехали в Павловск. Там осень особенно хороша.

«Люблю я пышное природы увяданье

В багрец и золото одетые леса» - вспомнила Катя.

- Про осень писали многие поэты. Послушай:

«Грустно. Осень пирует,

Осень развесила красные ткани,

Ликует…

- Ветер - как стон запоздалых рыданий».

Листья шуршат и, взлетая, танцуют, - продолжила Катя.

- Ты знаешь Ходасевича? – восхищённо воскликнул он.

- Кое- что знаю, - обиженно ответила Катя.

Они вспоминали стихи про осень и не заметили, как начал моросить дождь. Зонтов у них не было. Они побежали к вокзалу. Дождь усиливался, и они промокли до нитки. Мокрые, но счастливые, они с трудом поймали на Витебском вокзале такси. Владимир довёз Катю до общежития, сказал: «до встречи» и поехал домой.

«И когда же встреча? – расстроилась она. - Как было хорошо!»

Они опять долго не виделись. Только спустя месяц Владимир пригласил Катю в филармонию на седьмую симфонию Прокофьева. Дирижировал Гергиев .

Музыка её настолько тронула, что Катя плакала в течение всей симфонии. Она была далека от реальности. Гром аплодисментов не вернул её к действительности. И только, когда дирижёр в последний раз вскинул дирижёрскую палочку, она очнулась, стояла молча, не аплодировала.

- Я не хотел ни о чём тебя спрашивать во время концерта. Но почему ты плакала? Ведь эта симфония выражает свет, любовь и радость. И если в ней и появляются тени, то о них можно сказать словами Пушкина. «Мне грустно и легко, печаль моя светла». А Шостакович сказал: «Слушая её, становится гораздо легче и веселее жить».

Провожая Катю, он впервые её поцеловал.

Прошёл месяц, а они опять не виделись. Только, случайно встретившись в коридоре, бегло кивнут, и разбегутся каждый в свою аудиторию.

Незадолго до сессии, Владимир разыскал её в библиотеке.

- Катя! Через два дня в Эрмитаже открывается выставка Поля Гогена. Картины из разных частных коллекций. Ты не хотела бы пойти? У Моэма есть роман «Луна и грош» о жизни Гогена. В сорок лет он пренебрёг своим положением в обществе, своей семьёй и уехал на Таити. Всю оставшуюся жизнь он рисовал таитянок и даже женился на таитянке.

- Хотела бы. Это меня тоже интересует.

- Мне не столько нравится он, как художник, сколько интересен как личность.

- Согласна, - подтвердила она.

Выставка была большая и достаточно интересная.

- Мне тоже иногда хочется бросить всё и уехать куда-нибудь на Таити или ещё в какую-нибудь экзотическую страну, сказал он.

- А мне хочется во Францию, Италию…

- Мне посчастливилось побывать и в Париже, и в Риме, и даже в Милане… Родители устроили туристическую поездку как раз тогда, когда произошёл разрыв с женой, и у меня была депрессия…

Посмотрим да Винчи? Я всегда иду смотреть его единственные две картины в нашем Эрмитаже: «Мадонна Бенуа» и «Мадонна Лита». Они имеют общую тему; материнство. Это прелестные земные женские образы. Леонардо да Винчи отказался от традиционного изображения мадонн.

Они направились в зал.

- Милан я посетил с родителями. Была страшная жара, и мы простояли 2 часа в очереди, чтобы в трапезной монастыря при церкви Санта Мария делле Грацие посмотреть фреску Леонардо да Винчи «Тайная вечеря». Он её долго писал по заказу. Он использовал необычную технику, которая оказалась неудачной. Он писал её не маслом, а темперой, и вскоре фреска потемнела. Она не выдержала влажности. Её много раз реставрировали. Считается, что после реставрации она не стала такой, какой её создал художник, и всё-таки красота удивляет и волнует.

По дороге в общежитие, Владимир рассказал о своей семье.

- Мне было полгода, когда меня усыновили. Я тогда находился в детском доме. Моей матери едва исполнилось 17. Она была очень красива, и кто-то её соблазнил. Родители отправили её к тётке в Псков, там она и родила. Её заставили от меня отказаться и отдать в детский дом.

Узнал я об этом только в 22 года. Пытался разыскать мать, но тщетно. Когда я почувствовал, как переживает отец, свою мать я больше не искал. Приёмных родителей я очень люблю, они мне дали всё. А ты? расскажи о себе?

- Рассказывать особенно нечего. Я старший ребёнок в семье, есть ещё две сестрёнки. Жизнь была нелёгкой. Отец всю жизнь, сколько я его помню, пьёт. Мама трудится и дома и в своей конторе. Она бухгалтер. Я была всегда отличницей, и мечтала уехать в Петербург учиться. Несмотря на трудности, родители не возражали, а остальное, ты знаешь.

Этот день их очень сблизил. Они стали встречаться чаще. Вскоре он пригласил её к себе домой. Мать Владимира поразилась их удивительному сходству.

- Вы так похожи, как будто бы брат и сестра!

Но чем-то отцу она не понравилась, и он стал убеждать сына подумать, прежде, чем сделать такой серьёзный шаг.

«Странно», думал Владимир. Что могло в ней не понравиться?! Умна, красива, да, немного простовата, но это не такой крупный недостаток». И вопреки всему он сделал ей предложение. Они решили пожениться осенью.

Обычно Катя уезжала домой на летние каникулы. На этот раз он убедил её остаться.

- Родители уезжают летом на дачу. Мы могли бы встречаться у меня.

- Но я не могу, меня ждут с нетерпением дома.

- Тогда предлагаю компромисс. Июль мы проводим у меня, в августе едем к твоим родителям. Я останусь с вами на неделю. Мы попросим родительского благословения. Ты же остаёшься до конца каникул.

Наступил июль. Родители Владимира уехали. Четырёхкомнатная квартира в центре города оказалась в их распоряжении.

Когда Катя позвонила в дверь к Владимиру, у неё дрожали коленки. Он открыл, заключил её в объятия и не выпускал до следующего утра.

Проснулись они счастливые.

- А ведь я мог тебя и не заметить. Спасибо колхозным вечерам. Ведь никто так не слушал меня, как ты. Никто не задавал мне таких глубоких, оригинальных вопросов.

- Но почему мы так редко встречались?

- Я должен был закончить свою книгу о Достоевском и старался больше ни о чём не думать, хотя мысли о тебе посещали часто. Ну, теперь мы вместе и это счастье.

Она приезжала к нему ежедневно, возвращалась в общежитие обогащённой новыми чувствами. Раньше она о таком только читала в книгах.

- Катя, зачем ты каждый день уезжаешь? – сказал однажды Владимир. - Ведь ты можешь оставаться у меня.

Она не возражала. Это был воистину медовый месяц. Они из дома почти не выходили.

Пришло время, уезжать к родителям. Она решила ехать одна.

Дома Катя рассказала, что собирается замуж, показала фотографии будущего мужа и рассказала подробности из его жизни.

- Боже! – воскликнула мать, а про себя подумала «одно лицо с Александром Михайловичем. Это он! Всё сходится. Сомнений нет».

Она с трудом взяла себя в руки, успокоилась, но всю ночь проплакала.

«Что делать? Что теперь делать?» - казнила она себя.

Отец молчал.

Утром она пыталась убедить Катю расстаться с Владимиром:

- Не ровня ты ему, Катюша. Наиграется и бросит.

- Он не такой, у нас очень много общего, - обиделась Катя. - Мамочка ты должна радоваться. Что с тобой?

Днём они пошли с матерью в лес за ягодами, и здесь мать поведала Кате историю своей жизни.

- Я жила с родителями под Ленинградом, в Тарховке. У нас был дом. Летом мы сдавали нижний этаж дачникам. Когда мне было девять лет, у нас сняла дачу интеллигентная семья из Ленинграда. Им так понравилось, что они стали приезжать ежегодно. И мы к ним привыкли. Александр Михайлович был историком, его жена музыкантом. Детей у них не было. Когда мне исполнилось 15, я очень изменилась, похорошела.

- Дочка-то красавица, - сказали они моей матери. - За ней нужен глаз да глаз.

- Ну, она у нас спокойная. Всё дома сидит, только ходит по грибы, да по ягоды.

- Я и вправду была тогда очень хороша собой.

- Ты и сейчас красивая, мамочка.

- Я им показывала дорогу в лес. Как-то его жена уехала на несколько дней в город, родители были на работе. Мама работала уборщицей в санатории в Разливе, а отец механиком там же. Я оставалась дома. Александр Михайлович пригласил меня на чай. Мы разговорились. Он мне вообще нравился. Он объяснился мне в любви, сказал, что снимает дачу у нас только из-за меня. И между нами произошла любовь. Я плакала, он меня успокаивал и сказал, что никогда не бросит. С тех пор, как только уезжала его жена, мы были с ним. А жена в то лето уезжала часто, она принимала вступительные экзамены в музыкальной школе. Так прошёл август. Мы были счастливы, хотя он был на 14 лет старше. В конце августа они уехали, а в октябре я почувствовала, что беременна. Что делать? Я поехала в Ленинград и позвонила ему. Он устроил меня к знакомому доктору. Тот сказал, что делать аборт опасно, поздно. Я призналась матери, она рассказала отцу, и они меня отправили с проклятиями к маминой сестре в Псков. Там я родила мальчика. Мне было только 16 лет. От меня требовали назвать имя отца ребёнка, грозили отдать его под суд за растление малолетних. Но я так его любила, что не выдала. Тётка посоветовала отдать сына в детдом, в большой город. Я опять поехала в Ленинград, разыскала своего Сашу и всё ему рассказала. У него были большие связи, и он устроил мальчика в детдом, а потом они с женой его усыновили. Не знаю, рассказал ли он о своём грехе жене? Но он потребовал, чтобы я никогда не пыталась искать ребёнка. Я была молода, ребёнок мне был ни к чему. Я вскоре о нём забыла. Родители меня простили, и мы переехали на Урал Спустя годы до меня дошли слухи, что мальчика назвали Владимиром. Живёт он в интеллигентной семье, поступил в университет. Наревелась я тогда. Не то, чтобы скучала о нём, просто вспомнила свою загубленную жизнь. Уже была замужем за твоим отцом. Всю жизнь он упрекает меня, что вышла за него порченной, говорит, что по этому и пьёт. До сих пор не может простить, а уж если бы знал о ребёнке, вообще убил бы.

Катя сочувственно смотрела на мать. Она ещё не понимала, что это связано с Владимиром.

- Теперь тебе ясно, что ты должна с ним порвать.

И тут Катю осенило. Она побледнела и едва слышно прохрипела:

- Мамочка! Неужели он и есть твой сын. Мама! Ведь мы собираемся пожениться! У неё тряслись руки, разболелась голова. Катя стояла растерянная.

- Да дочка, виновата я перед тобой, что сразу же не сказала. Ведь когда в прошлый раз ты приезжала и рассказала о нём, у меня закралось подозрение. Но я не решилась с тобой поделиться, - говорила она всхлипывая.

Катя оцепенела. У неё вдруг появилась апатия ко всему. Выхода не было. Она обладала сильной воле, но вынести такой удар не могла.

- Мама, Мамочка! Что ты натворила!? Ты погубила мою жизнь! И она бросилась бежать, куда глаза глядят. А глядели они в сторону озера. Она вскочила в лодку, поплыла быстро, без оглядки по течению, и только собралась выпрыгнуть, как услышала счастливый гогот двух пролетающих гусей. Она запрокинула голову, проводила их взглядом и резко направила лодку против течения. Она ни о чём не думала, ей просто захотелось жить. Выйдя на берег, Катя долго сидела неподвижно, обняв колени. Только к вечеру она вернулась домой и, едва добравшись до кровати, уснула.

На утро Катя приняла окончательное и бесповоротное решение: никогда не возвращаться в Петербург.

9. Моя кошка

Говорят, что кошки не обладают интеллектом. Моя кошка полностью это опровергает. Её кличка Луси. Когда её называешь Луси, она медленно поднимается, и также, не спеша, подходит к тебе, вперивается своими пронзительными, просящими зелёнными глазами в ожидании получить награду. Но. Если вы ей скажите Люська, она гордо посмотрит на вас и равнодушно отвернётся

Так что вы не станете опровергать, что моя кошка необыкновенная. Она долго не могла ко мне привыкнуть, но вела себя весьма терпимо. Вскоре она освоилась, мы сблизились и я её стала называть по свойски. Люська. И вот именно тогда её поведение резко изменилось, из благородной кошки она превратилась в несносную проказницу.

Однажды, войдя в комнату, я обнаружила, что она вытащила из моей сумки кожаный кошелёк и стала выбрасывать из него бумажные деньги. Люська была строго наказана за воровство. Я так и представляла её Люська-воровка. Но у неё стали развиваться и другие пороки. Как-то я обнаружила, что она залезла с головой в корзину для мусора.

- А ну марш оттуда пригрозила я ей. Ноль внимания, она ещё больше погрузилась в корзинку. Я силой её вытащила, смотрю во рту у неё вата. Я вытащила вату, причём она очень сильно сопротивлялась. И прогнала её из комнаты. Что же случилось с ней, думала я. Это что-то новое и с этим уснула. На утро меня осенило. Ватой был прикрыта валерьянка в бутылке и, открыв её, я выбросила вату в корзину для мусора. Вот вам и разгадка!

Но повадки у Люськи тоже странные. То она бегает за мной с жалким мяуканьем и требует, чтобы я её гладила. Но стоит взять её на руки, как она с силой вырывается и по дороге нечаянно тебя цапнет.

Каждое утро Люська провожает меня, сидя у дверей и смотрит грустныфми глазами, зато вечером, когда я возвращаюсь, она крутится около меня мурлычит и урчит. А мои домочадцы говорят, что минут за 20 до моего прихода она прыгает радостно по комнате. Вот такая у меня Люська.

Мои дети, уезжая в отпуск, обычно привозят мне

свою кошку по кличке «Куки». Куки просто красавица. Пушистая, с белоснежной шерстью на животе и лапах. Спина серая с рыжими полосками. Морда наполовину рыжая и на фоне этой рыжести торчат огромные светло зелёные глаза. Правда, выражение глаз глуповатое. Моя кошка Говорят, что кошки не обладают интеллектом. Моя кошка полностью это опровергает. Её кличка Луси. Когда её называешь Луси, она медленно поднимается, и также, не спеша, подходит к тебе, вперивается своими пронзительными, просящими зелёнными глазами в ожидании получить награду. Но. Если вы ей скажите Люська, она гордо посмотрит на вас и равнодушно отвернётся

Так что вы не станете опровергать, что моя кошка необыкновенная. Она долго не могла ко мне привыкнуть, но вела себя весьма терпимо. Вскоре она освоилась, мы сблизились и я её стала называть по свойски. Люська. И вот именно тогда её поведение резко изменилось, из благородной кошки она превратилась в несносную проказницу.

Однажды, войдя в комнату, я обнаружила, что она вытащила из моей сумки кожаный кошелёк и стала выбрасывать из него бумажные деньги. Люська была строго наказана за воровство. Я так и представляла её Люська-воровка. Но у неё стали развиваться и другие пороки. Как-то я обнаружила, что она залезла с головой в корзину для мусора.

- А ну марш оттуда пригрозила я ей. Ноль внимания, она ещё больше погрузилась в корзинку. Я силой её вытащила, смотрю во рту у неё вата. Я вытащила вату, причём она очень сильно сопротивлялась. И прогнала её из комнаты. Что же случилось с ней, думала я. Это что-то новое и с этим уснула. На утро меня осенило. Ватой был прикрыта валерьянка в бутылке и, открыв её, я выбросила вату в корзину для мусора. Вот вам и разгадка!

Но повадки у Люськи тоже странные. То она бегает за мной с жалким мяуканьем и требует, чтобы я её гладила. Но стоит взять её на руки, как она с силой вырывается и по дороге нечаянно тебя цапнет.

Каждое утро Люська провожает меня, сидя у дверей и смотрит грустныфми глазами, зато вечером, когда я возвращаюсь, она крутится около меня мурлычит и урчит. А мои домочадцы говорят, что минут за 20 до моего прихода она прыгает радостно по комнате. Вот такая у меня Люська.

Мои дети, уезжая в отпуск, обычно привозят мне

свою кошку по кличке «Куки». Куки просто красавица. Пушистая, с белоснежной шерстью на животе и лапах. Спина серая с рыжими полосками. Морда наполовину рыжая и на фоне этой рыжести торчат огромные светло зелёные глаза. Правда, выражение глаз глуповатое. Моя кошка Люська тоже хороша собой, но до Куки ей далеко, зато взгляд её светло зелёных глаз умный и проницательный. Куки она встречает враждебно. С удовольствием её бы избила, но та в два раза больше, хотя и моложе на 8 лет. Люська с любопытством на неё смотрит и перекрывает ей доступ к еде и туалету. Сначала Куки терпела, с недовольством поглядывая на соперницу, но однажды как налетела на неё, зашипела, и они катались по полу, как два клубка, и уже после этого Люська её стала пускать всюду, правда следила за ней, не спуская глаз. Через неделю они усаживались на окно и любовно смотрели друг на друга. И это продолжалось бесконечно. О чём они думали, мне неизвестно. На третий день Куки подошла к Люське и поцеловала её. Та не сопротивлялась, после этого примирительного поцелуя, они уже ходили по квартире вместе. Куда одна, туда и другая.

Но идиллия кончилась. Вскоре дети приехали за своей Куки. По прежнему опыту ещё задолго до того, как дети заходят в квартиру, она прячется, и найти её невозможно. Поэтому я перед приездом детей, с трудом поймав Куки, загнала её в туалет. Она неистово мяукала. А Люська заорала драматическим голосом, что я перепугалась, не заболела ли она. Это был поистине кошачий дуэт. Потом Люська стала остервенело царапать дверь туалета. Просовывала лапы в щели, пыталась открыть дверь и, утомившись, уселась возле туалета. Она смотрела на меня то умоляюще, то требовательно. Так она просидела целый час, пока внук ни забрал Куки домой. После чего Люська долго не могла успокоиться, бегала из одной комнаты в другую. Пришлось дать ей для утешения внеочередную куриную лапку. Только тогда она про Куки забыла. Вот и ответьте теперь: есть ли у кошек сердце?

10. Случай в племенном совхозе

В совхозе в Узбекистане было две фермы. Одна в низине, где выращивался корм для скота, другая на возвышенности, где обитал скот. Эвакуировался со своей семьёй в те края парень из Киева. Он закончил курсы трактористов и поставили его качать воду с помощью трактора в цистерну, а из цистерны на возвышенность для того, чтобы поить коров. Сначала в цистерну, потом из цистерны прямо к коровам. Местность была неровная. Парень хорошо приспособился к этой работе, и все были довольны, и начальники и коровы. В тот день была дикая жара, и к тому же его схватила резкая зубная боль, которая привела его в не вменяемое состояние. Что делать? Он бросил работу и помчался к зубному за пять километров. Коровы остались без воды и подняли вой на всю деревню. Прибежала доярка.

- Ой! Коровы околевают. Завтра никакого удоя не будет. Побежала доярка к председателю совхоза жаловаться.

- Что делать? Беда. Тракторист куда-то девался. Не можем найти его.

- Найти немедленно и наказать, - приказал председатель. – Никто не знает, где он.

- Вредительство! – орал председатель. – Найти его и посадить в тюрьму.

Искали его везде. Случайно зашёл в кабинет к зубному врачу житель совхоза.

- Ты что здесь отсиживаешься? Тебя весь совхоз ищет. У нас коровы околевают от жажды, а он…

- Ишь! Рассиживается в кресле, когда коровы из-за него подыхают!

Позвонил совхозник срочно в милицию. Прибежал милиционер.

- Ах! Вот ты где?! Ну! Подожди у меня.

Милиционер потащил парня в отделение.

Узнали об этом и родители мальчика. Мать с сестрой прибежали его спасать в отделение, и, громко плача в два голоса, стали причитать:

- Отпустите ребёнка. Он не виноват. У него разболелся зуб.

У дежурного раскалывалась голова от их крика.

- Сейчас приведу, - и скрылся в глубине.

Вскоре он появился:

- Никакого ребёнка здесь нет.

- Да как же пошли мы вам покажем.

Они вошли в глубину помещения:

- Так вот же мой сыночек, - разрыдалась мать и бросилась к нему.

- Так какой же это ребёнок. Это взрослый мужик, - возмущённо завопил милиционер. Сколько лет-то тебе.

- Семнадцать, - смутился парень.

- Ну! Давай, ребёнок, вали к своей мамке и впредь не убегай с работы. А не то посажу!

11. Неожиданные друзья

НЕОЖИДАННЫЕ ДРУЗЬЯ

На стадионе, где я занимаюсь утренней гимнастикой, пасётся стадо гусей. Спортсмены очень этим не довольны.

– На беговых дорожках помёт, – говорят они.

– Да, это правда, но где-нибудь гусям надо кормиться. А здесь для них пастбище, травка зеленеет круглый год, – защищала я птиц.

Как видно, гуси меня услышали и оценили, и однажды произошёл такой случай.

Представьте раннее зимнее утро. Начинает светать. На стадионе ни души. Мне было немного жутковато. Но я не отказалась от своей пешеходной «пробежки». Вдруг из леса на дорожку выскочил странный субъект, совсем не похожий на спортсмена. Какой-то развевающийся балахон и длинные растрёпанные волосы. Он быстро шёл, размахивая руками, навстречу мне. Я перешла на другую полосу. Он тут же перешёл тоже. Я – на следующую, самую крайнюю, и он тоже.

Это происходило настолько молниеносно, что я не успела опомниться, как субъект оказался в пяти шагах от меня. О, ужас!

Я побежала на зелёный газон, в самую гущу пернатых. Я всегда их опасалась, но здесь решила: «Пусть уж лучше они! Авось пощадят». Мужчина в балахоне бросился за мной. И тут произошло неслыханное. Гуси расступились передо мной и, когда я оказалась в середине стаи, окружили меня плотным кольцом, перестали щипать траву, вытянули шеи и громко загоготали. Он попытался подойти к ним. Не тут-то было! Гуси разом повернули шеи в его сторону и загоготали ещё громче.

От изумления я не могла пошевелиться.

В этот момент на стадионе появились двое в спортивных костюмах и, похоже, сразу поняли ситуацию. Они закричали и замахали руками. Странный субъект правильно отреагировал: быстрыми шагами поспешил в сторону леса и исчез в зарослях. А мои спасители расступились и выпустили меня из окружения.

С тех пор я хожу на стадион с угощением для моих пернатых друзей.

12. Ночной визит

НОЧНОЙ ВИЗИТ

Настойчивый звонок в дверь разбудил их ни свет ни заря. Анна взглянула на часы, было около четырёх. Звонок в дверь повторился.

– Который час? – спросил у жены Алек­сей.

– Да четырёх нет. Хулиганы, наверное. Ложись.

И снова звонок повторился, но уже не такой зловещий.

– Кого принесло? Чего надо? – грубо спросил Алексей.

– Да не бойтесь! Откройте же! Сейчас всё объясню.

– Не впускай никого! – загородив дорогу мужу, закричала Анна.

– Анна Николаевна! Откройте, это я, Мишка Косолапый! Помните?

– Кто? – не поняла она.

Но Алексей уже отворял дверь. Огромный букет роз перекрыл лицо вошедшего.

– Извините, что разбудил, сейчас всё расскажу. У меня совсем не остаётся времени. Мой поезд отправляется через полтора часа, в полшестого. Я должен прибыть в часть вовремя. Мы с женой месяц отдыхали в санатории под Киевом, а вчера вечером на прощанье посидели с одним парнем. Раз­говорились. Я рассказал, что детдомовский, как оказался там, не знаю. «А из каких краёв будешь?» – спросил парень. «Тоже не знаю». И тогда он поведал мне историю, рассказанную его отцом. В их городе Боярке во время войны одна молодая женщина с двумя детьми...

Анна медленно стала приседать.

– Что с вами? – встревожился парень.

Алексей подхватил Анну, потерявшую на мгновенье сознание.

...Она всё вспомнила. Двадцать пять лет назад немцы вошли в их город. Евреям приказали собрать узелки и явиться на площадь. На четвёртом этаже жила молодая еврейская семья. Мальчику было всего четыре месяца. Родители собрали пожитки, взяли ребёночка и позвонили в дверь Анны.

– Возьмёшь? – взмолилась молодая женщина. – Пожалей дитя невинное. Чувствую, что на нехорошее дело повезут нас.

Анна заколебалась. У самой двое: старшему три, а младшенькой два годика. Муж на фронте. И так прокормиться – проблема. А как узнают соседи?!

– Ну куда же мне третьего! Посмотри, как я живу! – неуверенно сказала Анна.

– Возьми, пожалуйста. Ему всё лучше, чем с нами-то. Ведь жалко.

И Анна взяла. Женщина протянула ей мешочек с драгоценностями, бутылочку сцеженного молока и, закрыв багровое от слёз лицо ладонью, сгорбившись, ушла. Муж последовал за ней. Судьба их постигла та же, что и всех в те времена.

– Я привезла вам братика, – солгала она детям. – Он жил у бабушки в деревне, а теперь будет жить с нами. Только никому ни слова, а то его у нас украдут. Ведь он ещё совсем маленький!

– Ой! – обрадовались дети. – Мы никому не расскажем.

«Но что делать с ребёночком, когда проснётся? Ведь заорёт, соседи донесут и что тогда?»

Мальчик, однако, оказался на редкость спокойным. По ночам не плакал, только днём, когда хотел есть. Дети полюбили его и играли с ним как с куклой. Они называли его «Мишка Косолапый». Жил он в шкафу. Анна про­сверлила несколько отверстий, чтоб не задохнулся. Когда он плакал, у соседей не было слышно – одежда, висевшая в шкафу, поглощала звук. Она сама это проверила. Когда ребёнок заплакал, специально зашла к соседке одолжить соль. Не услышала ни единого звука.

Так проходили дни, недели, месяцы. «Сколько ещё продержимся? – думала Анна. – Продукты кончаются». Молоко удавалось выменять на рынке на драгоценности, оставленные несчастной матерью. Своим детям она пекла лепёшки из овсянки. «А как овсянка кончится, детей нечем будет кормить». Однажды девочка выскочила на площадку и, увидев соседку, говорит:

– А у меня в шкафу живёт Мишка Косолапый!

Анна похолодела:

– Простудишься, болтушка! – И, схватив её за руки, увела в комнату.

– Пусти, мама! Хочу Мишку показать тёте, – протестовала девочка.

– Никому не говори про Мишку, а то его отберут у тебя.

Девочка заплакала:

– Не отда-а-ам, не отда-а-ам.

– Тогда молчи.

К счастью соседка поняла, что речь идёт об игрушке, и так ничего и не спросила.

Прошло два несказанно тяжёлых голодных года. Но вот город освободили от немцев. Ребёнку было уже два с половиной, и Анна рассказала соседям, что скрывала у себя еврейского мальчика. В сорок третьем вернулся Алексей без правой руки.

– А это кто такой?! – ужаснулся он, увидев малыша.

Мальчик был очень маленький, худенький и выглядел на полтора года.

– Соседку Софу помнишь, с четвёртого этажа? Чёрненькая такая маленькая, евреечка. Муж её костюмы мужские шил.

– Не помню, –хмуро отозвался Алексей.

И Анна рассказала ему о своём опасном подвиге. Он внимательно присматривался к ребёнку, потом к ней. С его лица не сходило хмурое выражение. Наконец он отвернулся и вышел из комнаты. Анна бросилась за ним.

– Что с тобой, Алёша? Ты так переменился! Нашёл другую на фронте? – допытывалась она.

– Это ты нашла другого. Мальчишка – твой сын, похож на тебя. Говори, от кого!

Анна опешила. Такого она совсем не ожидала. Она сначала не поняла, что муж имеет в виду.

– Я же уже сказала!

– Да не хочу слушать твою ложь!

– Почему ты мне не веришь? Ведь у нас была любовь, ты только вспомни!

– Вот то-то что была!

– А сейчас нет? Разлюбил? – грустно спросила Анна.

Он с укоризной посмотрел на неё.

– Оставь меня в покое, – и вышел.

Потом он вдруг угомонился. Казалось, жизнь налаживается. Однако ссоры время от времени возникали, и тогда Алексей уходил из дома к приятелям и возвращался нетрезвым. Однажды, подвыпивший приятель заметил:

– Ты вот своей веришь? А ведь говорят, что к ней часто заходил немецкий офицер.

– Ты, что такое говоришь-то? Быть того не может!

– Да вот спроси у Петровича, это он мне сказал. Петрович! Подойди- ка, – крикнул он грузному пожилому мужчине.

Петрович медленно приблизился.

– Ну, чего тебе?

– Да вот скажи Алексею, как его жена во время оккупации раз­влекалась.

– Ну, чего, сам видел, как немец к Анне заходил. Но с животом её не видел. Скрывала, видно. А зачем он ещё заходил? Ясное дело...

Немец и вправду заходил несколько раз к Анне. Он узнавал, нельзя ли разместить солдат в её квартире. Но у неё было две коморки, бедность, шумные дети, и он отстал. А вот Петрович пару раз заходил с другой целью, да она прогнала его. «Я тебе это запомню», – зло сказал он тогда.

И запомнил. Он-то и распустил слух об Анне... Как ни больно было слышать Алексею такое, но он стал защищать жену:

– Ты что такое мелешь? Поганец! Да я тебе... – И, размахнувшись, разбил нос Петровичу.

Приятели быстро растащили их и отвели до­мой упиравшегося Алексея.

С тех пор у Алексея сомнений не было. Жизнь разрушилась. Каждый день Анна приходила на работу с опухшими от слёз глазами.

– Признайся лучше, – не успокаивался он. – Покайся! Тогда, может, и прощу.

– Да верна я тебе была все годы! Не мой это ребёнок. Ему два с половиной года, он родился ещё за четыре месяца до войны. Неужели не помнишь эту семью? Ну жаль мне стало ребёночка, вот и приютила. Ведь я человек.

– И ничто человеческое тебе не чуждо, – съязвил он.

Отчуждение росло. Мишку Косолапого Алексей просто игнорировал. И однажды во время очередного скандала Анна не выдержала:

– Я так жить больше не могу. Не веришь – тогда уходи, но не мучь меня и детей.

Он молча собрал вещи и переехал к матери.

Вскоре вернулся после ранения его старый друг. Алексей поведал ему о своей беде.

– Знаешь, – сказал тот, – это на Анну не похоже. Люди могли её и оговорить. Так часто бывает. – И, подумав, прибавил: – Я как-то читал притчу про царя Соломона, как он определил настоящую мать ребёнка. Попробуй предложить ей сдать малыша в детский дом. Если отдаст, значит, не её ребёнок. Если нет – значит, всё-таки её.

На другой день Алексей явился к Анне.

– Надо поговорить.

– Говори.

– Отдай мальчишку в детдом. Тогда поверю, что не твой.

– Но как же это! Жалко ребёнка. И так без родителей растёт. Да и я к нему уже привыкла, и дети полюбили его. Считают братиком.

– Значит, он и есть братик. – С этими словами муж повернулся и вышел прочь.

Анне было о чём задуматься. Ведь росли двое своих. Тяжело детям без отца. Как поднимать их одной? Да и мужа она тоже любила. «Хоть и очень жалко ребёнка, он стал как свой. А оставить родных детей без отца? Не знаю, что и хуже». И она решилась. С болью оторвала мальчика от своего сердца, другого выхода не было.

– Я отдам. Но ты обещай, что никогда больше меня упрекать не будешь и забудешь про эту история.

– Согласен. Но и ты моё условие выполни: никогда к нему не будешь ездить!

Через неделю Анна поехала в Киев оформлять ребёнка в детдом. Это было нелегко, так как документов у него никаких не было. Архивы были спалены немцами дотла. Пробыв в Киеве десять дней, она всё оформила, оставила мальчика и уехала домой.

Детям сказала, что отвезла его в деревню к бабушке. Первое время они о нём спрашивали, а потом и забыли. Семья переехала в город Не­жин. Алексей сдержал слово. Жизнь постепенно налаживалась.

С тех пор прошло двадцать пять лет, и вот...

– Вы спасли мне жизнь, – продолжал парень, когда она очнулась. – И я решил немедленно ехать к вам.

– Какой же ты стал большой, похож на мать, такой же носатенький.

– А я только хотел спросить, зачем вы меня в детдом тогда отдали. Кормить было нечем?

Алексей виновато посмотрел на него.

– У тебя ещё есть время? Пойдём, выпьем, да поговорим по-мужски.

Они расположились на кухне. Анна накрыла им стол и ушла к себе. «Пусть посидят одни».

– Ты умный, всё поймёшь. Это моя вина. Вернулся я с фронта без руки. Смотрю, чужое дитя. Ну, объяснила мне жена, сначала поверил, а потом «добрые люди» стали болтать и свидетелей призвали. Любой сойдёт с ума. Ну, вот велел я ей выбирать между мною и тобою. Она и выбрала. А чтобы соседи не напоминали каждый раз, переехали мы в другой город. Ты уж прости нас. Видел я, как она переживает, но ничего не мог с собой поделать. Вот такая получилась история, – вздохнул он. – Ну а как ты? Расскажи. Анюта, иди к нам.

– Я помню себя рано. Сначала звали меня Мишкой Косолапым. Долго звали так. Я был серьёзным и редко участвовал в мальчишеских шалостях. За это меня прозвали «Чужой». С первого класса учился отлично. Как-то в четвёртом классе позвала меня в кабинет директриса и говорит: «Хватит тебе быть косолапым, будешь теперь Марком Найдёновым».

С этим именем и живу. Школу я окончил с золотой медалью, и отправили меня в военно-морское училище. Вот и служу уже два года. Недавно же­нился, детей пока нет. Дали нам с женой путёвку в санаторий на месяц. А там мой знакомый в последний день и рассказал мне историю. Всё сходилось. Он позвонил отцу в Боярку и узнал ваш адрес в Нежине. Я не выдержал и решил, во что бы то ни стало заехать по дороге к вам, благо поезд делал остановку в Нежине, но ночью. Жена не захотела беспокоить вас и осталась ждать меня на вокзале. Хочу знать правду. Ещё со школьных лет я пытался узнать, как попал в детдом. Кто мои родители? Да не удавалось. Только старая нянечка как-то рассказала: приехала молодая красивая женщина и оставила меня. А потом долго плакала у неё на плече, но объяснять ничего не пожелала.

Анна и сейчас непрерывно утирала слёзы. Алексей нахмурился и молча слушал. Видно, сильно чувствовал свою вину. Только сейчас он по-настоящему поверил, что был не прав в своих подозрениях, а так где-то в глубине скребло, хотя Анну больше не упрекал, как и обещал.

Марк посмотрел на часы.

– Ну, мне пора. Простите за ночное вторжение. Теперь я всё понял. Спасибо, Анна Николаевна. Вы спасли мне жизнь.

Они расцеловались.

– Приезжай с женой, – пригласил Алексей.

– Обязательно, – ответил Марк, – и непременно с женой. И не ночью.

...Но он так никогда и не приехал. Он хорошо понимал и Анну, и Алек­сея. Ставил себя на их место. Всё было правильно. Иначе и нельзя. Он чувствовал благодарность к Анне. Женщина рисковала своей жизнью и жизнью детей, спасая его. Но понимал он ещё, что их встречи всем принесут только боль.

13. Недурная привычка

Еще моя бабушка говорила, что, когда я при­хожу в магазин, у продавцов праздник. А в магазин меня посылали с шести лет, так что нетрудно себе представить, как много праздников я подарила про­давцам.

В шесть мне было лень считать сдачу, хотя счи­тать я уже умела. Эта привычка не считать деньги, не смотреть на весы, не проверять, какой товар завора­чивает продавец, укоренилась во мне на всю жизнь. И я продолжаю радовать торговых работников по сей день.

Особенно большую радость я доставила одна­жды продавцу мебельного магазина уже здесь, в э­миграции.

Прожив в Америке два года, я захотела купить спальню. Долго я искала подходящий гарнитур: удоб­ный, красивый и недорогой. Наконец выбрала.

Узнав, что спальня стоит пять тысяч долларов, я, расстроенная, направилась к выходу. Наблюдатель­ный продавец, поняв в чем дело, догнал меня у порога и предложил поговорить о цене со старшим продав­цом.

Старший продавец оказался на редкость обхо­дительным мужчиной средних лет. Он подробно рас­спросил меня, кто я и откуда и где работаю. Сделал мне несколько комплиментов, похвалил мой прекрас­ный английский, хотя это совершенно не соответство­вало истине, как, впрочем, и другие его комплимен­ты. Тем не менее, я с удовольствием его слушала.

Вскоре я почувствовала, что продавец ко мне очень расположен, и что он полностью на моей сто­роне, и что он заинтересован не столько продать спальню, сколько помочь мне ее купить.

При таком повороте дела отказаться купить даже за пять тысяч было бы неудобно, а он ещё по­обещал уступить за три с половиной. При этом он за­метил, что снижает цену в порядке исключения – только для меня.

Я простодушно ему поверила и в радостном по­рыве протянула свою кредитную карточку.

Откуда-то появились ещё два продавца с очень довольными лицами. Они поздравили меня с покупкой и поднесли бокал шампанского.

Когда я собралась уходить, старший продавец долго пожимал мою руку и поцеловал меня на про­щанье, повторяя многократно: «Very nice lady!»

Через две недели мне привезли новенькую спальню, и я была на верху блаженства.

А ещё через два месяца мы поехали в гости. Там стояла точно такая же спальня, приобретенная всего лишь за две тысячи долларов.

Но меня это не только не огорчило, а напротив, развеселило: привычка не расстраиваться из-за денег крепко сидела во мне с детства.

14. Люблю писать письма

ЛЮБЛЮ ПИСАТЬ ПИСЬМА

Говорят, я редкий экземпляр, потому что в наш телефонно-компьютерный век лю­блю писать письма. И представьте – писать даже больше, чем получать. А почему? Да очень просто. В письмах до конца дают высказать мысль и при этом, не перебивая, внимательно слушают. Еще и как вни­мательно! Боятся пропустить хотя бы слово...

Существует мнение, что в письмах всё нам ка­жется, что не так услышится. Именно кажется, счи­таю я. На самом-то деле только в письмах можно быть до конца услышанной. И понятой тоже. Потому что если адресат не поймет сразу, будет читать до тех пор, пока всё не станет ясно. Хотя бы для того, чтобы доказать самому себе, что для него неясностей не су­ществует. Ведь это тоже в какой-то степени само­утверждение.

Еще одним преимуществом писем, является то, что во время их написания никто нас не раздражает. Ни голос, ни тон, ни реплики собеседника. Говори себе и гово­ри, пока самому не надоест.

Сочиняя письмо, ты не только выражаешь себя, но и внимательно себя же слушаешь. А это так прият­но! И особенно приятно находить в своей голове мыс­ли, о существовании которых не знал прежде.

Вот почему я так люблю писать письма. И так как мне эпистолярный стиль близок, я и рассказы пишу от первого лица. Это вовсе не значит, что всё, о чем я пишу, происходило со мной. Что-то, конечно, и со мной, а что-то с другими. Образы мои часто соби­рательные, но все сюжеты взяты из реальной жизни.

И всё происходит не так, как хотелосьбы, а как было на самом деле.

Итак, господа, пишите письма!

Ваша Фаина.

15. Необычное имя, необычная судьба

текст

-

НЕОБЫЧНОЕ ИМЯ, НЕОБЫЧНАЯ СУДЬБА

Оп-па! Оп-па! А тебе сегодня годик! Сейчас мама с папой придут! Ка­кой ты у нас большой и умный, – приговаривала счастливая бабушка, подбрасывая ребёнка. – Какие у нас глазоньки! Какие...

«Ой! Он похож на него! – вдруг встрепенулась она. – Но они не виделись пять лет. Не может быть! Почему мне такое пришло в голову?»

Она уложила мальчика в кроватку и стала внимательно рассматри­вать его личико.

«Нет, не похож. Наверное, я просто схожу с ума.»

С тех пор, как её дочь Маркиза встретила Джамбула, прошло уже восемь лет...

Имя Маркиза – необычное, и той, кто носил это имя, с детства прочили судьбу необычную. Так и вышло.

– Поменяй имя! – говорили подруги.

– Нет. Оно мне нравится, к тому же его дали в честь родителей ма­тери, расстрелянных немцами в сорок первом году. Дедушку звали Марк, а бабушку Иза. Вот и получилось такое непро­стое имя.

– Ну что это за имя? – недоумевал тогда отец.

– Ведь называют же девочек Конституция, Электрификация или Октябрина. А Маркиза – нормальное человеческое имя, только не русское, – возражала жена.

– Но и не еврейское, – не сдавался он.

О космополитизме в те времена еще и не догадывались.

Родители поспорили, даже перессорились, но девочку этим именем назвали.

Мать настояла, чтобы никаких уменьшительных имён, только Мар­киза. Долго девочка не могла выговорить своё необычное имя, но по­степенно научилась и даже полюбила его.

В детском саду воспитательница пыталась называть её Иза, но она требовала только полное имя.

– Мама не разлесает, – всхлипывала девочка.

Незаметная, худощавая и бледная, она казалась больной. В старших классах учительница по литературе как-то поинтересовалась, не состоит ли она на учёте в туберкулёзном диспансере. Нет, она не состояла. Просто не любила никакую еду. Даже к пирожным оставалась равнодушной.

С самого раннего детства благодаря маминым заботам Маркиза носила белоснежные гофрированные воротнички и манжеты. За это в старших классах её прозвали Маркиза Помпадур.

– Ты у нас не только Марк и Иза, ты у нас ещё и Помпа Дур, – как-то насмешливо заметила соученица по кличке «Язва».

Но Маркиза даже не взглянула на неё, может, и не расслышала. Девочкой она росла замкнутой. Даже задушевной подружки не было. Ей никто не был нужен, только книги. Но она была неглупая, хотя в школе получала и тройки. Не умела Маркиза слушать преподавателя на уроке. А дома для занятий не хватало времени. Слишком много читала. В кабинете отца стоял огромный стеллаж во всю стену до потолка. Отец разрешал читать любые книги. Запрещать нельзя, не педагогично, – считал он. – Ведь всё равно прочитает, достанет из-под земли, да ещё научится обманывать.

Маркиза к книгам относилась серьёзно, не пропускала ни единого примечания автора, и вообще читала запоем. Однако это её не под­готовило к жизни, потому что жизненные проблемы решали за неё родители. Девочка даже не знала, сколько стоит хлеб.

Жила себе в мире книг и жила. Родители надеялись, что она поступит в университет на филологический факультет. Не тут-то было! Не про­шла по конкурсу. Подала документы в библиотечный институт и окон­чила его вполне успешно. Маркизу направили работать библиотекарем в Академию Связи не без хлопот отца, когда-то преподававшего там.

Начинался учебный год. Среди слушателей академии было много молодых ребят из разных союзных республик. Они часто заходили в библиотеку, и Маркиза находила нужную им литературу. Эти ребята сначала её смущали. Библиотечный институт был в основном женским. В обществе мужчин ей не доводилось бывать так часто, разве только в гостях, куда она приходила с родителями. Там иногда собиралась молодёжь. Но она смущалась, считала себя некрасивой и старалась оставаться в тени. На самом же деле она не была дурнушкой. Рыжие тициановские волосы, коротко постриженные, придавали лицу особое выражение. Глаза, всегда опущенные, казались загадочными. В общем, она не была лишена привлекательности. Но Маркиза этого не сознавала.

На работу она ходила с удовольствием, ведь книги были её стихией. Однажды слушатель из Казахстана с непривычным для её уха именем Джамбул задержался в библиотеке дольше обычного. Она помогала ему найти редкую книгу. Разговорились о ху­дожественной литературе. Он оказался начитанным. С тех пор он стал дольше задерживаться в библиотеке и как-то попросил разрешения проводить её домой. По дороге они почти молчали. В тот вечер Маркиза не бросилась читать, как это обычно бывало. Даже родители заметили, что она чем-то озадачена.

Потом Джамбул долго не заглядывал. Но однажды, седьмого ноября, был объявлен вечер. Маркиза не собиралась идти. Она и в институте-то не посещала вечера. Сотрудницы пытались уговорить её.

– А что я там буду делать? Ведь даже танцевать не умею.

– Ну, хоть посмотришь, как другие танцуют. Ведь наша начальница будет петь в самодеятельности, как-то неудобно не прийти.

И она согласилась. Родители недоумевали.

– Что с дочкой? – удивился отец.

– Просто девочка выросла. Ты посмотри, как она расцвела в последнее время. Двадцать три года. Пора.

Маркиза надела своё единственное нарядное тёмно-синее платье с неиз­менным строгим стоячим гофрированным воротничком, такими же манжетами и нехотя отправилась на вечер. Если не считать выпускного вечера в институте, это был её первый выход «в свет».

После концерта начались танцы. Маркиза забилась в угол и уже на­чала зевать и сожалеть, что пришла. «Зачем мне это? Ну, ещё посмотрю немного и поеду домой», – решила она. Всё ей здесь было чуждо.

Вдруг кто-то слегка коснулся её плеча. Она обернулась.

– А я вас искал, – улыбался Джамбул. – Мы давно не виделись. Я готовился к экзаменам. Не было ни минуты. Потанцуем?

От неожиданности она сильно покраснела.

– Но я совсем не умею танцевать.

– Главное, мужчина должен уметь. Женщина только подчиняется.

Она робко следовала за его движениями, путалась, наступала на ноги и, наконец, в изнеможении опустилась на стул.

– Ничего не получается, – досадливо сказала она, ожидая, что он пойдёт приглашать какую-нибудь другую девушку.

Но он не уходил, и ей стало весело, как никогда прежде.

Под музыку фокстрота и танго они проболтали весь вечер. Большие часы в зале пробили двенадцать.

– Ой! Скорее! Домой! Родители с ума сойдут. Я обещала вернуться в пол-одиннадцатого.

Они вышли, он взял такси и отвёз её домой. Маркиза, поблагодарив, быстро выскочила из машины и побежала к парадной двери.

– До понедельника! – крикнул он вслед.

Обеспокоенные родители встретили дочку в прихожей и уже при­готовились её отчитать, но переглянулись и не вымолвили ни слова.

Маркиза быстро прошла в свою комнату и уже не возвращалась от­туда до утра. А утром, как обычно, отправилась на работу.

– Что с ней творится? – тревожно спросила мать. – Уж не влюби­лась ли?

– Хорошо бы, – сказал отец. – Но ведь не вытянешь из неё ничего.

– Даже боюсь спрашивать. Может, сама захочет поделиться? Маркиза же чувствовала себя совершенно счастливой. «И ведь ни в одной книжке такое состояние не описано! – удивлялась она. – А уж сколько книг я прочитала!»

Иногда под впечатлением какого-нибудь романа она мечтала о принце, но не ожи­дала, что так скоро его встретит.

Джамбул опять стал заходить в библиотеку каждый день. Наступили белые ночи, и после работы они подолгу гуляли по городу. Однажды мать спросила, почему она так поздно возвращается.

– Гуляла с одним знакомым, мама! Он слушатель нашей Академии. – И тут же убежала к себе в комнату.

Наутро мать сказала:

– Так пригласи своего знакомого в гости.

– Как-нибудь приглашу.

Наступили каникулы, он сказал, что уезжает на полтора месяца до­мой, к родителям.

– Они у меня совсем старенькие, не дождутся, когда я приеду.

Накануне отъезда он проводил её до дома и впервые поцеловал.

Она страшно смутилась и убежала. «Какая я всё-таки счастливая! Ведь он меня любит, хотя и никогда об этом не говорит. Но главное, его люблю я», – размышляла девушка.

Он присылал ей длинные письма и просил отвечать до востребо­вания.

«Как скучаю по тебе, – писал он. – Расхаживаю по улицам родного города один, а хотелось бы быть с тобой. Как хороши были ленинград­ские белые ночи! Не дождусь, когда отпуск закончится. А пока с утра занимаюсь рыбной ловлей. Много плаваю, много читаю и очень-очень скучаю по тебе. Но ты понимаешь, что отца с матерью надо уважать...»

Маркиза тем летом не уезжала в отпуск, все четыре недели просидела с родителями на даче, много читала и ещё больше мечтала.

– Вот вернётся, обязательно с вами познакомлю, – обещала она.

Он вернулся. Такой весёлый, загорелый и очень счастливый. «А я ещё сомневалась в его любви, – упрекала себя Маркиза. – Как он рад видеть меня!»

Они опять стали видеться каждый день. Она пригласила его на обед в одно из воскресений. Он пытался отказаться, но, поняв, что, в конце концов, ему этого не избежать, согласился.

И он пришёл, интересный, обходительный. В руках Джамбул держал два букета роз. Красные вручил Маркизе, чайные – её матери. В первый момент родители смутились. Нет, они вовсе не были расисты, просто не ожидали увидеть мужчину с азиатской внешностью. Ведь дочь ничего о нём не рассказывала. Вскоре у мужчин завязался разговор о политике, женщины же хлопотали на кухне.

Джамбул произвёл хорошее впечатление на родителей.

– Такой вежливый, предупредительный, бросал скромные взгляды на Маркизу, – заметил отец.

– Но почему он?.. – запнулась мать. – Разве мало россиян учится в академии?

– Ну и что? Будет многонациональная семья, – весело сказал отец.

Он был русским, жена еврейка и иногда, с любовью поглядывая на свою обожае­мую супругу, подшучивал: «И попутал же меня лукавый жениться на тебе».

– Только вот боюсь, как поженятся да уедут к нему на родину, вот это обидно, – расстроился отец.

– Что поделаешь. Наверное, любовь. Ведь она никогда ни с кем не встречалась. И в первого, кто оказал ей внимание, влюбилась, – успокаивала его жена. – Разрушать нельзя. Девочка преобразилась на глазах. Посмотрим, что будет дальше.

А дальше... Дальше она переехала к нему в маленькую комнатку в коммуналке недалеко от Академии. Они не захотели жить в простор­ной квартире родителей. На жизнь им хватало. Маркиза зарабатывала, Джамбул получал повышенную стипендию, да ещё и отец регулярно посылал ему деньги.

Каждое воскресенье молодые обедали у родителей и были вполне счастливы. Она называла его «Джу», а он её «Киза». Только ему она и раз­решила называть себя уменьшительным именем.

– А как же свадьба? – удивилась мать.

– Зачем, мама? Только лишние хлопоты. Нам и так хорошо вдвоём.

– Но так не делают, это не по-людски, – негодовал отец.

– Мы решили ничего не устраивать, а летом поедем к его родителям. Надо же, в конце концов, и мне с ними познакомиться.

– Но вы хоть в загсе зарегистрировались? – не выдержала мать.

– Это мы всегда успеем сделать, мама. Когда появится ребёнок, тогда и запишемся. А сейчас зачем? Это чистая формальность. Напоминать ему об этом – значит, оскорбить, а у нас полное доверие друг к другу.

Родителям такое положение совсем не понравилось, но они знали характер дочери и очень боялись, что она замкнётся, а потому и на этот раз промолчали.

Джамбул часто получал из Казахстана письма на родном языке и переводил Маркизе лишь отдельные места.

Последний год учёбы был труднее предыдущих. Однако Джамбул был особенно внимательным, и настроение у неё оставалось безоб­лачным весь год.

Академию он окончил с отличием. Они отпраздновали это событие вдвоём в ресторане «Европа». Всю последнюю неделю они строили планы на будущее.

– Мы проведём отпуск вместе в Мисхоре, потом ты вернёшься домой, а я поеду к себе. Направление на работу я получил, осталось уладить наши бытовые проблемы и тогда я вернусь за тобой. Последний раз еду к себе один. Сыграем свадьбу, заведём ребёнка и начнётся у нас счастливая жизнь без разлук. Это будет наша последняя разлука!

Она погрустнела.

– Мне так будет скучно без тебя! Был бы ребёнок, мне было бы не так одиноко. Надо было завести сына.

Он помедлил:

– Всему своё время, Киза, будет и ребёнок, а может, даже не один. Пока нельзя.

– В конце концов, время пролетит быстро. Выходные проведу с родителями на даче. Они будут только рады.

Но родители отнюдь не были рады. Подозрение уже давно назревало. И, когда Маркиза посвятила родителей в их планы, отец не выдержал:

– Всё это выглядит странным.

– Что тут странного?! – вспыхнула она. – Это моя жизнь. Не вмеши­вайтесь. Я совершеннолетняя, могу сама решать, что для меня хорошо, а что плохо. Если вам не нравится, не буду приезжать к вам.

И с этими словами Маркиза выскочила от них.

Обескураженные родители посмотрели друг на друга и решили впредь не вмешиваться.

В Мисхоре молодые замечательно отдохнули, и Маркиза вернулась домой загорелая, похорошевшая и очень счастливая.

После первой разлуки Маркиза страдала, не знала, куда себя деть. На этот раз она ликовала. Бегала по магазинам. У неё вдруг появился интерес к своей внешности. Она сделала модную стрижку.

Первое письмо пришло через неделю. Оно было такое же нежное и ласковое, как и прежние письма. «До встречи, любимая!» – писал он.

Второе она получила лишь спустя две недели. «Ещё не все дела закончил, но надеюсь, скоро закончу и тогда...»

И всё. Как в воду канул. Она забеспокоилась: что же с ним случи­лось? Решила ехать в Алма-Ату, выяснять. Но здесь уже отец проявил характер.

– Куда ты поедешь на чужбину одна? Мы с матерью сами съездим и попробуем разузнать о нём с помощью моих однополчан.

– Нет. Я сама должна ехать. Это мой долг.

– Тебе придётся оформлять внеочередной отпуск, а это всегда не­легко. Мы всё выясним и позвоним тебе. Ты всегда поступала по-своему, и мы молчали. На этот раз я категорически против. Там, в Азии, совсем другое отношение к молодой женщине. Тебя даже никто слушать не станет. А ехать всем вместе – смешно.

Она с неохотой согласилась.

Родители долго искали Джамбула. Только настойчивость и связи по­могли им найти пропавшего. Тот поселился в Байконуре. Отец Маркизы явился без предупреждения. Дверь открыла молодая женщина с ре­бёнком на руках. Вслед за ней вышел Джамбул и, увидев отца Маркизы, сказал что-то на казахском языке женщине. Она быстро ушла в комнату.

Произошёл весьма нелицеприятный разговор, и Джамбул признался:

– Ещё до отъезда в академию родители заставили меня жениться на девушке нелюбимой. Уже родилось двое сыновей, после того, как я уехал. А я влюбился в Маркизу. Что делать? В первый же отпуск я при­знался отцу. Он устроил такую бурю, что весь дом трещал по швам. Я обещал забыть её, но не смог.

– Но ты её обманывал! – гневно воскликнул отец.

– Я любил её и люблю сейчас. Но у меня за это время появилось ещё двое детей, и я не могу их оставить.

– Как ты смел, имея семью, скрыть это и жить с другой женщиной. Это называется двоежёнство!

– У нас такое дозволено религией. Я виноват перед всеми вами. Я по-прежнему люблю Кизу, но выхода нет. Всё-таки мы были счастливы два года!

– А что будет с ней, ты подумал, мерзавец?!

– Она умная. Поймёт, что такое в жизни бывает, и забудет меня, – цинично заявил Джамбул.

– Мы скажем, что найти тебя не смогли. И не вздумай когда-нибудь появиться в её жизни! Убью! Подлец! – закричал на прощанье отец и яростно хлопнул дверью так, что посыпалась штукатурка.

Оставаться дальше было бесполезно, и родители уехали. Но как сказать дочери? И они решили скрыть правду.

– Мы его не нашли, – едва сдерживая гнев, – сказал отец. – Никто о нём ничего не слышал.

– С ним что-то случилось! Всё было так хорошо! Ведь он меня очень любит! Я должна сама поехать и всё разузнать.

– Поверь, дочка, если уж я его не нашёл, то ты и подавно не найдёшь. У меня там много знакомых, и все они пытались мне помочь.

– А может быть, он контрразведчик и должен временно скрываться? Потом вдруг возьмёт, да объявится, – не теряла надежды наивная Маркиза. – Надо ждать, – решила она. – Кто ждёт, тот обязательно дождётся.

Так она ждала недели, потом месяцы, потом год... Она уже переехала к родителям. Постепенно страдания сменились полной апатией. Она даже перестала читать. Перешла работать в районную библиотеку. Вечером приходила домой, машинально обедала, потом забиралась к себе в комнату и лежала, лежала, пока не засыпала. И так каждый день, почти полгода. Подступиться к ней было невозможно. Мать много раз пыталась поговорить с ней, но тщетно.

Как-то Маркиза открывала дверь своей квартиры и вдруг заметила маленький серый пушистый комочек, прямо около дверей. Комочек приподнял головку и жалобно замяукал. В первый момент она хотела прогнать его. Но он так вопрошающе смотрел на неё, что Маркиза не решилась это сделать и впустила его в дом. Мать очень обрадовалась, что дочка хоть к какому-то живому существу проявила интерес, и налила котёнку молока. Котёнок моментально всё вылакал, свернулся калачиком на коврике и тут же уснул.

Решили его оставить и назвали Дымкой. Он был очень подвижный, бегал по всей квартире, не выносил закрытых дверей. Когда Маркиза закрывала дверь своей комнаты, котёнок не мог успокоиться. Он ца­рапался, мяукал под дверью, просовывал лапу в щель между полом и дверью. И в один прекрасный день научился открывать её.

В комнате Дымка подкрадывался к кровати и прыгал прямо Маркизе на голову. Возможно, его привлекала пушистая головка девушки. Повозившись немного в её волосах, он успокаивался и засыпал. Маркиза не решалась его про­гнать. Её умиляло это резвое существо, и постепенно она привязалась к Дымке. Она его гладила, разговаривала с ним и отогрелась. Так очень медленно она начала возвращаться к нормальной жизни.

Прошло три года. Однажды Маркиза, перебирая помидоры на овощной базе, куда их отправляли вместо работы, уронила ящик. Помидоры рассыпались по полу. Она бросилась их собирать и заметила мужчину в рваном переднике, который пытался ей помочь.

– Ой! Спасибо! Большое спасибо! Какая же я неловкая!

– Да что вы, бывает.

Он помог ей аккуратно положить помидоры в ящик. Оказывается, он работал инженером-химиком в научно-исследовательском институте и уже пять дней трудился на овощной базе. Жил он в том же районе, где находилась библиотека. Через неделю он пришёл в библиотеку. Они встретились, как давние знакомые. Она часто припрятывала для него дефицитные книги, а он в благодарность приглашал её в кино. Так по­степенно завязались отношения. Это было не такое уж пылкое чувство, но она вышла замуж.

Через год после замужества Маркизы Джамбул приехал в Ленинград в командировку. Вопреки запрету её отца он с большим трудом разыскал Маркизу. Она не ожидала когда-нибудь встретить его. Он ничуть не из­менился, только сильно загорел. В первый момент у Маркизы голова закружилась от волнения, но ей удалось взять себя в руки.

– Как ты сюда попал?

– Я тебя искал, – сказал он с печалью в голосе.

Эти, когда-то родные интонации, вернули её в прошлое, но она спокойно продолжала:

– Напрасно. Я тебя совершенно забыла.

– А теперь вспомнила? – настойчиво спросил он.

– Зачем ты пришёл?

– Я хочу с тобой поговорить.

– Мне не интересно. Ты так странно исчез. А я тебя ждала. Теперь говорить нам не о чём.

Но он настаивал:

– Зайдём в кондитерскую напротив. Я тебе всё объясню.

С одной стороны, любопытно было узнать, что же тогда произошло, ведь она так ничего и не узнала. С другой, Маркизе совершенно не хотелось ворошить прошлое. Она уже успокоилась.

– Я не могу.

– Не можешь или не хочешь?

– И то, и другое, прощай – равнодушно сказала она и стала искать что-то на стеллаже.

Он не уходил.

– Но я прошу тебя, мы только выпьем чай с пирожными.

Она поняла, что Джамбул не уйдёт. Такой уж был у него характер.

Начальница разрешила ей не возвращаться на работу после обеда. Она пошла в кондитерскую, надеясь поскорее избавиться от Джамбула. Она искренне этого хотела. Он очень осторожно стал напоминать ей об их совместной жизни. Маркиза переводила разговор на другую тему.

– Но ведь мы были счастливы! – упорствовал он.

– Я не хочу вспоминать и не хочу знать, почему ты вдруг пропал. Меня это уже не интересует. У меня очень хороший муж, и мне пора домой. Прощай! Удачи тебе.

Она встала, собираясь уйти.

– Нет, постой! – Он взял её за плечи, усадил на место.

От этого прикосновения его рук она покраснела, сразу же вспомнила то решительное прикосновение на первомайском вечере, когда он впервые пригласил её на танец. Почему-то не их совместную жизнь, а именно этот момент. Они сидели молча. Он не сводил с неё глаз. Она старалась не смотреть на него.

– Я хочу на воздух, – вдруг сказала она.

Они вышли. Погода стояла хорошая. Был конец весны.

– Я должна ехать.

– Пройдёмся, – настаивал он.

Она уступила, но в глубине души ругала себя.

– Я люблю тебя, я уверен, и ты меня любишь. Ты не можешь меня забыть, я хорошо тебя знаю. Ты не из таких женщин.

Ей уже становилось невыносимо. Она разволновалась и теряла над собой контроль.

Он ещё много говорил насчёт своего отношения к ней. Жаловался на свою несчастливую жизнь и постепенно они дошли до его гостиницы.

– Поднимемся на минуту ко мне, я тебе что-то покажу.

– Не могу, прощай!

Она быстро пошла прочь. Он догнал её и крепко взял под руку.

– Зайдём, Киза.

Она пошла бездумно. В номере было накурено. И запах его любимого табака окончательно взволновал её. Но когда Маркиза увидела на тумбочке у кровати её портрет и их фотографию на фоне Невы, где они, такие счастливые, держатся за руки, она уже не сопротивлялась...

Домой она не спешила. Хотела продлить возвышенное состояние. Эти несколько часов она любила и была любима. Они не договарива­лись о будущих встречах, но она верила, что ей суждено пережить подобные минуты ещё не один раз.

Когда у неё родился сын, ей и в голову не пришло, что отцом ребёнка мог быть Джамбул.

16. Жизнь прожить-не поле перейти

ЖИЗНЬ ПРОЖИТЬ – НЕ ПОЛЕ ПЕРЕЙТИ

Евгения сидела на подоконнике вот уже полтора часа.

Полная луна ярко освещала переулок. Девушка следила за каждой появившейся тенью. Вот пробежала кошка и скрылась в подъезде на­против. Откуда-то появился пьяный.

«А он никогда не появится», – понимала она, но слабая надежда всё же теплилась.

Она отвернулась от окна. «Как это случилось?» – вспоминала Женя.

...В то лето она работала старшей пионервожатой в лагере, а он на­чальником. Часто, когда лагерь погружался в сон, персонал проводил время у костра. К полуночи все расходились, а они задерживались, чтобы проследить, не осталось ли тлеющих углей. Говорили обо всём. У них оказалось много общего. Когда-то они учились в одном и том же педагогическом институте. Он был старше на несколько лет и уже успел обзавестись семьёй, она же ждала своего принца. А принц всё не приходил и не приходил. Вместо него пришёл начальник лагеря. Женя поняла это, когда ей вдруг не захотелось в редкий выходной поехать домой. «Ведь он женат», – ужаснулась она и перестала ходить к костру, ссылаясь на головную боль.

Развязка пришла неожиданно. Был прощальный вечер. С этого всё и началось...

...Женя снова выглянула в окно. «Вдруг свершится чудо?» – подумала она.

И чудо свершилось. Из-за угла появилась знакомая фигура с чемо­даном, свернувшая к её парадному подъезду. Женя замерла.

«Неужели?.. Последний раз мы виделись месяц назад и решили рас­статься. А теперь всё сначала?» Она хотела этого и боялась.

Женя соскочила с подоконника, опасаясь, что он увидит её, и вы­ключила свет. В дверь позвонили.

– Кто там? – спросила она не сразу.

– Открой! – потребовал он.

– Нет! – запротестовала она.

– Но ведь ты ждала меня! Я это сразу понял, когда увидел тебя в окне!

Она открыла. Вид у него был утомлённый, глаза провалились. Не сняв пальто, он привлёк её к себе. Она не сопротивлялась.

– Я без тебя не могу. Я понял.

– А жена, ребёнок? Сколько можно лгать и прятаться?!

– Я ушёл навсегда, больше к ней не вернусь. Я рассказал ей всё, и она сама так решила.

– Но ты говорил, что не можешь её оставить.

– А что ты предлагаешь? Ведь мы любим друг друга.

– Не знаю...

Женя не хотела приносить себя в жертву, но и быть виновницей чьих-то страданий тоже не хотела.

«Почему мы не замечали друг друга раньше, в институте? Да, учи­лись на разных курсах, но ведь встречались в спортклубе! И вот спустя много лет...»

За эти годы она поменяла специальность – окончила музыкальное училище по классу фортепиано.

В это же время на другом конце города его жену Таню мучили со­мнения: «Где я допустила ошибку? Ведь сразу так не бывает. К этому долж­но что-то привести. Была такая любовь и, казалось, навечно. За семь лет совместной жизни полное взаимопонимание. Никакого намёка на охлаждение. И вдруг... это какое-то наваждение».

Сейчас, задним умом, она поняла, что он тогда резко изменился. Нет, он не высказывал недовольства. Он стал молчалив. А она занималась семьёй и этого не заметила. Но однажды он пришёл с работы позже обычного и, не входя в комнату, виновато сказал:

– Я полюбил другую женщину... Прости...

Ей показалось, что она ослышалась.

– Не поняла, – робко сказала она, приблизившись к нему.

– Мне трудно об этом говорить, но так случилось, – медленно сказал он, осторожно отстранившись от Тани.

Она тупо уставилась в пол:

– Тогда иди к ней, – и решительно направилась в спальню, чтобы собрать его вещи.

Виктор присел на тахту. Усталый, разбитый, он посмотрел на обои, которые они вместе клеили всего лишь полгода назад. Потом встал, прошёл в комнату к дочке, молча постоял перед спящим в кроватке ребёнком и вышел, взяв приготовленный Таней чемодан.

– Прости, я ничего не могу с собой поделать, – сказал он на про­щанье.

Таня с силой захлопнула за ним дверь. Когда шаги затихли, она в изнеможении опустилась на стул в прихожей и так просидела до утра. Она ничего не соображала. Удар был неожиданный.

Подругам она сообщила, что муж уехал в командировку на север. А сама себе задавала один и тот же вопрос: «Что же дальше? Ждать, когда вернётся, и всё простить?»

Она задумалась о судьбах своих подруг и поняла, что ни одна из них не была счастлива. «Одна мучается пять лет с алкоголиком. Другая должна отчитываться за каждую истраченную копейку, а вот Светка... та считает, что спасла свою семейную жизнь благодаря своей мудрости. Её супруг, сделав карьеру, стал слишком поздно возвращаться домой. Света узнала, что у него появилась любовница. Тогда она взяла себя в руки и решила ничего не замечать. Это продолжалось два года, и однажды муж сказал:

– Сегодня случайно достал билеты на твой любимый балет.

– На какой? – оживилась она.

– На «Дон Кихот».

– Спасибо, – и крепко поцеловала мужа.

Чего ей это стоило! Но с тех пор жизнь наладилась. Муж так и не до­гадался, что ей всё давно известно.

А как тётя Лёля мучилась! Муж то уходил, то возвращался. Это продолжалось долгие годы, а сейчас оба старые, больные, нежно заботятся друг о друге».

Таня понимала других, но знала, что сама так не смогла бы. Она слишком любит, слишком страдает, слишком ревнует...

Между тем счастливая Женя таяла в объятиях Виктора.

– Давай помолчим, – тихо сказал он. – Я так решил, и не будем возвращаться к этому.

– Попробую, – неуверенно сказала она.

Женя пыталась оправдать себя. Не получалось.

«Если он останется с женой, то двое будут несчастны, он и я. А так только одна жена. Нет, не одна! Ведь есть ещё шестилетняя дочь. Я сама потеряла отца на фронте. В тяжёлые послевоенные годы мама поднимала меня одна. Она часто рассказывала об отце, и у меня о нём самое светлое воспоми­нание. А что же останется в душе брошенной своим отцом девочки? Что мать скажет шестилетнему ребёнку?»

А мать сказала правду. Когда отец не появлялся дома вот уже вторую неделю, девочка спросила:

– А где же наш папа так долго? У него всё ещё командировка?

И тогда Таня сказала:

– Он с нами жить не будет. Он переехал к другой тёте.

– Зачем? – удивилась Машенька. – Разве он нас больше не любит?

– Спроси у него, – понимая, что делает ошибку, сказала Таня.

Виктор позвонил только через десять дней.

– Как Машка? Вспоминает? А что ты ей сказала?

– Я сказала правду. Пусть лучше узнает от меня, чем от других.

– Я хочу с ней встречаться. Хотя бы раз в месяц.

– Я буду привозить её к твоей матери, а там сам разбирайся.

При первой встрече Маша обрадовалась, но, узнав, что теперь она будет редко видеть папу, истерично плакала. Даже большая голубоглазая кукла с закрывающимися глазами не смогла смягчить обиду.

Виктор страдал, ему всегда казалось, что он глубоко и сильно любит дочку, но возвращаться ради неё в семью не собирался. Он был счастлив, а счастье эгоистично.

В доме эта тема стала запретной.

Развод прошёл без осложнений. Только Таня потребовала, чтобы девочка отныне носила её фамилию.

Прошло четыре года. Угрызения совести перестали мучить влю­блённых.

Таня нагрузила себя переводами и с головой ушла в воспитание дочери. Несмотря на то, что она была очень привлекательна, заново устраивать свою жизнь не собиралась. Она по-прежнему любила Вик­тора и в глубине души надеялась, что когда-нибудь он вернётся.

Таня никогда не интересовалась женщиной, которая отняла у неё мужа, и, если кто-нибудь пытался ей рассказать о ней, отмахивалась и непри­творно говорила:

– Даже не хочу ничего знать. Мне это не интересно.

Женя преподавала музыку во дворце пионеров. Однажды её вы­брали в жюри.

Её поразила игра одиннадцатилетней девочки, полненькой, темново­лосой, с длинными косичками. Исполнение было великолепно. Трудно предположить, что в этом возрасте можно так глубоко чувствовать. В перерыве к девочке подошла невысокая красивая женщина и увела её из зала.

Дома Женя поделилась с мужем:

– Сегодня меня удивила одиннадцатилетняя девочка Маша. Она так проникновенно играла, я даже прослезилась.

Виктор не отреагировал.

«Какой-то он сегодня странный», – подумала она.

– Ты почти ничего не ешь, – тревожно сказала Женя. – Ты не­здоров?

– Нет! Просто очень устал, – и прошёл в спальню.

Его мучили сомнения: сказать, не сказать?

На следующее утро он разговаривал с Женей, как ни в чём не бывало, а вечером всё-таки сказал:

– Тебе понравилась моя дочь.

– А! Так та красивая женщина, которая подошла к ней, была её мать? – медленно произнесла Женя.

– Да, – бесстрастно ответил он и, притянув Женю к себе, нежно поцеловал.

И тут в ней впервые заговорила ревность. У неё защемило, запылало внутри, и она не выдержала:

– Ты с ними видишься?

– Только с дочкой. Ведь мы оба так решили. Да и она не ищет встреч со мной.

– А дочь тебе рассказывает о ней?

– Иногда, – грустно ответил он. И тут он вдруг понял, что не так уж и безразлично ему прошлое.

Продолжал ли он любить Женю? За четыре года эта страстная любовь превратилась в ровную привязанность.

С тех пор Женя потеряла покой. Когда он задерживался – подо­зревала, что он с дочкой, а может, и с женой. Прежде такие мысли ей никогда не приходили в голову. А сейчас... Она часто становилась груст­ной, а порой и раздражительной. И однажды в выходной, когда Виктор, как обычно, собрался к друзьям играть в преферанс, она заявила, что пойдёт с ним. Она никогда не играла в карты, зачем ей понадобилось идти? Женя понимала, что ведёт себя смешно и глупо, но превозмочь ревность не могла. Виктор удивился, однако промолчал.

Она стала постоянно следить за ним, зная, что это унизительно. Но как справиться с собой? Ведь всё валилось из рук. «Так можно убить любовь! Главное, что Виктор не изменился по отношению ко мне», – уговаривала она себя. Тем не менее страдала.

– Может, нам лучше расстаться? – сказала она однажды.

– Что с тобой происходит? Тебя не узнать.

– Я больше не могу так.

– Как так? Чем я провинился перед тобой?

– Ничем. В том-то и дело, что ничем и ни в чём. Не знаю, чего хочу, но не могу.

– Но ты же понимаешь, что так жить нельзя.

– Понимаю и ценю твоё терпение. Но, что делать? Давай на время разъедемся.

– Ты уверена, что так будет лучше? Подумай!

Она задумалась. «Он меня разлюбил! Если бы нет, то стал бы убеждать, наконец, умолять не расставаться, а он... «подумай».

– Я всё поняла! Я всё поняла!

И у неё началась истерика. Такое с ней случилось впервые. Он стал её успокаивать:

– Женя, давай поедем в отпуск, ты просто устала.

– Нет! – не унималась она. – Раньше ты называл меня Женечкой, а сейчас: Женя. Я не хочу в отпуск и я не устала. Просто ты меня разлюбил.

Он растерялся. Снял с вешалки пальто и вышел. А ей так хотелось, чтобы он сказал ей простое слово: «люблю!»

Свежий морозный воздух отрезвил Виктора. Он поймал себя на мысли, правильно ли поступил, расставшись с женой. Раньше он об этом не задумывался. Что-то треснуло. Но что теперь делать? Возвращаться домой не хотелось. Он пошёл к другу и впервые не вернулся ночевать.

«Эгоист. Эгоист и трус! – безжалостно клеймил он себя. – Надо успокоиться, разобраться во всём, а потом решать, как жить дальше».

У друга он прожил неделю. Потом снял комнату и, чтобы заполнить вечера, устроился преподавать в вечерний техникум.

Женя страдала, но решила в любом случае не восстанавливать от­ношений. Вскоре она завербовалась на север.

Прошло ещё три месяца. Маша стала чаще навещать отца, по-прежнему не рассказывая о маме, если он не настаивал. Но маме она рассказала, что папа живёт один и очень страдает.

В августе Таня с дочкой поехали на Чёрное море. Свою любимую собачку Стёпку, которую отец подарил ей на пятилетний юбилей, Маша отвезла папе. И на всякий случай оставила ему ключи от квартиры.

Возвращаясь из отпуска, мать и дочь ещё на лестнице почувствовали аппетитный запах жареной картошки. Когда они открыли входную дверь, Стёпка со счастливым виз­гом бросился к ним под ноги.

Виктор немного растерялся, хотя и был готов к их приезду. Он молча поставил на стол три тарелки с жареной картошкой. Это было любимое блюдо всей семьи. Маша, счастливая, первая села за стол, даже не помыв руки. А Таня... ох, как ей крепко при­шлось взять себя в руки! Она вытащила из буфета смородиновую на­стойку и молча поставила её на стол. Виктор, как ни в чём не бывало, стал расспрашивать их об отдыхе. Маша начала с восторгом рассказывать о море, постепенно присоединилась и Таня. На душе у всех потеплело.

Никаких упрёков, никаких объяснений. Жизнь семьи наладилась, вычеркнув из своей памяти четыре с половиной года.

К Жене он никогда не вернулся.

-

17. Террористка

ТЕРРОРИСТКА

По-моему, я на террористку совсем не похожа, но нью-йоркская полиция решила иначе. Не натуральная брюнетка, черты лица семитские, возраст вполне заслуживает уважения, речь с ярко выраженным не американским акцентом, взгляд острый. Конечно, это настраивает на всякие предположения, но главное – пакеты. Два пакета по пять килограммов каждый.

С этими двумя пакетами я вошла в машину, так называемую Exess-а-Ride, в наше тревожное время. В пакетах были книги. Я везла их в библиотеку.

Незадачливый водитель латиноамериканского происхождения опас­ливо посмотрел на меня, ничего не сказав, но когда услышал мой раз­говор на непонятном языке по мобильному телефону, насторожился и перед въездом в тоннель внезапно остановил машину. Тут же подскочил полицейский, и минут пятнадцать они беседовали.

Я подумала, что полиция подозревает в чём-то водителя, но когда двое полицейских вошли в машину, оставив водителя свободно раз­гуливать по тротуару, поняла, что подозреваемая как раз я.

Полицейские были хорошо тренированные ребята, один среднего роста, толстенький в полицейской фуражке, другой высокий, довольно тощий без головного убора. Они профессионально «обезвредили» меня, загораживая выход из машины. Мне стало смешно, но я не рассмеялась – по местным нравам за такие шутки можно и за решётку угодить.

– Куда едете? – спросил толстенький.

– В центральную Бруклинскую библиотеку.

– Зачем?

– Продавать книги, написанные мною на русском языке.

– Что в пакете?

– Книги.

– Покажите.

Я повиновалась. Пришлось разрушить так тщательно запакованный пакет. Полицейский, что без головного убора, внимательно осмотрел книгу. На обложке был портрет мужчины.

– Кто это? На каком языке? О чём книги? – посыпались бесконеч­ные вопросы.

– О моём дяде, человеке, который впервые в России создал копи­ровальную машину.

– О! О! – запричитали они в один голос и почему-то засмеялись. Но книгу всё-таки перелистали.

– А во втором пакете что?

– Другая книга. Короткие рассказы.

– Покажите.

Я протянула книгу, где на обложке изображалась репродукция с картины Джорджоне «Спящая Венера». Полицейские на минуту за­мерли, а потом худой, чином повыше, удовлетворённо констатировал:

– Порнография.

– Да это «Спящая Венера» Джорджоне. Находится в Дрезденской галерее.

– Ха! Ха! – сказал высокий. – Докажите.

И тогда я послала его на Интернет. И ещё показала письмо из библио­теки, где была накладная на мои двадцать две книги.

Толстый протянул мне лист бумаги и попросил написать все мои данные, включая Social security. И только тогда блюстители порядка успокоились и отправились задерживать более опасных преступников.

Вот это бдительность!

-

18. Самокритика

САМОКРИТИКА

И сколько же лет я уже пишу? Да, пожалуй, с 1998 года.

С тех пор, когда у нас собираются гости, меня всегда просят проче­сть что-нибудь новое. И это уже стало традицией. Наверное, слишком затяжной традицией, потому что последнее время уже никто мне не напоминает, что пора читать рассказы. И мне самой приходится напо­минать.

А тут я ещё, перечитывая в очередной раз Чехова, натолкнулась на рассказ «Ионыч». Фраза меня ударила прямо в самое сердце: «Бездарен не тот, кто не умеет писать повести, а тот, кто их пишет и не умеет скрыть этого».

Тогда я решила больше не читать свои рассказы. Более того, при­глашая гостей, заранее их об этом предупреждаю. Ну, а дальше как получится.

-

19. От Парижа до Парижа

от Парижа до Парижа

Оопять хочу в Париж, – сказала я.

И по щучьему веленью, по моему хотенью через две недели наш самолёт приземлился в аэропорту Орли.

Конец сентября. Тепло. Мы вышли из отеля «Луи-Ми­шель» и по авеню Де-ла Гранд-Арме отправились на пло­щадь Этуаль (сегодня она называется площадью Шарля де Голля). Утреннее солнце золотило крыши. Пройдя мимо величественной Триумфальной арки, вышли на Елисей­ские поля. В предыдущие две поездки Елисейские поля мне очень напоминали Невский проспект, на этот раз – почему-то нет.

Мы дошли до площади Согласия и свернули к Сене. По набережной прогуливались долго, за это время погода внезапно изменилась: начался проливной дождь. Но в дождь Париж расцветает, как серая роза, писал Максимилиан Волошин. И был, по-моему, прав. Только мы не ожидали дождя и промокли, пока бежали до укрытия. К счастью, дождь продолжался недолго, и вот мы уже подошли к Эй­фелевой башне. Но наша цель – добраться до моста Ми­рной, который Аполлинер увековечил в стихах, а мой муж Тима – в музыке. Я посмотрела на тихое течение Сены. Капли дождя слегка рябили поверхность. Прислушиваясь к плеску речной волны, я поразилась: насколько Тима точно передал ощущение. Мы немного постояли и спели эту любимую мною песню:

Под мостом Мирабо

Тихо Сена течет

И уносит нашу любовь...

Несмотря на печальные слова, нам совсем не было грустно – напротив, мы почему-то очень развеселились. За- тем медленно прошли по мосту, оказались на правом берегу Сены и незаметно вышли в центр к самому Лувру. Было уже десять вечера. Нас разочаровала недавно пост­роенная пирамида в парадном дворе Лувра.

Назавтра со свежими силами мы направились в ботани­ческий сад, в саду – Исторический музей. Поразительно необъятны размеры музея! Нам хотелось выйти на буль­вар Монпарнас. Шли мы очень долго: бульвары в Париже бесконечны. Наконец нашли улицу Монпарнас, надеясь увидеть мемориальную доску Модильяни, но, увы, на доме номер 18 ничего не было.

И тогда мы направились в Люк­сембургский сад. Какой фонтан в центре! Какое море цве­тов! А аллеи, расходящиеся от центра! Люди разного возраста непринуждённо сидят на обыч­ных деревянных стульях. Кто погрузился в чтение, кто судорожно пишет, а кто лениво оглядывает прохожих. В глубине аллей, не обращая ни на кого внимания, целуют­ся влюблённые пары. И это замечательно!

Налюбовавшись вдоволь красотами, мы двинулись к знаменитому Латинскому кварталу мимо собора Париж­ской богоматери. Мимо? Совсем не мимо. Внутрь идти было уже поздно, но неповторимые витражи мы все же увидели.

Направляемся к площади Сен-Мишель с фонтаном, ук­рашенным бронзовой скульптурной группой: святой Ми­хаил, повергающий дракона. По бульвару Сен-Мишель идем к Сорбонне – это комп­лекс зданий, который университет Парижа занимает уже семь столетий. Самое старинное здание – церковь Сорбонны, где захоронен кардинал Ришелье.

В Латинском квартале много живописных кафе прямо на улице. Мы не были голодны, но один грек, владелец рес­торана, буквально силой затащил нас в своё заведение. И мы об этом не пожалели. Еда была по-домашнему вкусной.

Много милого мы увидели в этом квартале. Познакомились с француженкой, которая рассказала, что Марчелло Мастрояни полгода жил в Латинском квартале, полгода в Италии.

Непонятно каким образом мы вышли к дворцу Пале-Рояль и здесь решили передохнуть. Мы присели на ска­мейку – и только тогда поняли, что очень и очень устали. Но тем не менее в гостиницу побрели пешком.

Утром следующего дня мы отнесли свой нехитрый ба­гаж на вокзал Аустерлиц и налегке отправились в Лувр. По дороге заглянули в овощной магазин, где продавец говорил только по-французски. Мы с трудом объяснялись с ним. Вдруг прозвучала русская речь:

– Вам помочь?

Это был молодой человек, который оказался дирижё­ром камерного оркестра. Он только приехал с гастролей из Нью-Йорка. Живет в Генуе. Мать русская, отец итальянец. Узнав, что Тима – композитор, он тут же спросил:

– А не слышали ли вы о композиторе Спадавеккия?

– Конечно, я его знал, – обрадовался Тима.

– Так это же мой дядя! – восторженно воскликнул ди­рижёр.

Завязался интересный разговор, обменялись визитны­ми карточками и расстались, договорившись о встрече.

И вот уже Лувр, где мы пробыли, пока нас не прогна­ли. Последний раз мы там были девять лет назад. Карти­ны переместили. Особенно стало интересно на первом этаже. Кроме «Моны Лизы», появилось много других кар­тин Леонардо да Винчи. Много Мурильо. А вот Гойя – только две и почему-то в разных концах зала.

О Лувре можно говорить и говорить. Это отдельная тема. Мы встретили там группу русских, соотечественников. Они показались неприветливыми и хмурыми. Их, конечно, можно понять. Слишком тяжела жизнь. И мы порадовались за них: всё же удалось вырваться в Париж. Один турист нас уверял в том, что он с бóльшим удовольствием попутешествовал бы по России, но это якобы намного дороже, чем в Париж.

Тиму поразила надпись в мужском туалете на русском языке: «Здесь был Вася». Ну, что ж, простим ему, это, вероятно, одна из форм самоутверж­дения.

Ноги ныли, тем не менее мы прошлись по бульвару Сен-Жермен, где стояли роскошнейшие особняки, в одном из которых живет Катрин Денёв. Как нам объяснила одна парижанка, Франция любит ее за интеллектуальность.

В этот день нам везло на встречи с русскими. Перед тем как вернуться в гостиницу, мы зашли в кафе поужинать. Там нас поразил замечательный джазовый пианист, и мы просидели в кафе до закрытия. Затем подошли поблагода­рить пианиста. Оказалось, он из России. Мы разговори­лись, и он поведал нам свою историю.

– Я был студентом консерватории, – рассказывал он. – Иногда подрабатывал джазовым пианистом. Музы­кальные группы наперебой приглашали меня. Но я боял­ся слишком часто принимать их предложения: это могло помешать учебе. Но в конце концов бедность вынудила. И однажды я принял выгодное приглашение – эта группа уезжала на гастроли за границу. Сначала я долго не со­глашался. Все уже имели заграничные паспорта, кроме меня. Когда я наконец согласился, обрадованный руко­водитель обещал любыми путями оформить мои доку­менты.

Не знаю, что он там предпринял, но назавтра победно сообщил: «Все решено. Ты едешь с нами. Чемодан-то у тебя есть?»

«Чемодан? Зачем?» – спросил я.

«То есть как зачем? – удивился руководитель. – А куда же ты собираешься сложить костюмы, рубашки, обувь?!»

«Да, действительно. Но в чем же я тогда поеду, если одежду положу в чемодан?»

И в этот момент я впервые осознал, насколько я беден.

В Париже у меня были удачные выступления. И как-то ко мне подошел русский и стал убеждать не возвращать­ся в Россию. Он обещал работу в кафе, хорошие деньги...

Вот так я и оказался здесь. И пока не жалею.

Мы тепло попрощались с ним. Пожелали друг другу успехов.

Назавтра с трудом проснулись, мы едва не опоздали на ночной поезд, следующий в Барселону, а утром были уже на месте. Город красивый, своеобразный, но после Пари­жа туда ехать нельзя. Таково наше мнение. В нас еще бродил дух Парижа. Тем не менее мы с интересом посмотрели го­род, сначала пешим ходом, а потом поехали на экскурсию.

Много архитектуры Гауди, оригинальной, но не более того. Впрочем, это дело вкуса. А вот улочки, старинные, узенькие и не слишком хорошо пахнущие, понравились очень. На этих улочках сплошные галереи, где продаются копии картин Пикассо, Дали, Миро.

И тут же музей Пикассо, где сохранился мраморный зал XIX века. Но Пикассо в этом здании никогда не жил; он жил в Барселоне, но совсем в другом месте.

Музей не слишком богат картинами, но зато там много рисунков, выполненных Пикассо в раннем возрасте – до пятнадцати лет. И уже в них угадывается талант. Меня поразила его графика, выразительная и динамичная.

Как ни странно, но немногие местные жители знают этот музей. По крайней мере, нам встретился только один, а спрашивали мы, как минимум, у пятерых. Этот один, не говоривший по-английски, всё-таки разъяснил нам, как найти музей.

– Акватенто, аквадженто, аквадженто, акватенто, си, – сказал он, оттянув своё нижнее веко. – Никанор, – про­должил он, нарисовав в воздухе вывеску.

Главный католический собор Святого семейства до­страивают по проекту Гауди, сохраняя старую архитек­турную основу. Таким образом, архитектура получается комбинированная, какая-то неестественная. Нам не по­нравилась.

Площадь Испании грандиозна. Хорош и парк с его ста­туями.

...И опять мы в поезде, и опять уснули до утра как уби­тые. Ну что за прелесть этот «Европасс»! Какое наслаж­дение утром обозревать из окна поезда удивительные кра­соты...

Мы проезжали Ниццу, Канны, Монако. Поезд шел мед­ленно, слегка стуча и раскачиваясь. Нам удалось увидеть сказочный замок на скале, принадлежащий принцу Ренье Третьему. Мы обозревали замок с трёх сторон, потому что поезд как бы извивался. А дальше Лагуна... Описать неописуемую красоту невозможно – нет таких слов у меня, по крайней мере.

Мы приехали в Милан под вечер и сразу же отправи­лись на поиски церкви Санта Мария де ля Грация, чтобы посмотреть шедевр Леонардо да Винчи «Тайная вечеря». Но, увы, трапезная, где находилась картина, уже была зак­рыта. Тогда мы побродили по городу, посмотрели миланский католический собор с очень красивыми строгими витража­ми, зашли в знаменитый Пассаж, где на вмятине камен­ного пола люди крутились на пятке для удачи. Покрути­лись и мы, сначала на правой пятке, а потом на всякий случай и на левой. Удача нам действительно сопутство­вала, потому что мы без проблем попали на десятичасовой вечерний поезд и уехали в Венецию, оставив багаж в Ми­лане в камере хранения.

В солнечной Венеции уже была ночь; гостиницы пере­полнены туристами, и мы даже были тому рады – реши­ли прогулять всю ночь, а утром вернуться в Милан. Мы плыли на стареньком пароходике, опять проплывали Пон­те Риальто, как это было в начале эмиграции, но уже в темноте, и живописных набережных не было видно. Ночью своя прелесть. В освещенных окнах дворцов вы ви­дите чужую жизнь, преображённую вашей фантазией, со­всем иную жизнь, непохожую на вашу.

...А потом мы бродили по закоулкам, беседовали с гон­дольером, но на гондоле так и не прокатились... Под утро, устроившись на стульях, чуть не уснули на площади Свя­того Марка. Какая-то шумная компания не допустила это­го, распевая свои разухабистые песни, и мы отправились к нашему поезду, чтобы вернуться в Милан.

В тот день в Милане было очень жарко. Мы муже­ственно простояли два с половиной часа в очереди под палящим солнцем, чтобы наконец увидеть в трапезной церкви эту необыкновенную живопись. И не зря, ибо это было для нас откровением. Покрутившись еще некоторое время по Милану, мы поехали передохнуть к друзьям в Германию. Сначала к моим, потом к друзьям мужа.

С моими друзьями я не виделась девятнадцать лет, тем не менее узнали друг друга сразу. А в следующие полчаса уже казалось, что никто не изменился.

В первый же день нас повезли в какие-то горы, где со­бирались показать замок, в котором якобы погиб Фауст, проделывая свои алхимические опыты. Но так мы туда и не доехали, зато нас хорошо помотали по горам, а мы так мечтали немного передохнуть после нашей беготни по го­родам.

На следующий день мы посмотрели Фрайбург, залитый солнцем. Город красивый, типично немецкопровинциальный. День завершили в кабачке, где всем принесли по ог­ромному бокалу красного вина. Пришлось выпить впервые в жизни такое количество, и, хотя закусывали только сы­ром, нарезанным ромбиками, я не опьянела. В уютном зале немного потанцевали.

Назавтра Фрайбург обозревали с вышки, на которую взбирались очень долго. Слишком высоко, чтобы что-ни­будь увидеть – одни крыши непонятного цвета. Вечером ездили на озеро, расположенное в котловине, со всех сто­рон горы – красиво необыкновенно!

На четвертый день нас повезли на шоколадную фабри­ку отовариваться баснословно дешевым шоколадом. Это единственное место в Германии, где стояла огромная оче­редь. Мы простояли почти полтора часа. Сюда приезжают и из Франции, и из Швейцарии на своих машинах. Как объяснить, что владельцы дорогих машин провели столько времени под жарким солнцем, чтобы купить дешевый шоколад?! И еще должна заметить, что эти люди не отли­чались вежливостью, отнюдь нет. Не то что американцы со своим «Sorry» на каждом шагу.

Сделав большие шоколадные запасы, в основном для подарков, мы с легкой совестью отправились на воды. О, как там было интересно! Комплекс состоит из бассей­на и джакузи. Вода – из горячих минеральных источни­ков. Небольшие водопады. Вода ниспадает с различной высоты. Кроме того, там были водопады специально для шеи и спины. Насладившись всеми возможными проце­дурами, мы поехали к друзьям праздновать еврейский Новый год.

А ранним утром мы с Тимой уехали в Базель и провели там весь день. На этот раз город понравился гораздо боль­ше, чем прежде. Музей очень интересный. Особенно много импрессионистов, многие картины мы увидели впервые. Например, картины Пикассо – разных периодов его твор­чества.

Когда мы бродили по городу, нас приятно поразило ме­стное население. Люди встречались на редкость вежли­вые и предупредительные со спокойными и приветливы­ми лицами, как нигде. Вернулись мы поздно, не успев толком поговорить с приятелями. А уже утром ни свет ни заря покатили в Страсбург. Про город можно сказать: прелестный. Недаром за него боролись французы и нем­цы; и в конце концов де Голль настоял, и город присоеди­нился к Франции. Однако же речь мы слышали там преиму­щественно немецкую.

После Страсбурга мы покатили в Гейдельберг. Город сту­денческий. Было воскресенье. Любопытна крепостная сте­на и замки в горах, окаймляющих город. По главной улице мирно прогуливалась простая рабочая публика, много мо­лодёжи и никакого шума. Их уравновешенность удивляла.

И опять мы в пути. Нас везет поезд в Гармиш-Партен-Кирхен. В двенадцать ночи нас встретил Тимин друг и привез к себе. Что за славные ребята его друзья! Мы про­сидели с ними до трёх, и нам совсем не было скучно. Спать не хотелось. А назавтра опять местные достопримеча­тельности. Нам показали огромный парк на берегу озера. Одна я бы в нем заблудилась. Потом гуляли по центру го­рода. Маленький городок, а вполне цивилизованный, даже есть казино, где я тут же азартно проигралась.

Назавтра мы посетили дом-музей, где восемь лет со сво­ей возлюбленной Габриэле Мюнтер жил и творил Кан­динский. Оттуда пешком пришли в другой музей, где в ос­новном были картины Габриэле Мюнтер, и они нам очень понравились своей компо­зицией и необычной гаммой цветов, напоминающей Ре­риха.

Вернулись в пять вечера и до поздней ночи пировали, а утром опять в дорогу.

И опять Париж. Забросив вещи в знакомую нам гости­ницу, мы поехали в Версаль.

Мы прогуливались не толь­ко по территории дворца, но и но городу.

Пообедали в каком-то де­ревенском кафе. Вниматель­но присматривались к фран­цузам и заметили, что они очень шумные.

Затем мы направили свои стопы к Монмартру, поднимаясь в гору со стороны жилых домов по узким улочкам. В центре площади под открытым небом ресторан, а по периметру площади расположились художники разных толкований, в основном современных. Честно говоря, ни один из них нам не понравился: мазня или банальщина. А ведь каких-нибудь семьдесят лет на­зад здесь творили и Сезанн, и Писсарро, и Пикассо, и Мо­дильяни, и многие-многие другие великие художники. И так же проходил обыватель, который, ничего не понимая в искусстве, возмущался их «мазнёй». Может быть, придёт и их время, время наших потомков.

Вид на Париж с Монмартра нас завораживал. Погода ясная. С высоты здания выглядели как игрушечные. Мы спустились по длинной и широкой лестнице, которая идет от фасада величественной церкви Сакре-кер.

У подножия Монмартровского холма раскинулась пло­щадь Планс-Бланш. Над ней взметнулись крылья музы­кального варьете Мулен-Руж. Здесь на сцене когда-то родился канкан. Танцоры Валентин ле Дезоссе и ла Гулю блистали в этом ночном заведении, которое увековечил на своих полотнах Тулуз-Лотрек.

По бульвару Клиши, где множество баров и увесели­тельных заведений, мы пришли на Плас-Пигаль, необык­новенно оживленную площадь, особенно в вечерние часы, ну и, конечно, ночью. Кого только тут не увидишь: от про­ституток до транвеститов...

Нам интересно было пройти по улице Лепик, потому что здесь жил ван Гог со своим братом Тео. Недалеко находит­ся мельница Мулен-де-ла-Галетт. Во времена Ван Гога здесь был танцевальный зал, атмосфера которого вдох­новляла его.

...Усталые, мы шли по направлению к нашему дому. Мы, как всегда, не хотели воспользоваться метро. Именно поэтому хорошо посмотрели город. Но голод давал себя знать. И здесь я вспомнила напутствия коллеги-парижа­нина, как вести себя с французами, что посмотреть, и осо­бенно важно, как он считал, отведать мясное блюдо.

– Самый лучший французский ресторан в Нью-Йорке не идет ни в какое сравнение с любым рестораном в Па­риже, – уверял он меня, – и не попробовать там мясо, приправленное пикантным соусом, – значит не побывать в Париже вообще.

Мы свернули на окраину в поисках недорогого ресто­ранчика.

Маленькие улицы выглядели уютными, хотя дома там были изрядно обшарпанные. В одном из таких домов по­мещался скромный, судя по вывеске, ресторан.

Было около шести вечера, и в ресторане почти никого не было. Мы уютно устроились в полумраке, предвкушая пикантный вкус французской кухни.

Очень скоро мы убедились, что по-английски здесь не понимают или не хотят понимать. Мы принялись изучать меню. Среди французских непонятных слов я вдруг уви­дела такое родное слово steak. Я так обрадовалась, что немедленно его и заказала.

– Давай лучше что-нибудь французское, – пытался убедить меня муж.

– Нет, – упрямо настаивала я. – Хочуsteak!

Супруг же рискнул отведать первое попавшееся в меню французское блюдо, не задумываясь, из чего оно приго­товлено, и пытался уговорить меня. Я же оставалась не­преклонной.

Расторопный официант не заставил долго ждать. Он тут же выполнил заказы, а передо мной, подчеркнуто расшар­киваясь, поставил кусок зажаренного мяса на удлиненной, похожей на селёдочницу тарелке и отдельно на блюдце нарезанный соленый огурец. Я попросила принести соус, указывая на соусницу на соседнем столике. Вместо этого он принес сигареты со спичками, и мне стало ясно, что мы не поймем друг друга никогда.

Затем официант, грациозно изогнувшись, стал выяс­нять, не желаю ли я выпить.

– Нет, – ответила я на международном языке и верну­ла ему сигареты вместе со спичками.

Брови его взлетели высоко вверх от изумления, и он слегка подпрыгивающей походкой удалился на кухню, а я занялась бифштексом.

Добросовестно поработав ножом, я очень скоро убеди­лась, что зря стараюсь: разрезать мясо так и не удалось.

– Ну, совсем как в Ленинграде, – заметила я, взглянув на мужа.

И меня захлестнула ностальгия. В это время муж на­слаждался своим кушаньем, которое оказалось миньоном с грибами, и иронично поглядывал на меня.

Я позвала официанта и с трудом, в основном жестами, объяснила, что бифштекс как подметка. Посочувствовав, тот артистично подхватил мою тарелку и отправился на кухню.

Я-то думала, что он принесет более съедобное мясо, но, увы, официант поставил передо мной ту же самую тарел­ку все с тем же куском мяса и, галантно раскланиваясь, с улыбкой вручил мне длинный кухонный нож, напоминав­ший саблю.

От неожиданности я даже испугалась и отпрянула, но все же попыталась расправиться с мясом. На этот раз с большим трудом удалось разрезать бифштекс на ма­ленькие кусочки, но разжевать их было невозможно и пришлось от этого блюда отказаться вообще, а муж преда­тельски облизывался. Задерживаться в этом ресторане мне уже не хотелось. Мы быстро расплатилась и вышли, оставив официанта в полном недоумении.

Супруг, однако, был доволен и сыт, я же, раздосадован­ная и голодная, настояла на том, чтобы зайти в первый попавшийся ресторан и заказать миньон с грибами. Так мы и сделали. И это было действительно вкусно. Цена уже не волновала, тем более что мы расплачивались кредит­ной карточкой. С тех пор и поныне я зареклась заказы­вать в Париже американские деликатесы.

Назавтра нам предстояло посетить музей Дэ’Орсэ, кото­рый называют самым прекрасным музеем Европы. Раньше это был вокзал, но в 1973 году президент Помпиду объявил вокзал национальным памятником и решил создать музей, который вмещает искусство со Второй империи до начала кубизма. В этом гигантском музее мы настолько устали, что при выходе прямо на набережной Анатоля Франса я усе­лась на какие-то камни, сняла туфлю и на глазах у всех стала смазывать кремом свои натруженные ноги.

Даже после этого мы не успокоились – пошли искать синагогу, которую с трудом нашли и, оставив небольшой взнос, едва дотащились до дома. Было девять вечера. Так рано мы еще никогда не возвращались.

На следующее утро мы отправились опять же пешком во французский оперный театр «Гранд-опера», где дядя моего мужа, Мишель Двойрин, в сороковые годы работал дирижёром.

Мы пытались разузнать что-нибудь о нем. Работники театральной библиотеки охотно нам помогали. Увы! Просмотрев множество томов с фотографиями дирижёров, мы никаких следов не нашли: очевидно, исходные данные были у нас недостаточно точными.

Затем мы вышли к церкви Мадлен, построенной Напо­леоном в честь великой армии и посвященной Марии Маг­далине. Церковь в классическом греческом стиле. На фронтоне монумент со сценой Страшного суда. Затем по улице Рояль дошли до улицы Фобур Сент-Оноре. Здесь расположены элегантные магазины, знаменитые во всем мире, такие, как «Ланком», «Сен-Лоран» и другие.

Мы, конечно, посетили их, но, увы, так ничего и не при­обрели.

В этот же день мы собирались отметить тринадцать лет нашей совместной жизни. Мы зашли в приличный на вид ресторан и, купив в магазине очень вкусное шампанское, отправились праздновать знаменательную дату. Кухня оказалась превосходной, а профитроли в шоколаде вообще необыкновенного вкуса. Породистая собака, принадлежа­щая метрдотелю, свободно расхаживала по ресторану и благодарно уплетала всё, чем мы её угощали. Вечерело, и мы двинулись к гостинице по Елисейским полям, минуя Триумфальную арку.

Интересно, что на некоторых узких улицах Парижа рас­положились настоящие рынки. Нас больше всего изумили огромные белые грибы. Было искушение купить, но побо­ялись, что не довезем до Нью-Йорка, хотя и вылетали на следующий день. Так мы бродили то здесь, то там, пока, усталые и измученные, не добрели до нашей гостиницы.

Утром, встав очень рано, поехали прямо в аэропорт. Са­молёт оказался неисправен, и мы просидели в аэропорту восемь часов. Но даже это не испортило впечатления о нашем незабываемом путешествии.

20. Из врачебной практики

ИЗ ВРАЧЕБНОЙ ПРАКТИКИ

Как-то знакомый доктор из России рассказал мне случай из практики.

Работал он некогда хирургом в районной больнице Рязанской об­ласти. Смена закончилась, пора домой. Но не успел он вымыть руки, как привезли из деревни старую женщину, она была без сознания. Справа от темени красовалась огромная шишка, лицо было в крови. Пришлось доктору срочно заняться больной.

– Как это случилось? – спросил он, когда пострадавшая пришла в себя.

– А вот сидим, эдак, мы мирно со стариком моим и попиваем чаи. Вдруг, смотрю, встаёт, да лезет в буфет за стаканом. А там и бутыль откуда-то притащил. Ты чего это, говорю, тебе было мало надысь с дружками, едва ноги до кровати дотащил. А он:

– Ну вот, опять заладила. Тебе только б настроение испоганить. – И налил полный стакан. Я уж молчу. Потом другой налил. И пошло-поехало.

– Остановись, – зашумела я. – А он как хватит фаянсовым чайни­ком меня по башке, я аж взвыла. Тут сосед вбегает. «Ой! – вскричал он. – Голова-то вся в крови, глаз не видать! Давай скорую!» А я уж ничего больше не видела и не слышала. Мой-то, видать, подхватил меня. Тоже напужалси, а то бы упала, да об пол шарахнулась. Жалеет всё-таки. Ну, вот я к вам, милок, в руки и попала. Благодарствую, уж почти и не болит.

Старушка лежала с перевязанной головой.

– Ну, а что с муженьком-то делать будем? – спросил доктор. – В суд подавать?

– Вы чтой-то говорите такое? Зачем? Ещё посадють. Да мы уж так полста лет вместе живём. Он вообще-то у меня смирный, добрый такой. Только когда напьётся... а я уж привыкшая. Бывало, и нос расквасит, и фонарь под глаз поставит. А то и шпандырем ни за что отходит. Но щас ничего. Голова-то ладно, заживёт, а вот чайника жалко, ведь фаянсовый был, вдребезги разлетелся. Хотела сервиз тот внуку на свадьбу подарить, а теперь-то без чайника куда ж его? Беда!

-

21. Молочница Лена

МОЛОЧНИЦА ЛЕНА

Люблю крестьянскую избу с выскобленными полами, на столе го­рячий пирог с капустой, покрытый льняным полотенцем с вышитыми петухами. А в русской печи поспевает топлёное молоко с коричневой пенкой. Эту пенку я готова была променять даже на пирог.

А хозяйка! Статная, молодая, с длиной косой, серыми грустными глазами и печальной, но доброй улыбкой. Мы снимали у нее комнатку в бревенчатой пристройке и договорились о двухразовом питании. В те времена я ничего не ела, как говорила мама, и выглядела худой и бледной, одни глаза торчали. А вот у тёти Лены я начала есть с аппетитом.

Но это не главное. Главное, что Лена была необыкновенной. Вся деревня называла её «молочница Лена». Говорили, что только она не разбавляет молоко водой. В деревне дачников почти не было, потому что это было захолустье, и мало кто о нём знал. Мои родители набрели на такое райское место случайно, о чём расскажу позже.

Молочница Лена жила без мужа, но два года назад у неё родился мальчик, такой же белый, такой же чистый, как и она сама. Сначала бабы судачили за её спиной, но она не обращала внимания на сплетни, которые до неё доходили, и вскоре все замолчали.

Мне было тогда семь лет, и я была любопытным и надоедли­вым ребёнком. Пока до конца не узнаю, не успокоюсь. Дома от меня отмахивались, старались отвлечь разными игрушками и книгами. Я не знала, откуда берутся дети, но твёрдо усвоила, что для этого обязатель­но нужен папа. Я то и дело спрашивала: «А где же папа у Петруши?» Так звали сына Лены. Эта мысль закралась в мою свободную от забот голову и не давала покоя.

Я понимала, что спрашивать об этом Лену некрасиво. А так хотелось узнать! Я даже пыталась узнать об этом у самого Петруши. «Где твой папа?» – иногда спрашивала я. А он только лепетал «па-па, па-па», не понимая, что это такое.

Подруг у меня не было, и я много крутилась подле хозяйки, всё выжидала удобный момент поговорить. Я смотрела, как она доила корову, большую, бежевую с розовыми сосками. Как-то Лена разрешила мне попробовать подоить, но я быстро устала.

Корова была такая же спокойная, как и её хозяйка и даже меня не лягнула. Мои родители приезжали на дачу только на выходные. Я была там с бабушкой и, конечно, её не слушалась.

Как-то вечером, когда бабушка перебирала гречку, я выскочила из комнаты и направилась в кухню к тёте Лене. Она на одной руке держала сынишку, другой пыталась месить тесто.

– Можно поиграть с Петрушей? – робко спросила я.

– Поиграй! – охотно согласилась она.

Я разложила кубики с азбукой и стала его учить читать. Я складывала слова и заставляла Петрушу повторять. Когда я сложила слово «папа», Лена поспешно схватила ребёнка и унесла его спать.

– И тебе пора спать! – недовольно сказала она.

Я ничего не ответила и спросила её в лоб:

– А как зовут Петрушиного папу?

От неожиданности Лена уронила кружку.

– Ступай-ка домой. Уже поздно.

– Но где вы его прячете? – не унималась я.

– Да никого я не прячу, с чего ты взяла?

– Тогда где же он?

Добрая тётя Лена начала сердиться. К счастью, вошла бабушка, схва­тила меня за руку и увела в нашу комнату.

– Ты почему убежала без спроса? И что ты там надоедаешь?

Я не стала спорить с бабушкой, решила замять, а позже опять по­говорить с тётей Леной. На следующее утро, за завтраком Лена была очень расстроенная и вдруг сказала:

– Ко мне приезжает сестра, и вам придётся уехать.

– Когда? – встревожилась бабушка.

– Через два дня.

– Но мы ведь должны предупредить, чтобы за нами приехали, Или снять дачу в другом месте, ведь ещё только середина июля. Может, вы потеснитесь, и мы поживём с вами, пока не найдём другую дачу?

И тут тётя Лена повисла на бабушкином плече и горько разрыдалась.

– Да что с вами? – изумилась бабушка. – А ну, иди домой, – при­крикнула она на меня, и я покорно ушла.

Лена с трудом успокоилась и с обидой сказала:

– Зачем подсылаете ребёнка? Если уж так интересно, спросили бы меня.

– Да что вы придумали?! Никого мы не подсылали к вам и совсем не интересуемся вашими делами.

– А что же ваша девочка всё спрашивает, где Петрушин папка. А у нас, может, его и вообще не было. – И опять залилась слезами.

– Нам-то что? Это не наше дело, и мне не интересно, – стала оправдываться бабушка, поняв, что это я довела Лену.

Бабушка тихо вышла. Мне, как всегда, попало за моё любопытство, но с дачи нас всё-таки не прогнали.

Много позже я узнала печальную историю про тётю Лену, долго не понятную мне.

Она была девчонкой двенадцати лет, когда всё это произошло. Жила Лена с родителями, бабкой и дедом. Семья на редкость дружная, работящая и зажиточная. У них были и коровы, и свиньи, и куры. Даже лошадь мирно паслась на лугу. Девочка была единственным ребёнком в семье, и её очень баловали. И вдруг всё изменилось. Сначала прибежала соседка и заголосила:

– У Ивана советская власть забрала корову! Сказали, что скоро опять придут.

И, правда, это было только начало. Потом увели куда-то целую семью, и никто её больше не видел. Ленина семья сначала не беспокоилась. Они жили честно, работали. Чего им бояться? «А про других мы ничего не знаем, может быть, в чём-то и провинились. Кто их знает?»

Но вот пролетарии стали частенько появляться в деревне, забирая силой то зерно, то скотину. И в один недобрый день в соседнем доме раздались выстрелы. И тут мудрый дед сказал:

– Ленка, беги. Беги в город прямо сейчас к Варваре.

Он спустился в подвал и принёс тяжёлый пакет.

– Бери и беги.

Все обомлели.

– Куда же она побежит? Одна. Ребёнок.

– Я сказал – и баста! – прикрикнул дед. – Через лес и в город. Живо!

Родители присмирели. Лена не посмела ослушаться деда. Он счи­тался главным в семье.

Она была уже в лесу, когда начало смеркаться. «Как страшно!» – думала она, хотя к лесу привыкла с детства. Не раз ходила по грибы и ягоды. Но так чтобы ночью, одна, на лесной тропе… В город пришла к утру. Там жила бабкина сестра Варвара с семьёй. Лена всё рассказала, отдала пакет с золотыми монетами, дарованные дедом, и они её приютили. Вскоре стало известно, что деревню смели с лица земли.

Лена осталась жить у родственников. Поначалу всё шло хорошо. У них было две комнаты. В одной жил сын с женой, в другой старуха с шестнадцатилетним внуком Федькой- оболтусом. Оболтусом его на­зывали потому, что он не хотел учиться, из школы его чуть не выгнали. Уж как удалось родителям упросить директора оставить Федьку – об этом можно было только догадываться. Но он продолжал топтаться с двойки на тройку. Лену поселили в их комнате. Она редко видела Федьку – он целыми днями где-то болтался, приходил поздно вечером, наедался до беспамятства и ложился спать. «Когда только успевает делать уроки?» – удивлялась Лена. Но он говорил, что занимается у товарища.

Пока было лето, она помогала по хозяйству. Девочка была рослая, мыла полы, стирала. Хотя дома её баловали, она скоро привыкла к тяжёлому труду и выполняла всё аккуратно. Она не была болтлива. В свободное время, а его у неё было немного, вязала перчатки и шапочки, сначала для себя, потом для всей семьи. Первого сентября Лена пошла в школу. Она очень старалась и училась хорошо. Но дети смеялись над её деревенским выговором и дразнили, а мальчишки даже били.

Однажды Лена сидела за столом и учила уроки. В доме никого, кроме неё, не было. Вдруг дверь скрипнула, и вошёл Федька. Он подкрался к ней сзади, повалил на спину и грубо изнасиловал. Она начала кричать, тогда он заткнул ей рот платком и сказал:

– Пожалуешься – я всем расскажу, что твоих родителей раскулачи­ли, и тебя отправят в детскую колонию, а там ещё хуже. Сразу десяток парней будут с тобой делать то же самое, а так я один. Уж лучше молчи.

Она проревела весь день и, когда взрослые вернулись и стали спра­шивать, что с ней, ответила:

– Сегодня в школе меня весь день дразнили, залили тетрадь чер­нилами и отобрали ручку.

– Ну, ты со своими делами сама разбирайся, мы не пойдём в школу заступаться. Сама должна научиться справляться, – сказала равно­душно хозяйка.

Лена не знала, что делать и посоветоваться-то не с кем, и она зам­кнулась в себе. Федька продолжал при случае делать своё чёрное дело и каждый раз запугивал её, чтоб молчала.

Через два года его призвали в армию. Как она обрадовалась, когда узнала об этом! Но на прощанье он особенно мерзко надругался над ней и сказал:

– Если кто-то появится – узнаю, и тогда прощай твоя свобода.

Наконец, он уехал, и Лена вздохнула свободнее, хотя домашней рабо­той её загружали ещё больше. Но недолго продолжалось спокойствие. Она начала поправляться. Это стало заметно.

– Чего это Ленка стала поправляться? Вроде ест немного – удив­лялась старуха.

Она поделилась с невесткой, и девушку направили на обследование к доктору.

Доктор констатировал трёхмесячную беременность. В доме был страшный переполох. Её оскорбляли, унижали, но она ни слова не сказала. Конечно, все понимали, кто это сотворил. Сроки совпадали с Федькиным отъездом в армию, но свалили на её распущенность и неблагодарность.

Лену отвели в больницу, ей сделали операцию и сказали, что детей у неё никогда не будет.

Как Варвара ни старалась заступиться за Лену, девушка не могла оставаться в этом доме, и после седьмого класса её устроили в ремесленное училище. Её поселили в общежитие. Там процветал разврат. После случившегося она питала отвращение к мужчинам. А парни к ней при­ставали. Она пыталась сопротивляться, но это было невозможно. И девушка подчинилась.

Но вот, наконец, училище закончено, и Лену направили на завод в другой город. Работала она монтажницей, очень старалась и вела себя скромно. К ней долго присматривался мастер цеха Юрий Петрович, молодой энергичный парень. Как-то он пригласил её в ресторан. Они долго говорили. Она ему понравилась. С той поры они стали встречаться и вскоре поженились.

Брак оказался удачным, но детей так и не было. Они счастливо прожили три года. Однажды ночью пришли незнакомые люди и забрали Юрия. Его обвинили в попустительстве врагу народа – он пытался отстаивать своего работника, которого подозревали в шпионаже. Три месяца Юрия продержали в предварительной тюрьме, а потом отправили на поселение в Сибирь на десять лет.

Лену не тронули. Ничего не конфисковали. Через полгода она собралась к мужу в Си­бирь. Надеялась туда переехать. Но пожив неделю, пришла в ужас. В комнате было четверо, отбывающих срок. Люди грубые, распущенные. Грязь и нищета. Снять комнату им не удалось, но она сказала:

– Продам квартиру, уволюсь, деньги у нас есть, за три года удалось скопить, и перееду к тебе. Вдвоём будет легче. А там, глядишь, десять лет пробежит быстро, вернёмся и начнём новую жизнь.

– Не надо, Лена, – убеждал он её. – Там у тебя и работа, и однокомнатная квартира, а здесь и работать-то негде. Что будешь делать? Лучше чаще меня навещай.

– Нет! Твёрдо сказала она. Мы жили душа в душу. Я тебя не оставлю.

Лена уехала с твёрдым намерением продать квартиру, уволиться с работы и уехать к ссыльному мужу навсегда.

Она развела активную деятельность. Уже нашла покупателей на квартиру и вдруг... обнаружила, что в положении.

«Да быть того не может! – удивлялась она. – Ведь столько лет не было детей! Ошибка». Но доктор подтвердил, и Лена совсем растерялась.

«С ребёнком туда нельзя. Избавляться? Ни за что! Так хотелось нам ребёночка! Но что подумает Юра, он может не поверить. А что же это тогда за любовь без веры? Пока сообщать не буду. Напишу, что ищу по­купателей на квартиру».

Между тем время шло. Оставаться на работе она не хотела. Пойдут толки. Ведь люди не знают правды, и во всём ищут перчик.

Случайно она прочитала на заборе объявление: «Продаётся не­большой дом с пристройкой, участком и в придачу дойная корова. Без коровы не продаётся».

«А почему бы не посмотреть?» – подумала она, ещё не ясно понимая свои намерения.

Вечером она позвонила по указанному телефону, и в субботу её по­везли смотреть дом. Ехать пришлось долго. Сначала два часа на поезде, потом на станции пересели в автобус, а потом пять километров пешком.

«Зачем я это всё надумала? Делать мне нечего. Куда я в такую даль? Что буду делать там?» – ругала себя Лена.

Наконец приехали. Хозяйка, старая женщина, встретила их при­ветливо.

– Вот, – говорит, – тяжело стало одной-то жить, решила к дочке в город перебраться. Продам недорого. А ты одна собираешься жить? Не соскучишься? Здесь почти никого нет. Мужиков совсем нет, несколько стариков осталось. А ты ведь молодая ещё. Зато участок хороший. И лес, и грибы, и ягоды. Не продавала бы, да больно далеко от моих.

Участок был и правда хорош: и картофель, и морковь, и огурцы да помидоры. Лена вспомнила своё детство. Как она любила своё детство, деревню! А когда старуха показала корову, Лена совсем растрогалась и решила, что надо брать. «Вот как сообщить Юре? В письме? Невоз­можно».

Она попросила старуху подождать, пока продаст квартиру. Между тем решила срочно ехать к мужу. «Но как это сделать? Ведь была там три месяца назад. С работы не отпустят».

Всё-таки она выпросила неделю за свой счёт и уехала. Три дня взяла дорога в один конец. Лена появилась без предупреждения. Юрий был поражён:

– Так скоро! Ну, ты даёшь!

Лена рассказала ему об их радостных делах. Он сначала не поверил. Не поверил не Лене, а что такое могло случиться. Ведь три года они мечтали о ребёнке. И надо было им расстаться, чтобы это произошло.

Он согласился, что покупка дома – блестящий вариант.

Так Лена оказалась в деревне. А через пять месяцев родила сына. Питалась она с огорода, продавала молоко, солила грибы, варила ва­ренье и ждала мужа из ссылки. Она была счастлива, пока я не влезла со своими вопросами.

А мои родители нашли это место, потому что любили путешествовать и как-то с компанией друзей набрели на этот тихий красивый уголок. Увидели ухоженный дом с пристройкой, пригодной для жилья, остано­вились в нём на неделю и решили летом снять дачу. Вот и вся история.

22. Ох, уж эти мне интелектуалы!

ОХ! УЖ ЭТИ МНЕ ИНТЕЛЛЕКТУАЛЫ!

Я праздновала своё тридцатилетие. Пригласила много друзей. Заранее предупредила, что тосты принимаю только в поэтической форме. За самый короткий тост - вознаграждение, за самый длинный - взыскание. Но нашёлся один приятель, которого взыскание не испугало.

- Прошу поднять бокалы! Я прочитаю хозяйке своё поздравление. Конца было не видно. Он как-то связал поздравление с мифами древней Греции, и сделал это очень удачно. Потом перешёл на Рим, а потом я уже его не слушала. Я только хотела, чтобы он поскорее закончил. Люди утомились, стояли с бокалами в руках и ждали, когда уже можно будет выпить. Перебить его никто не решался, хозяйка молчит, значит надо терпеть. А хозяйка молчала, потому что не вежливо останавливать гостя. Между тем оратор всё больше и больше воодушевлялся. Уж я стала задумываться, не мстит ли он мне за что-нибудь. Ничего такого не вспомнила. Вот он уже дошёл до цитат серебряного века. Ну, думаю, теперь близко. Так ведь нет, он стал цитировать всех, начиная от Гумилёва. И всё было удачно скомпилировано. При других обстоятельствах это было бы даже забавно. Но здесь… Некоторые уже сели на места и с грустью смотрели на свои рюмки. Что делать? Ведь сейчас все разбегутся! Спасение пришло извне. Огромный рыжий кот, умный и находчивый, сидел на шкафу и что-то высматривал. Вдруг он неожиданно для всех прыгнул в центр стола, схватил с блюда цыплёнка «Табака», за которым я весь обеденный перерыв простояла в очереди, а потом ещё тщательно его отбивала, и поволок на кухню. Все воспользовались ситуацией и бросились за ним, а он, мурлыча и урча, трудился над цыплёнком. В знак благодарности я назавтра дала коту ещё полцыплёнка. Наконец гости опустошили бокалы и принялись за еду. А оратор стоял в той же позе и готов был продолжить. Но здесь уже я взяла инициативу в свои руки и предложила выпить за дорогих гостей.

- Но я ещё не всё сказал, - не унимался оратор.

- Продолжишь в следующий день рождения, - заявил скромный гость и произнёс самый короткий тост:

- Пьём в дрезину за Фаину.

Все единогласно постановили отдать ему приз.

С тех пор я опасаюсь приглашать на день рождение интеллектуалов.

ОХ! УЖ ЭТИ МНЕ ИНТЕЛЛЕКТУАЛЫ!

Я праздновала своё тридцатилетие. Пригласила много друзей. Заранее предупредила, что тосты принимаю только в поэтической форме. За самый короткий тост - вознаграждение, за самый длинный - взыскание. Но нашёлся один приятель, которого взыскание не испугало.

- Прошу поднять бокалы! Я прочитаю хозяйке своё поздравление. Конца было не видно. Он как-то связал поздравление с мифами древней Греции, и сделал это очень удачно. Потом перешёл на Рим, а потом я уже его не слушала. Я только хотела, чтобы он поскорее закончил. Люди утомились, стояли с бокалами в руках и ждали, когда уже можно будет выпить. Перебить его никто не решался, хозяйка молчит, значит надо терпеть. А хозяйка молчала, потому что не вежливо останавливать гостя. Между тем оратор всё больше и больше воодушевлялся. Уж я стала задумываться, не мстит ли он мне за что-нибудь. Ничего такого не вспомнила. Вот он уже дошёл до цитат серебряного века. Ну, думаю, теперь близко. Так ведь нет, он стал цитировать всех, начиная от Гумилёва. И всё было удачно скомпилировано. При других обстоятельствах это было бы даже забавно. Но здесь… Некоторые уже сели на места и с грустью смотрели на свои рюмки. Что делать? Ведь сейчас все разбегутся! Спасение пришло извне. Огромный рыжий кот, умный и находчивый, сидел на шкафу и что-то высматривал. Вдруг он неожиданно для всех прыгнул в центр стола, схватил с блюда цыплёнка «Табака», за которым я весь обеденный перерыв простояла в очереди, а потом ещё тщательно его отбивала, и поволок на кухню. Все воспользовались ситуацией и бросились за ним, а он, мурлыча и урча, трудился над цыплёнком. В знак благодарности я назавтра дала коту ещё полцыплёнка. Наконец гости опустошили бокалы и принялись за еду. А оратор стоял в той же позе и готов был продолжить. Но здесь уже я взяла инициативу в свои руки и предложила выпить за дорогих гостей.

- Но я ещё не всё сказал, - не унимался оратор.

- Продолжишь в следующий день рождения, - заявил скромный гость и произнёс самый короткий тост:

- Пьём в дрезину за Фаину.

Все единогласно постановили отдать ему приз.

С тех пор я опасаюсь приглашать на день рождение интеллектуалов.

23. А причем тут папа?

А ПРИЧЁМ ТУТ ПАПА?

Не удивительно, что любому ребёнку любопыт­но узнать, откуда и как он появился на свет. Подоб­ными вопросами донимала меня дочь с четырехлетне­го возраста, и мне приходилось лгать, не краснея.

– Ну, как же появляются дети, и откуда я взя­лась? – постоянно приставала она.

– В капусте я тебя нашла, – отговаривалась я.

С этого момента дочка проверяла каждый куп­ленный мною кочан, пытаясь раздеть его до кочерыж­ки в надежде найти там себе подружку. Но, увы, каждый раз она разочарованно говорила:

– Сегодня никого не нашла. – И, возвращаясь к своим игрушкам, на какое-то время успокаивалась.

А летом на дачном огороде Олечка внимательно проверяла подрастающие кочаны капусты, заглядывая под листья. Но и здесь ей ничего не удавалось обна­ружить. Затем вопросы временно прекратились и воз­обновились уже в шестилетием возрасте, когда она начала читать детские сказки.

– А что такое «родила»? – спрашивала она, цитируя при этом строки: «Родила царица в ночь не то сына, не то дочь». Или: «Я б для батюшки-царя родила богатыря».

Здесь уже дело было посложнее, и я продолжа­ла выкручиваться как могла.

– В аптеке мамы покупают специальную таб­летку, – на ходу придумывала я, – проглатывают ее, и у них в животике вырастает маленький ребеночек.

– А как он оттуда выпрыгивает? – недоверчиво спрашивала девочка.

– О, это очень просто, – без зазрения совести лгала я. – Когда ребеночек подрастает и в животике уже нет места, вот тогда-то животик разрезают и ма­лыша вытаскивают.

– Ах, значит так! – глубокомысленно вос­кликнула дочка. – Вот теперь-то я поняла, почему дети бывают похожи на маму!

Мой ответ её явно удовлетворил, и я уже было обрадовалась: наконец полная ясность. Но не тут-то было. Она опять подошла ко мне и задумчиво спроси­ла:

– А почему тогда дети бывают похожи и на папу? Причём же тут папа?

24. Посочувствовал

ПОСОЧУВСТВОВАЛ...

Наташа возвращалась домой поздним вечером. Жила она в районе новостроек. Из-за непрерывного строительства кругом валялись доски, глыбы засохшего рас­твора, мокрая глина. К подъезду приходилось идти в обход лишние пятнадцать минут. Но на этот раз она так спешила, что решила пройти напрямик по размокшей глине, едва прикрытой первым снегом. «Сапоги, конечно, испачкаю, ну и пусть, отмою, каждая минута дорога», – размышляла она.

Вдруг где-то совсем близко раздался густой мужской голос:

– Стоять!

На секунду она оцепенела. В неверном свете уличного фонаря никого не было видно, но от испуга Наташа присела.

– Лечь! – скомандовал тот же голос.

Она поняла, что сопротивляться бесполезно и выполнила команду.

– Ползи! – не успев опомниться, услышала де­вушка и, уже ничего не соображая, поползла вперед.

Команды прекратились, по-прежнему никого не было видно. Она с трудом встала, с горечью посмот­рела на свою перепачканную дубленку, недавно с та­ким трудом приобретенную на черном рынке, и на­правилась к подъезду, презирая себя за трусость. «Какой-нибудь безобидный хулиган захотел по­смеяться, – негодовала она. – А я-то!..»

Подходя к па­радной, Наташа увидела мужчину с немецкой овчар­кой на поводке.

– Что с вами, девушка? Вы упали? Вам помочь?

25. Хорошо, что хорошо кончается

ХОРОШО, ЧТО ХОРОШО КОНЧАЕТСЯ

Когда я была молодым специалистом, я занималась градуировкой термисторов с точностью до одной десятой градуса Цельсия. Приборы, на которых я делала градуировку, имели большую погрешность. Но никто не обращал на это внимания, и мы благополучно сдавали приборы в производство. Как-то собралась нас, молодых специалистов, небольшая компания, и мы заговорили о том, что пора бы разоблачить такую порочную систему. Так как я работала непосредственно с термисторами, то решили, что это должна сделать я. Остальные ребята обещали меня под- держать.

Настал день очередного производственного собрания. Ну, думаю, сейчас я задам жару! Моё выступление было третьим. Два предыдущих оратора расхваливали наши приборы и их широкое применение.

– Кто ещё хочет высказаться? – дружелюбно спросил начальник отдела.

– Я! – уверенным тоном заявила я.

– Пожалуйста, Фаина Осиповна.

Я вышла на сцену и встала за кафедру, спокойно оглядела аудиторию, где в первом ряду сидели представители райкома партии, и начала:

– Товарищи, мы выпускаем халтуру. – У начальника отдела вытянулось лицо. – Да, мы должны выпускать приборы с точностью до одной десятой градуса, а приборы, на которых мы градуируем, имеют гораздо бóльшую погрешность.

Зал затих. Я тщетно ждала, что мои молодые коллеги встанут и поддержат меня, как мы и договаривались. Увы… Воцарилась тягостная тишина.

Из зала на меня смотрело множество глаз – кто испуганно, кто насмешливо, но в большинстве абсолютно безразлично. Тишину нарушил главный инженер. Он встал и произнёс:

– Фаина Осиповна – наш молодой специалист. Она ещё не в курсе всех вопросов. Но мы можем с уверенностью сказать, что наши приборы – делают точные измерения. Советские приборы – лучшие в мире.

Я растерялась. Моё донкихотство кончится тем, что меня просто уволят. «Доигралась ты, Фаинка!» – обречённо подумала я. С трудом дождалась завершения собрания. Прошло два-три дня. Меня не уволили. Только мой непосредственный начальник ледяным тоном заявил:

– Прежде, чем выступать, вы должны были обсудить этот вопрос со мной.

Парторг отдела, тучная дама с багровым лицом и пышной «халой» на голове, поддержала начальника:

– Мы не имеем права вас уволить, потому что вы – молодой специалист. Может, в чём-то вы и правы, но впредь, советую, быть осторожней.

Мне даже не сделали выговора, и вскоре я решила, что всё обошлось. Я бы, пожалуй, забыла о своём неудачном выступлении, если бы не лёгкий привкус разочарования, который остался у меня на долгие годы. Разочарования в друзьях-приятелях, подставивших меня, в своей собственной наивности, в системе, несокрушимость которой я уже начала понимать. Да и мало ли в чём ещё может усомниться двадцатидвухлетняя девушка!

Прошло три года. Я уже перестала быть молодым специалистом. Знала свою работу до мелочей. К тому же «тянула» несколько общественных нагрузок: выпускала стенгазету, устраивала интересные мероприятия, участвовала в самодеятельности.

Вдруг в нашем институте начались увольнения по сокращению штатов. Я и не думала, что такое коснётся меня, однако... К увольнению в числе первых была представлена именно моя кандидатура. И меня бы уволили, если бы профсоюз за меня не заступился, да ещё заступилась лаборатория. Так я проскочила и на этот раз.

Хорошо, что хорошо кончается.

26. Всюду партия

ВСЮДУ ПАРТИЯ

Моей дочке было три с половиной года, когда она научилась читать. Предпочитала девочка очень крупные буквы, останавливаясь перед каждой афи­шей, она читала выразительно и не по слогам, а слит­но, чем вызывала восхищение прохожих.

Шёл 1968 год. Воскресным вечером мы ехали в троллейбусе, который едва двигался в потоке машин. Вдруг сидящая на моих коленях дочка во весь голос закричала:

– Мама, пыссс.

– Тише, – сконфужено сказала я, – потерпи немного, скоро мы уже приедем.

– Мама, пыссс, – сказала она ещё громче, растягивая последнюю букву.

– Потише, некрасиво об этом так громко гово­рить, – стала увещевать ее я. – Ничего не могу сей­час поделать.

– Ну, мама! Я же говорю: пыссс! Говорю, говорю, говорю, говорю, – уже почти рыдала дочка, удивля­ясь моему непониманию. – Посмотри в окно!

Я посмотрела. О ужас! На крыше четырех­этажного дома крупными неоновыми буквами сияло: КПСС!!!

27. Страсти-могрласти

СТРАСТИ-МОРДАСТИ

Почему, когда мы читаем о счастливых любовниках, мы всегда на их стороне, сочувствуем им, сопереживаем, но когда это происходит в жизни, общество строго их осуждает? О влюблённых начинают судачить, пытаются разлучить. Все отворачиваются от грешников вместо того, чтобы поддержать в тяжёлую минуту. Не могут люди перенести чужого счастья. Нет! Не могут! Если говорить о порядочности, то что может быть порядочней, чем взаимная любовь, и что может быть безнравственней, когда люди живут без любви. Но общество привыкло лицемерить и лгать. И тому немало примеров.

Когда она впервые увидела его, он посмотрел на неё своим пронзительным синим взглядом, и она оцепенела, потом отвела глаза и подумала: «Давно я не испытывала такого волнения».

Через два дня они сидели в заводской столовой и обсуждали проект. Он опять посмотрел на неё тем же неукротимым синим взглядом. Она заёрзала на стуле, как девчонка, и некстати ляпнула:

– Пойду-ка куплю кисель.

Через минуту она вернулась с порцией киселя и уже спокойно продолжала обедать.

Вскоре он ушёл, вежливо попрощавшись.

«Странно, почему его взгляд так на меня действует? – размышляла она. – Зачем я согласилась на эту командировку? Сидела бы себе на месте, начальник нашёл бы, кого отправить».

Марина прежде не была замужем, хотя была довольно красива: среднего роста, хорошо сложённая, темноволосая, с большими серыми глазами. И характер замечательный, она была вдумчивая, трудолюбивая, доброжелательная. В студенческие годы случилась у неё любовь с однокурсником. Но Марина вскоре разочаровалась в нём и с тех пор решила замуж не выходить. Изредка в её судьбе появлялись мужчины. Ненадолго и не в серьёз. Но то, что произошло сейчас… это было совсем другое.

Глубокие, сильные чувства вспыхнули так быстро, словно горящую спичку поднесли к пересушенной древесине. Марина не задумывалась, есть ли у него семья. Да это её бы не остановило. Она бездумно бросилась в его объятия и была счастлива.

А началось всё довольно банально. После того обеда с киселём они продолжили обсуждать детали проекта. Решения надо было принимать быстро, так как через три дня её командировка заканчивалась.

– Где вы обедаете? – вдруг спросил он.

– Не знаю. Я вообще не знаю ваш город.

– Советую сходить в ресторан «Балтика». Там отлично кормят. – Он начал было объяснять адрес, но вдруг сам себя перебил: – Впрочем, зачем я рассказываю? Давайте лучше сходим вместе, если не возражаете.

Она почувствовала слабость в ногах.

– Н-не возражаю.

– Мы сможем поехать прямо отсюда. Раньше всё равно не освободимся.

Наконец в восемь часов, когда уже голова плохо работала, они отправились обедать, точнее, ужинать.

В ресторане действительно кормили неплохо, но она не думала об этом. Её одолевали мысли: «А что будет дальше? Какие перспективы? Через пару дней я сяду в самолёт, и всё… Едва ли я сюда вернусь. Да о чём я думаю?! Я ничего о нём не знаю. Наверное, жена, дети».

После ресторана он проводил её до служебной квартиры, в которой обычно заводское начальство поселяло командированных. На прощание задержал её руку в своей и молча откланялся.

Она вернулась в Витебск ранним утренним рейсом. Из аэропорта не хотелось ехать домой через весь город, потом спешить на работу. Как же убить время? Она пошла на первый сеанс в кино. Фильм оказался на редкость скучный. Не досмотрев до конца, она вышла и всё-таки поехала домой.

После недельного отсутствия собственное жильё показалось ей неуютным и необжитым. Она поставила дорожную сумку на стул и сама присела на краешек того же стула, как чужая. И тут раздался телефонный звонок.

– Как долетели? – спросил знакомый голос.

– Отлично.

Сердце так громко застучало в груди, что Марина подумала: «Наверно, он слышит этот стук».

– Когда собираетесь к нам снова?

– Зачем?

– Как это зачем? По поводу нового проекта. Если вы не приедете, то я сам приеду через неделю. Нам понадобится ваша помощь. Я могу рассчитывать?

– Безусловно.

– Тогда до встречи.

В день приезда Алексея Марина тщательно собиралась на работу. Она выбрала скромный тёмно-синий свитер, прямую серую юбку и такие же серые туфли на высоких каблуках. Волосы собрала в «конский хвост», знала, что с такой причёской выглядит моложе и привлекательнее.

– Марина Петровна! – с самого утра позвал её главный инженер проекта. – Зайдите ко мне в кабинет.

Там уже сидел Алексей. Ей показалось, что он похудел.

– Как вы смотрите на новое задание, Марина Петровна? – начал главный инженер. – Сразу предупреждаю: вам придётся находиться в командировке как минимум месяц. Петербургский завод хочет, чтобы именно вы занялись новым проектом.

– Сначала я должна ознакомиться с заданием.

– Разумеется. Даю вам два дня. Хватит?

– Скажу завтра.

Однако между этой минутой и завтрашним днём пролегла гигантская пропасть. Потому что весь рабочий день Марина и Алексей не расставались. Они обсуждали детали будущего проекта. После работы он предложил сходить в какой-нибудь ресторан, она отказалась. Предложила вместо этого поехать к ней и поужинать в домашней обстановке. У неё, мол, есть всё необходимое для настоящего узбекского плова. Он обрадовался. Ночь они провели вместе. И следующую тоже.

После этого Алексей вернулся в Питер, а Марина стала готовиться к очередной командировке. Она побежала в магазины. Необходимо было обновить туалеты, накупила кучу прелестных мелочей: бельё, бижутерию, шарфики.

В Петербурге Марину ожидал сюрприз: Алексей снял для неё просторную комнату на Васильевском острове, где они могли встречаться ежедневно. Соседнюю комнату занимала хозяйка квартиры. Они не мешали друг другу, а главное – квартира находилась рядом с заводом.

Что это были за чудесные дни! Алексей задерживался у неё до часа, а то и до трёх ночи. Это был период белых ночей, и они, насладившись близостью, долго гуляли у Невы. В эти часы частенько выпадал густой молочный туман. Он надёжно укутывал любовников, так что никто не мог их видеть в такое время, а она так боялась. Чего, впрочем, было бояться! Женщина она свободная, всеми уважаемая. И если пойдут разговоры, ну и что? Поговорят, поговорят и перестанут. Отчитываться ей не перед кем.

Но всякий раз, как поздно не было бы, Алексей уезжал от неё, хотя бы на два-три часа. На работу приходил к восьми, свежевыбритый, переодетый и при этом усталый, не выспавшийся. Однако со счастливым сиянием в синих глазах.

Марине тоже невероятно трудно было скрыть от окружающих волшебное ощущение полёта, которое она испытывала рядом с Алексеем.

Они никогда не говорили о своей личной жизни. Марине в общем-то и рассказывать было не о чем, а Алексей отмалчивался. Так длились счастливые три недели, бездумные и безумные.

И тут произошло непредвиденное. Алексей задержался на заводе, обещал прийти в ресторан чуть позже. Марина отправилась туда одна. Выйдя из проходной, она обратила внимание на быстро приближающегося к ней подростка лет четырнадцати. Он подошёл к ней вплотную.

– Ты что, нашего папку отбираешь? – спросил он ломающимся голосом. Плюнув ей в лицо и нецензурно выразившись, мальчик быстро умчался прочь.

Марина от неожиданности опешила. В ресторане она рассказала о случившемся Алексею. Он густо покраснел.

– Я никогда тебе не рассказывал, но у меня есть семья: жена и двое сыновей. Не торопи меня, пожалуйста, с принятием решения. – Она ответила молчаливым кивком. Алексей между тем продолжал: – Завтра меня вызывают на экстренное партсобрание. Не понимаю зачем, наверное, по поводу проекта.

В тот вечер между ними произошла бурная любовь, какой ещё не было до того.

А назавтра на партсобрании, как выяснилось, разбиралось личное дело Алексея. В партком поступило письмо от его жены с просьбой повлиять на загулявшего мужа и вернуть его на путь истинный.

– Вы нарушили нормы морального поведения, Алексей Петрович! – отчитывал его секретарь парткома. – Вы разрушаете советскую семью. Вы должны прекратить отношения с Мариной Сергеевной, иначе вам придётся положить на стол партбилет. А пока мы понижаем вас в должности. Вместо заместителя начальника конструкторского отдела отныне вы будете ведущим группы. Что вы можете сказать в своё оправдание?

– У вас есть претензии к моей работе?

– Нет. Вы отлично справляетесь. Но ваш моральный облик пошатнулся.

– Вы можете меня наказать за плохое исполнение служебных обязанностей, но не за личную жизнь. Свои семейные дела я налажу сам.

– Давайте проголосуем, товарищи. Кто за?

Из тридцати восьми членов собрания только семеро были против. Таким образом Алексей был всё-таки понижен в должности.

Марина в тот день не вышла на работу. Она ждала звонка от Алексея.

Он позвонил поздно вечером.

– Марина, милая, мы должны временно расстаться.

И он рассказал ей о происшедшем. Марина немедленно заказала билет на самолёт и на следующий день вылетела в Витебск.

– Что я натворила?! – сокрушалась она.

На заводе начальство уже было в курсе, но никто ей ничего не сказал. В командировку завершить дело, начатое Мариной, послали молодого сотрудника, а она взяла отпуск на две недели и уехала к матери в деревню – «зализывать раны», как сама себе объясняла Марина. За час до отъезда раздался телефонный звонок из Питера. Срывающимся голосом Алексей просил:

– Марина, я через неделю буду в Витебске. Давай встретимся.

– Нет, – твёрдо заявила она. – Мы больше никогда не встретимся. И не звони мне.

Она повесила трубку и разрыдалась.

Вернулась она из неурочного отпуска другим человеком: молчаливым, погружённым в себя, замкнутым. Ей не хотелось ни с кем общаться, она только ходила на работу и занималась бытом. На настойчивые расспросы подруг отвечала сухо, обещала перезвонить в ближайшее время, но не звонила.

Между тем время шло. Марина чувствовала себя очень плохо, беспричинная слабость и сонливость сменялись приступами тошноты. Она похудела, подурнела. Наконец сходила к доктору. И что же? Оказалось, она беременна. От испуга и неожиданности первым её побуждением было сделать аборт. Подумав и взвесив все за и против, решила оставить ребёнка. Она даже вновь стала улыбаться, от печали и грусти не осталось и следа. Все помыслы и желания молодой женщины сводились теперь к тому, чтобы выносить здорового ребёнка и благополучно родить это «дитя любви».

Спустя семь месяцев родился мальчик. Марина, разумеется, назвала его в честь отца – Алёшей.

Долгими часами любуясь своим малышом, она радовалась: «Одно лицо с Алексеем!» Но по-прежнему твёрдо придерживалась принятого решения: не звонила своему возлюбленному, не напоминала о себе и не рассказывала о сыне.

Прошло три года. Марина уже давно ушла с прежней работы, нашла другую, гораздо ближе к дому и лучше оплачиваемую. Всё свободное время она посвящала маленькому Алёшке. На лето его забирала к себе в деревню мама, отпаивала козьим молоком, свежими овощами и фруктами. Марина не скрывала гордости, когда соседи или вовсе незнакомые люди восхищались: «Какой румяный карапуз! Какие синие глазки и носик-кнопка!»

Однажды она гуляла с мальчиком по главной улице города.

– Марина! – вдруг услышала она знакомый голос. – Я искал встречи с тобой. Как поживаешь? – Алексей выглядел растерянным, его взгляд метался от её лица на ребёнка, и снова – на неё.

– Ты вышла замуж?

– Нет.

– Это мой сын?! – вдруг вырвалось у него.

– Это мой сын.

– Это наш сын! Но почему ты ничего не сообщила?

– Я решила не ворошить прошлое. Слишком хорошо всё было.

– Но сейчас мы можем общаться.

– Нет. Я не меняю своих решений.

– Значит, разлюбила… – с печалью в голосе произнёс он.

– Это не так. Но решение моё окончательное.

– Тогда прощай и будь здорова.

Он развернулся на 180 градусов и быстро ушёл прочь, не оглядываясь.

Марина долго смотрела ему вслед, но не окликнула, не позвала обратно.

Прошло ещё пять лет.

Марина поехала с Алёшей отдыхать в Мисхор. В отпуск. Вдруг на пляже она увидела Алексея. Сердце её затрепетало.

– Ну, здравствуй, Мариночка! Вот мы и встретились.

– Ты с семьёй? – спросила Марина.

– Нет, я один. Полтора года как мы развелись с женой. – А ты всё одна? – с надеждой спросил он.

– Нет, нас двое.

– Если захочешь, я расскажу о себе подробнее.

– Расскажи.

– После той нашей встречи в Витебске, я снял себе комнату и жил один воспоминаниями. Через два месяца ко мне пришёл старший сын. Мы поговорили с ним по душам, и он говорит:

– Отец, возвращайся домой. Нам тебя так не хватает! Мама согласна тебя простить.

Через неделю я вернулся. Жена встретила меня приветливо. Целый год мы жили нормально, и у неё хватило такта не вспоминать о прошлом.

Через год меня восстановили в прежней должности. Приходилось часто ездить в командировки, оставаться сверхурочно. И тут началось… Почти каждый день скандалы. Жена меня подозревала в несуществующих изменах, проверяла мои карманы, выслеживала. Я долго терпел, но однажды не выдержал и снял себе комнату. Я сразу же подал на развод. И вот я снова живу один. Грустно, но спокойно.

Марина искренне посочувствовала ему, но в глубине души даже обрадовалась. До конца пребывания в Мисхоре они ежедневно встречались. Алексей был внимателен и заботлив к Марине, а с Алёшкой часами играл в разные игры, учил плавать, рассказывал о чём-то своём, мужском. Они стали вместе обедать, гуляли вдоль моря, ездили в ботанический сад. С утра до позднего вечера они не расставались, а за три дня до отъезда Марины Алексей спросил:

– Ты бы согласилась жить вместе?

– А как это может быть? Мы живём в разных городах.

– Я думаю, это возможно.

Как только они вернулись из отпуска, Алексей занялся осуществлением своей идеи. Сначала начальство не соглашалось его отпускать. Но он привёл веские доводы и сказал, что в любом случае уволится с работы. В Витебске главный инженер завода уходил на пенсию, и ему сразу предложили должность главного инженера. Через два месяца все формальности были улажены, и Алексей переехал к Марине.

Алёша не скрывал радости. Марина всё это время говорила, что его отец работает на севере, а сейчас не то чтобы сразу открыла правду, но сказала, что дядя Алексей, с которым они так подружились в Мисхоре, теперь будет жить с ними. Алёшка простодушно спросил:

– Мне надо будет называть его папой?

Марина уклончиво ответила:

– Если захочешь.

Назавтра Алёша пришёл домой с разбитым носом и в изодранной одежде.

– Что с тобой? – всполошилась Марина.

– Я подрался с ребятами, они сказали, что у меня нет папки, что ты мать-одиночка, так говорят их родители. А я говорил, что мой папа Алексей. Вот и произошла драка.

Алексей вмешался в их разговор:

– Ты правильно сказал. Я и есть твой отец. Вот мы с твоей мамой скоро сыграем свадьбу, и ты перейдёшь на мою фамилию.

Постепенно жизнь налаживалась. Той пылкой любви, какая связала Марину с Алексеем много лет назад, уже не было и в помине. Но остались крепкая привязанность и полное взаимопонимание. Однажды Марина спросила сама себя: что важней – та нервическая страсть, что владела ею в начале их романа, или это ровное, спокойное тепло, наполненное нежностью и заботой друг о друге? И мысленно ответила: «Какая же я была глупая, когда думала, будто страсти-мордасти – главное в жизни. Есть вещи поважней».

Год спустя у них родилась дочка Машенька, такая же красавица, как мама, и такая же синеглазая, как отец и старший брат.

28. Шок

ШОК

Как Лидочка была некрасива! Слишком худая и нескладная, слишком высокая и сутулая. Лицо плоское, нос картошкой, глаза узкие. Такой она казалась всем. О том, что у неё нежная, ранимая душа, что она начитанная, тонкая и очень добрая девушка, знали немногие.

В младших классах жестокие дети придумали ей прозвище «Селёдка». Она не реагировала, делала вид, что это её не касается. В конце концов, ребятам надоело ее дразнить, и они оставили Лиду в покое.

В институте к ней относились дружелюбно. Она охотно помогала неуспевающим студентам, но на вечеринках её не замечали. А ей так хотелось танцевать! Ещё в школе в старших классах на переменах они с подругами разучивали вальс, танго и фокстрот. Каждый раз она шла на вечер в надежде, что её заметят, пригласят на танец. Увы, такого не бывало. После каждого вечера Лида плакала.

«Никогда больше не пойду», – обещала она себе. Но всякий раз надежда толкала её на то же самое испытание. И снова слёзы и горечь одиночества.

Лида окончила институт с отличием. Получила распределение в конструкторское бюро экспериментального завода, была неплохим конструктором, но в личной жизни никаких просветов не предвиделось.

«Скорее бы состариться!» – думала она.

Друзей у неё было много, но как женщину её никто не воспринимал. И даже на домашних вечеринках мужчины хотя бы из жалости уделили ей внимание, пригласили на танец. Так ведь нет! Однажды подруга подговорила мужа пригласить Лиду, но она отказала – поняла, что не обошлось без вмешательства подруги. Она уже смирилась. «Зато на работе всё хорошо», – успокаивала себя Лида.

Но на заводе объявили сокращение штатов. Под увольнение попала и Лида. Сотрудники пытались за неё хлопотать, но безуспешно. У начальства были свои соображения.

– Лида, не отчаивайся! Да найдёшь ты работу. Может быть, ещё и лучшую, – пытались успокоить её друзья.

Однако целый месяц она сидела без работы. «Ну почему мне так не везёт в жизни? – сетовала она. – Во всём не везёт!»

Наконец кто-то из знакомых устроил ей протекцию. Она стала работать конструктором в институте точных приборов. Начальник отдела, некий Юрий Петрович Р., оказался молодым, интересным мужчиной. Он был умён, энергичен, пользовался большим авторитетом. Только был у него один недостаток – слишком любил хорошеньких женщин, не оставлял ни одну без внимания. Женщины в него влюблялись, страдали. Его неоднократно вызывал директор, объявлял выговоры, но уволить не решался – слишком ценным он был работником.

На новой работе к Лиде отнеслись благожелательно. И только одна женщина Рита её не пощадила:

– Будь осторожна, милочка. Наш начальник очень опасен для женщин. Ты знаешь, что такое настоящий бабник? – Она внимательно измерила Лиду критическим взглядом и объявила: – Впрочем, тебе нечего опасаться. – И, повернувшись на каблучке, удалилась.

Рита была красива, хорошо одевалась, давно была влюблена в Юрия Петровича, когда-то у них был роман. Поэтому каждую женщину она воспринимала как соперницу.

Лида всё время сидела за кульманом. Казалось, никто не обращал на неё внимание. Только в первые дни новые коллеги с любопытством поглядывали на неё и поражались, до чего же она, бедняга, некрасива!

Приближалось Восьмое марта. Вечера в институте были всегда интересные, приглашались музыканты, устраивалось общее застолье с лёгким угощением, играла танцевальная музыка. Сотрудники с нетерпением ждали этого дня. И только Лида оставалась равнодушной, она не любила праздники.

Настал долгожданный день.

За столом начальство произнесло официальную речь, потом стали поздравлять каждую женщину в отдельности, для каждой находили приятные комплименты. И только Лида сидела потупившись. «Что скажут обо мне? – думала она. – Ведь я здесь всего полтора месяца!»

И действительно, её персону обошли молчанием, лишь начальник отдела отметил:

– В нашем коллективе появилась новая сотрудница, она очень скромная и трудолюбивая. Пожелаем ей поскорее влиться в наш коллектив и чувствовать себя своей.

Его поддержали все и дружно выпили.

Уж что-что, а выпить всегда получалось отлично.

Начались танцы, Лида заторопилась домой и стала пробираться к выходу. Она уже была у самой двери, как услышала голос Юрия Петровича:

– Постойте, Лидия, куда же вы? Я только хотел с вами потанцевать.

– Я не танцую, – зардевшись, пробормотала она.

– Ничего страшного, я вас научу. Это не сложно. Идёмте.

За всю её двадцатисемилетнюю жизнь Лиду пригласили впервые. Она согласилась, очень волновалась, путалась, наступала на ноги партнёру, но он продолжал приглашать её и на следующие танцы. Наконец она набралась храбрости и сказала:

– Извините, мне пора.

– У вас дети?

– Нет, родители. Они не привыкли к моему позднему возвращению.

– Тогда разрешите вас проводить?

– Не стоит, я сама доберусь. Автобусы ходят каждые двадцать минут.

– И всё же.

Он настоял и довёз её до дома на своей машине.

Назавтра начальника не было, и все бурно обсуждали вчерашний вечер. Лида как обычно молча сидела за своим кульманом. Ей казалось, что на неё все смотрят с насмешкой. Тем более, что Рита не упустила возможности высказаться:

– Я к тебе, Лидочка, неплохо отношусь и хочу предупредить: он очень легкомыслен и не одну красавицу бросил, а ты ведь знаешь себе цену, лучше держись от него подальше, неровен час, жестоко над тобой посмеётся.

– Да я и не стремлюсь с ним общаться. На вечере он сам меня приглашал. Я отказывала, а он настаивал, – взволновано ответила Лида.

– В общем, это твоё дело. Не теряй себя.

Рита, недобро усмехнувшись, отошла.

Три недели после праздников пролетели незаметно. Все уже успели забыть про вечер. Юрий Петрович уехал на несколько дней в командировку. Вернулся первого апреля, весёлый, оживлённый, как после отпуска. И всё шутил, что скоро женится, пригласил на свадьбу весь отдел.

– Это первоапрельская шутка? – хором спросили сотрудники.

– Нет, это правда. Свадьба состоится в конце апреля в цветочном зале ресторана «Прага».

– Да он ещё передумает, – посмеивались сотрудники. – Однако интересно было бы посмотреть, кто же его избранница? Похоже, не из наших.

Женщины в отделе загрустили. Грустной казалась и Лида. Она совсем притихла, перестала разговаривать.

За неделю до свадьбы сотрудники осторожно спросили:

– Юрия Петрович, так свадьба состоится?

– А как же! – обиделся он.

Тогда стали собирать деньги ему подарок. Женщины давали без удовольствия.

– Хоть бы сказал пару слов о невесте!

Лида дала положенную сумму без возражений.

И вот наступил день свадьбы. Для мужчин любопытный, для женщин прискорбный.

Гости собрались почти в одно время. Не было лишь трёх человек, в том числе и Лиды.

– Почему нет Лиды, понятно, – съязвила Рита. – Единственный мужчина, который пригласил её танцевать, и тот выскользнул. Я теперь понимаю, почему он приглашал именно Лиду весь вечер. Его уже никто не интересовал. А Лида – девушка неопасная.

Ровно в половине седьмого приехали молодые. Раздались громкие аплодисменты.

Юрий Петрович был одет в смокинг, в котором он казался выше и стройнее обычного, невеста – в длинном белом платье с воланами и фатой с густой вуалью. Все замерли от любопытства. В этот момент невеста приподняла вуаль. Шок! Они узнали Лиду.

29. Находчивость

НАХОДЧИВОСТЬ

Существует категория людей, которые любят говорить по телефону долго и детально. В юности они говорят о своих романах, когда повзрослеют – о гениальности своих детей, а в более почтенном возрасте – о болезнях.

Увы, такова моя подруга. Если вы её спросите, чем она в этот момент занимается, так поверьте, она времени даром не теряет. Телефон у неё на ухе, а сама она или чистит картошку, или что-то жарит-парит. Разговор может продолжаться долго, пока она не переделает свои дела. А вот я обязана её выслушать, потому что звонит она – неудобно прерывать разговор.

Я уже стараюсь молчать, чтобы не открывать шлюзы для новых излияний. К сожалению, это мало помогает. Последний раз она держала меня на проводе более полутора часов. К счастью, я вспомнила рассказ Чехова «Гость» и тут же использовала маневр.

– Вера, извини, что перебиваю, я как раз собиралась тебе звонить. Мне срочно надо тысячу долларов на два месяца. Сможешь дать?

Наступила затяжная пауза. Наконец, заикаясь, она произнесла:

– В принципе, да. Но мне надо поговорить с мужем, ты же знаешь, какой он. В общем, в ближайшее время я тебе перезвоню. Бывай!

Ни в ближайшее время, ни в дальнейшем звонка так и не последовало. Ура!

30. Такова се ля ви

ТАКОВА СЕ ЛЯ ВИ

Жизнь, что ни говорите,

не так хороша, но и не так

плоха, как вы о ней думаете.

Ги де Мопассан

Алиса одиноко сидела за столиком в дальнем углу кафе и пила красное полусухое вино. К этому её приучил Джимми. Они частенько сюда захаживали иногда с друзьями, иногда одни. Они любили именно это кафе – оно было близко от дома. У них был облюбованный столик в углу, где к ним никто не подсаживался.

И вот сейчас она сидит здесь одна, курит сигарету за сигаретой, и никакие мысли не приходят в голову. Несмотря на участившиеся ссоры она как-то не думала, что это при­ведёт к концу. Размолвки случались и раньше, но кратковременные, тогда он всегда извинялся первым. Сейчас Алиса не понимала, в чём дело.

Груда окурков дымилась на столе. В кафе почти никого уже не было, и официант поглядывал в её сторону. Она расплатилась, встала, но ноги её не держали, и она плюхнулась на стул. Что же делать? Уже по­ловина первого ночи. Голова раскалывалась, но ещё соображала. Алиса с трудом набрала номер своего давнего друга.

– Алло! – послышался сонный недовольный голос.

– Димка, это я. Выручай! Я пьяна, сижу в нашем кафе, не могу подняться. Одна не дойду.

– Уже еду, – без лишних расспросов, не теряя времени, ответил друг.

Он знал Алису ещё в Ленинграде, когда-то он был безнадежно в нее влюблен. Наконец, выяснив отношения, они остались друзьями. Он окончил консерваторию, хорошо играл на фортепиано и неплохо пел. Дима ненавидел тоталитарный режим и рвался на Запад. В Нью-Йорк он приехал семь лет назад, сразу же устроился в оркестр ресторана и, кроме того, имел частных учеников. Это давало ему возможность прилично жить. Позже он решил поступить на курсы программистов, но вскоре они ему наскучили, и он решил остаться в ресторане.

...Через полчаса Димка был уже в кафе и почти на руках вынес Алису, привез в ее квартиру и заботливо уложил в постель. Она тут же уснула. Нa всякий случай он спрятал снотворные таблетки и оставил записку: «Обязательно позвони, когда проснёшься. Дима».

Последние полтора года у нее была такая приятная, беззаботная жизнь. А всё началось с того, что Алиса решила в своей студии на Вест-Сайде сделать современный дизайн. Она позвонила в агентство. При­шел импозантный мужчина лет тридцати пяти, набросал эскизы и пред­ложил посмотреть мебель в его фирме. Цена была доступная, и Алиса заинтересовалась проектом, тем более что мужчина ей понравился. Он заходил несколько раз, они обсуждали различные варианты, и вдруг он без обиняков пригласил ее в кафе. В то самое кафе. От неожиданности она сразу согласилась...

С этого вечера они стали встречаться. Спустя три месяца Джимми предложил ей переехать к нему на Парк-авеню в его огромную двухэтажную квартиру с современным дизайном. И потекли чудесные романтические дни.Она мечтала о таком всю свою жизнь. Ужины в ресторанах, встречи с людьми искусства, выставки, путешествия: Париж, Лондон, Ницца. «Алиса в стране чудес», – полушутя-полусерьёзно любила говорить она.

Ее подруга Тина была в восторге от Алисиного избранника и очень за неё радовалась:

– Алиса, я завидую тебе белой завистью.

– Всё приходит тому, кто умеет ждать, – отвечала она Тине.

А ждала она долго. Ей был уже тридцать один год. В Ленинграде у неё был долгий роман с однокурсником, и вдруг он объявил, что женится. Алиса тяжело переживала. Наступила полная апатия.

Но вот пришло спасение. Двоюродная сестра, проживавшая десять лет в Нью-Йорке с семьей, пригласила ее в гости на месяц. Алиса влюбилась в город, и ей понравился жизненный уклад в Америке. Кузина уговаривала ее не возвращаться. А тут ещё и друзья поддержали.

– Оставайся! Английский язык ты знаешь в совершенстве, в Ленинграде работаешь квалифицированной переводчицей англоязычных писателей. Переводишь блестяще, сам читал, – уговаривал Дима.

И это было правдой. Язык она изучала с четырёх лет в группе, потом поступила в английскую школу, затем в университет на английское отделение филологического факультета. Ее переводы ценились.

– В Ленинграде у тебя никого не осталось, все – в Калифорнии, – настаивала Тина, давняя подруга, живущая тоже в Нью-Йорке. Тина работала программистом. У нее был друг Глеб, художник. Он был членом профсоюза художников и имел постоянные заказы. Кроме того, он писал пейзажи, и американцы их с удовольствием покупали. Он не был богат и знаменит, но на скромную жизнь вполне хватало.

– Ты ничего не теряешь, только приобретаешь. Смотри, все твои друзья неплохо устроились, – настаивала кузина.

И Алиса решилась. Пока она уладила своё легальное положение, прошло полтора года. Работу по специальности она нашла довольно быстро, правда, по протекции: в синагоге она случайно встретила знакомого профессора, давно эмигрировавшего. Он знал её переводы и связал с влиятельными знакомыми – американцами. Те ей помогли.

Получала Алиса неплохие деньги и считала себя вполне счастливой. Создалась интересная компания из старых друзей: Дима, Тина, Глеб. Дима часто менял возлюбленных и иногда приходил с ними к друзьям. Его называли донжуаном. Да, он был таким, ни на ком не мог остановиться, но другом был преданным.

Когда появился Джимми, Алиса пригласила друзей к себе, и потом она с новым другом надолго пропала. «Не слишком ли затянулся у них медовый месяц?» – удивлялась Тина. И она позвонила Алисе:

– Твой медовый месяц превратился в медовый год. Пора уже объявиться. Я приглашаю нашу компанию к себе на обед. Обязательно приходите!

Обед был отменный: борщ с пирожками, котлеты по-киевски, вине­грет. Джимми, привыкший к различным деликатесам, такое ел впервые и был в полном восторге. С этого дня он вошёл в компанию, и несмотря на то, что он говорил только по-английски, вскоре к нему привыкли и не мыслили ни одной вечеринки без него.

Иногда они всей компанией приезжали на выходные в загородный дом Джимми и весело проводили время: просиживали ночами в ресторанах, днём на пляже. Обе подруги привлекали внимание окружающих. Тело Алисы от загара приобретало золотистый оттенок, и это гармонировало с её тёмно-рыжими волосами и зелёными глазами. От неё трудно было отвести взор.

Тина была сероглазой блондинкой, с красивыми длинными ногами. В мансарде Глеба одна стена целиком была увешана эскизами и рисунками. Это были только Тинины ноги. Глеб любил ее фотографировать на пляжах. Джимми в своих тёмных очках незаметно наблюдал за Тиной. Алиса и не думала ревновать или подозревать подругу...

Последние два месяца друзья встречались очень редко. У Джимми был какой-то грандиозный проект. Он приезжал домой поздно и жа­ловался на усталость.

– Мне сейчас не до развлечений. Появились весьма выгодные заказы...

Алиса была увлечена переводами, даже Тину давно не видела. Когда ни позвонит ей, той нет дома, мобильный телефон отвечает, что абонент недоступен, на сообщения на автоответчике тоже не реагирует. Звонит Глебу, но тот говорит, что Тина не у него.

«Не иначе как увлеклась кем-то, обма­нывает Глеба и скрывает от меня», – думала Алиса. «Пожалуй, не стоит звонить Глебу, только вызову подозрение». Она решила просто: подъехать к Тининому дому и ждать, пока та не появится. Джимми она оставила сообщение на домашнем автоответчике: «Еду к Тине, приеду поздно, целую, любимый».

Было девять вечера, когда она подъехала к дому подруги и позвонила в интерком. Никто не ответил. «Подожду в машине, – решила Алиса. – Буду ждать до победного конца. Я выведу тебя на чистую воду, – улыбнулась она. – Ну и сюрприз я тебе приготовлю!»

В половине десятого к дому подъехала знакомая машина, из нее выкатилась Тина, а за ней Джимми. Алиса окаменела. Она не спускала глаз с этой пары. Они со счастливым смехом вбежали в дом. В первый момент она ничего не соображала. «При чём тут Джимми?» – не могла понять она. Но уже в следующую минуту резко рванула машину и понеслась в свою запущенную квартиру, в которой уже не жила полто­ра года. Подъехав к дому, она оставила машину в гараже и медленно направилась в кафе...

Алиса проснулась среди ночи с сильной головной болью. Сначала она не могла понять, что с ней случилось, но, увидев Димину записку на тумбочке рядом с кроватью, вспомнила, почему и как оказалась в кафе. Что произошло дальше, она не помнила.

«Любимый!» – иронично подумала она. – Как больно! Как пусто!» Как жить дальше, она не представляла. Она подошла к окну. Уже светало. Небо было серо-сиреневое. Этот цвет усугублял её смятение. Посмотрев вниз, Алиса подумала: «Ведь это так просто. Одно мгнове­ние – и конец страданиям». Но какой-то голос останавливал: «Ведь у тебя и раньше были невыносимые минуты, но вдруг приходило откуда-то спасение. И всё постепенно налаживалось!»

«Ну, почему мне так не везёт?! Моя первая любовь была несчастной. Вот и сейчас! А ведь, говорят, что я привлекательна и даже красива. За мной увивалось много мужчин, но что мне до них. Те, кого я любила, всегда бросали меня. Вот Тинка – другое дело. Ей нужна толпа мужчин, и она ими всегда пользовалась».

Алисе казалось, что так плохо не бывало никогда. Она хотела взять снотворное, но на месте его не оказалось. Она села к письменному столу и нацарапала плохо заточенным карандашом:

Когда душа безжалостно пуста

И в ней живые ветры не повеют,

Пусть он с улыбкой нежной палача

Её в страданьях новых отогреет.

В юности она писала стихи, но потом перестала, поняв, что она не поэт. А сейчас вдруг опять на нее нахлынуло. Перечитав, порвала листок в клочья. «Как пережить эту ночь?»

Она вошла в ванную. «Давно я здесь не была!» Алиса нервно принялась за уборку квартиры. Вымыв полы и протерев каждую безделушку влажной тряпкой, она увидела на тумбочке фотографию, покрытую густым слоем пыли. Алиса бережно смахнула пыль, на неё смотрели два счастливых лица на фоне Гранд-Опера в Париже. «Это было всего лишь полгода назад», – подумала она и залилась горькими слезами. Плач перешел в рыдания, и вдруг она, утомлённая, упала на постель и уснула.

В восемь утра ее разбудил звонок. Она не хотела брать трубку: вдруг это Джимми? Но потом передумала, подняла трубку:

– Димка, это ты? Как я рада тебя слышать, сто лет не звонил!

– А кто вчера притащил тебя домой?

– То есть, как притащил?..

– Прямым образом... Ну, как ты?

– Мне очень, плохо, приезжай!

– Сейчас буду.

Через двадцать минут он был у нее. И она подробно рассказала о случившемся.

– Глеб знает? – первое, что он спросил.

– Не знаю. Думаю, что нет.

– Да, не ожидал, – расстроился Дима. – Так надо ему сказать...

– Не знаю. Это твоё дело. Мне тошно, Димка, и безнадёжно. Я должна закончить перевод. Гонорар уже получила. Нет сил.

– Едем ко мне. Собирай вещи!

– Всё у Джимми. Ведь я у него живу уже полтора года.

– Хорошо, вечером я их сам заберу. Поехали!

Дима привёз ее к себе, накормил и поместил в небольшую комнатку. У него была крохотная студия, зато в самом центре Манхэттена. Измученная, она упала на кровать и провалилась в сон...

Алиса проспала весь день. Вечером проснулась. Димы ещё не было. Вскоре он появился с двумя большими чемоданами.

– Поживи пока здесь, а я перееду к приятелю, – предложил он.

– Димка, останься! Прошу тебя...

Он заколебался. Вытащил тюфяк и расстелил рядом с кроватью.

– Утро вечера мудренее.

Дима дал ей снотворное, и она опять уснула. Проснулась рано утром.

Облегчение не наступало. Но как же жить дальше? Она открыла чемоданы и нашла свои переводы, однако работать не могла.

– Поживи у меня. Приди в себя. Потом будем решать, что делать.

– Разве можно «прийти в себя»?! Ты думай, что говоришь? Разве можно с этим примириться? Лучшая подруга и человек, с которым я прожила полтора счастливых года! Это немыслимо... – И она опять разрыдалась.

Дима растерялся. Не с кем посоветоваться. Вчера Джимми не захотел с ним говорить, да и о чём? Он отдал Алисины вещи без со­жаления и, вежливо попрощавшись, сказал: «Такова се ля ви!»

Дима пытался объяснить, в каком положение сейчас Алиса. «Всё проходит, – только и сказал он. – Мы были счастливы».

Дима забрал чемоданы, хлопнул дверью и грубо выругался. «С Тинкой говорить не буду, а вот Глебу надо сказать», – решил он.

Позвонив Глебу, он спросил:

– К тебе можно?

– Давай, а что за срочность?

– Да так, соскучился...

– Ну, валяй.

«Голос уж больно спокойный, не похож на обманутого любовника», – подумал Дима.

Дверь отворил взлохмаченный, как всегда, Глеб.

– Привет, старик!

– Ну что, очередная любовь? – насмешливо спросил Глеб.

– Разве я похож на влюблённого? А вот ты... да, не буду говорить. А что такой радостный? Не хочу тебе портить настроение, но твоя...

– Называй вещи своими именами. Мы уже месяц, как расстались. Она меня бросила. Ну и пусть. Знаешь, даже какое-то облегчение. Неужели нашёлся ещё один идиот? Ведь, кроме ног, у нее ничего нет. Пустая баба!

«Похоже, он не огорчён», – удивился Дима.

– А ты знаешь, кто этот «идиот»?

– И знать не хочу. Таких, как она, много. Вот её подруга Алиса – это совсем другое дело. Джимми повезло. Понимает ли он это?

– Так вот, Тинка ушла к Джимми!

– Что?! Не разыгрывай меня, не смешно!

– Ты прав, не смешно... Гнусно!

– Неужели?!

Дима рассказал Глебу о последних событиях.

– Нельзя оставлять Алису одну, – озадаченно заявил Глеб. – Я ее уважаю. Давай пригласим ее в ресторан.

От ресторана Алиса отказалась и вообще никого не хотела видеть. Вечером она попросила Диму:

– Отвези меня домой, мне надо побыть одной.

– Тебе виднее, но лучше останься, хоть на неделю.

– Тронута, но не могу. Должна закончить перевод.

Дима отвёз Алису домой. Долго не хотел уходить, тревожно смотрел в глаза подруги.

– Не бойся, я ничего с собой не сделаю. Острота уже прошла. Спасибо тебе за всё. Только куда ты спрятал снотворное?

Он неохотно отдал таблетки, чмокнул её в щёчку и со словами «мой дом – твой дом», удалился.

Оставшись одна, она посмотрела на себя в зеркало, увидела осунувшееся лицо и, ужаснувшись, пустила воду в ванной.

«Надо взять себя в руки, работа поможет прийти в себя. Но какова подруга? То-то она не показывалась последнее время.

Приняв ванну и несколько успокаивающих таблеток, она села за письменный стол и погрузилась в работу. Она любила работать ночью. Позвонил Джимми:

– Привет! Мне надо с тобой поговорить.

– Говорить нам не о чем.

– Ты прости. Мне всегда было с тобой хорошо, но Тина... Мы созданы друг для друга. Я хочу быть честным. Мы решили пожениться. С тобой мы должны остаться друзьями.

– Зачем ты мне это говоришь? Мне неинтересно. Будь счастлив. – И она с остервенением положила трубку.

Алиса только сейчас раскусила его. За внешней галантностью, за широкими жестами скрывался неглубокий, легкомысленный повеса. «Как я раньше этого не видела?! А если бы видела?» Ее жгла ревность. В памяти всплыли давно забытые строки:

Как живется вам с другою, -

Проще ведь? - Удар весла! -

Линией береговою

Скоро ль память отошла

Обо мне, плавучем острове

(По небу - не по водам)!

Души, души! - быть вам сестрами,

Не любовницами - вам!

Как живется вам с простою

Женщиною? Без божеств?

Государыню с престола

Свергши (с оного сошед),

Как живется вам - хлопочется -

Ежится? Встается - как ?

С пошлиной бессмертной пошлости

Как справляетесь, бедняк?..*

Цветаева была ее любимым поэтом. Эти строки ей врезались в па­мять, когда ее первая любовь обманулась. И теперь она вспомнила их опять. История повторяется...

Дико хотелось есть. Дома никакой еды. Половина второго ночи. Она села я машину и поехала в супермаркет, который работает круглосуточно.

Но вот холодильник заполнен, а есть уже не хочется. Она выпила снотворное и уснула. Проснулась в час дня, время обеда. Она пошла в кафе. Заказала баранью ногу, пирожные и капучино. Всё съела с удовольствием. Закурила.

Вернувшись домой, Алиса приказала себе: «Только не расслабляться!» И углубилась в работу. Это она умела.

Больше месяца Алиса не включала телевизор, никуда не выходила из дома, не отвечала на звонки. Только Дима приезжал два раза в неделю и привозил еду.

Но вот перевод завершён. Она ещё не представляла, как найти выход. Решение пришло неожиданно: Алиса купила билет на самолёт и, простившись только с Димой, улетела в Россию зализывать раны.

31. Искусство продавать

ИСКУССТВО ПРОДАВАТЬ

В поисках удобной обуви зашла я как-то в один из луч­ших обувных магазинов. С некоторых пор его держат эмигранты, совсем недавно приехавшие в Нью-Йорк.

– Вам помочь? – лениво спросил меня молодой человек, очевидно продавец.

– Подберите мне, пожалуйста, обувь, широкую и удоб­ную, на мои больные ноги.

Продавец неодобрительно осмотрел мои ноги и изрек:

– На ваши ноги подобрать что-нибудь трудно, но я по­пробую, – и скрылся куда-то вглубь.

Вскоре он принес довольно широкие туфли.

– Померьте-ка эти. Как раз для вашего возраста по­дойдут, – сказал продавец и занялся другим покупате­лем.

Я померила, прошлась и сказала, что колодка мне явно не подходит.

– Ну, что же вы хотите! На такие ноги обувь подобрать невозможно. Вот эти попробуйте, – протянул он мне на вид удобные туфли на небольшом каблучке. Но и они ока­зались неподходящими.

– Да у вас такие ноги! Посмотрите на свои ноги, – раз­драженно сказал продавец.

Тут уже и я потеряла терпение:

– Оставьте в покое мои ноги и занимайтесь своим де­лом. Лучше дайте померить вот те, – и я указала на сан­далии, похожие на разношенные галоши.

– Эти? – удивился он. – Да они будут жать на ваши пальцы. А куда вы денете свои косточки?

– Теперь мои косточки! – закатила я глаза.

– Да я вам предлагал удобные туфли, а вам ничего не нравится, – с досадой сказал он, одновременно пререка­ясь со своей коллегой, которая позволила покупателю уйти из магазина без покупки.

– У меня такое чувство, что вы не хотите заинтересо­вать покупателя, – раздраженно заявила я, уже собира­ясь уходить, но вдруг почувствовала себя очень удобно в сандалиях.

– Кажется, это как раз то, что мне надо, – обрадовалась я, не обращая внимания на хамство продавца.

– Ну, вот и берите. Уж если на такие ноги нашли, то берите немедленно.

– Ну, знаете! Это уже слишком! – повысила я голос. – Принципиально не возьму, – и, повернувшись на сто восемьдесят гра­дусов, выбежала из магазина.

Но грубиян выскочил вслед за мной и закричал:

– Девушка, если возьмете прямо сейчас, сниму двадцать процентов.

Но поздно, мне уже не хотелось иметь с ним дело, и я от­правилась в другой магазин, принадлежащий американцам.

– How are you?*– подбежал ко мне улыбающийся про­давец. – Как долго вы к нам не заходили. Как всегда, вы хорошо выглядите!

Я хотела сказать, что вообще здесь впервые, но решила не огорчать такого вежливого продавца и объяснила, что мне надо.

– О, конечно, – сказал он и принес три пары до­вольно симпатичных туфель.

Он усадил меня на диван и стал ловкими движениями натягивать на мои больные ноги туфли. Делал он это на­столько искусно, так прилаживал, так завязывал шнурки, что у меня было ощущение, что мне делают массаж. А он ещё при этом и приговаривал:

– У вас очень красивая стрижка! – И хотя я уже не стриглась месяц, слушать его было приятно.

Он уже примерял шестую пару, а мне всё было неудоб­но. Продавцу я, наверное, уже изрядно надоела, и он стал убеждать меня, что именно в этих туфлях мои ноги выгля­дят особенно изящно и вообще вид у меня в сочетании с платьем весьма элегантный.

Хотя туфли были не слишком-то удобны, но такого обходительного продавца не хотелось огорчать.

– Что-нибудь придумаю дома, – решила я и купила туфли.

Дома я их сразу же надела и поняла, что мне они не го­дятся. Я стала уговаривать себя: «Да я просто к вечеру устала, и, наверное, ноги немного опухли. Утро вечера мудренее».

И вот до сих пор я пытаюсь как-то приспособить эти туфли, пытаюсь, "а воз и ныне там..."