BookЕТ

Глава 1. Малиновые астры

Homo loquentes. Homo indifferens [1]

Равнодушие – это паралич души,

Преждевременная смерть (с) А.П. Чехов

Человек. Пожалуй, это самое страшное существо, населяющее Землю. Он мнит себя созидателем, но на самом деле больше склонен к разрушению. Разрушению природы, планеты, сородичей, себя. А самое страшное оружие человека – это даже не кнопка, способная уничтожить всё живое, а слово. Слово, выброшенное невзначай или выпущенное прицельно. Слово, так и не вырвавшееся на свободу…

Человек создаёт себе человека. Воспитывает его, выращивает. На своих же дрожжах. Маленькие «человеки» увы, перенимают весь спектр родительских качеств. А выплюнутая в этот мир жестокость, через призму детской наивности, не менее опасна, чем её взрослые формы...

***

Митьку невзлюбил мир с самого рождения. Он появился на свет на исходе пятого месяца, нарушив все родительские планы. Пожилая акушерка с недовольным лицом вручила в материнские руки свежевымытый сверток и издевательски пробубнила: «Майский. Ох, и намаетесь вы с ним!». Но материнское сердце сразу преисполнилось любовью. Мама посмотрела на сына, провела рукой по рыжеватому пушку на голове, аккуратно прикоснулась к кнопке-носику, прижала покрепче и прошептала на ушко: «Мой!». Это был первый и последний раз, когда малыш почувствовал ласку. Матушка скончалась той же ночью. От родильной горячки. И Митя свалился отцу на голову, а тот без зазрения отдал его бабке, своей матери. Не хотел жизнь молодую портить.

Бабушка слыла женщиной суровой, но справедливой. Митьку она сразу невзлюбила. Рыжий какой-то, на сыночку родненького не похож, знать, нагулянный… Потому шпыняла за любую провинность. Она рано приучила мальчика к труду и самостоятельности. С четырёх лет малец бегал по её указке за чекушкой в магазин, в одиночку выпалывал сорняки, готовил завтрак и чистил курятник.

Когда Мите исполнилось семь, он всё лето провёл, мечтая о загадочной школе. Мечтал о месте, где найдёт друзей, с которыми он будет заливисто смеяться и обсуждать всё на свете. Село, в котором Митька вырос, насчитывало пятнадцать домов, и на много километров вокруг не встречалось ни одного сверстника. Мальчик пробовал на вкус имя первой учительницы, растягивая каждую букву: Анна Валентиновна. Какая она? Наверняка, молодая и добрая-добрая, способная выслушать и помочь. Ещё ни разу не взглянув учительнице в глаза, будущий первоклассник уже прикипел к ней всем сердцем, ведь она станет первым понимающим взрослым на его жизненном пути.

Митька даже собственноручно вырастил малиновые астры, лучшие на селе – яркие и пушистые. В первый класс мальчик поехал сам, на автобусе, для чего проснулся ни свет ни заря, затемно, в половину пятого утра. Он собрал свежий букет, надел новую рубашку и брючки, купленные на базаре в райцентре, а вместо ранца бабушка вручила пакет с выцветшим котёнком, набитый канцелярией.

Школа находилась далеко от дома, в городе. И дети в неё ходили городские. Митька сошёл с автобуса и шагал, такой красивый и гордый, навстречу к доносившемуся из репродукторов: «Учат в школе, учат в школе, учат в школе…». Он не замечал ничего вокруг. Ни как какая-то мамаша презрительно окинула Митьку взглядом, шепнув своему сыну: «этот тебе не ровня!», ни как четвероклашки тыкали в его пакет пальцем и хохотали. Он шёл навстречу новому, светлому, полному надежд и впечатлений…

Линейка проходила на школьном стадионе. Митя нашёл глазами табличку с первым «Б» и понёс садовый букет учительнице. Она выглядела не так, как мальчик себе представлял – старше и строже. Но ведь первое впечатление всегда обманчиво, верно? Анна Валентиновна приняла букет и положила его в кучу к другим, даже не взглянув. А Митька ведь так старался…

Потихоньку подтягивались его будущие одноклассники: девочки с пышными бантами, мальчики в костюмах. У всех в руках дорогущие букеты, а за плечами – ранцы. Один Митька стоял, как оборванец, хоть и во всём новом…

Школьники выслушали речи директора, детские стишки и напутствия учителей. А под конец линейки, девочка с огромными глазами, в которых Митька чуть не утонул, восседая на плече старшеклассника, прозвенела в звонок. Первый звонок. Начались уроки.

Первоклашек загнали в класс. Митька пытался со всеми познакомиться, но парочки уже сформировались, и на его: «Можно присесть?» все как один отвечали: «Здесь уже занято!». Потому Митя примостился на галёрке в одиночестве. Учительница прошла по рядам и выдала детям увесистую стопку учебников, после чего пожелала хорошей учёбы и отправила всех по домам. Первоклашки начали собираться. Митя запихнул все книжки в пакет, и тот предательски лопнул, рассыпав содержимое по полу. Все засмеялись, и только Мите было не до смеха…

Он прижал учебники с тетрадями к груди и распихал письменные принадлежности по карманам, но и тут случился казус. Одна ручка из-за удара растеклась, образовав чернильное пятно в районе паха…

– Смотрите, смотрите, он описался! – прокричала та самая девочка, в чьих глазах ещё недавно Митя так хотел утонуть.

– Обо-ссышь! – протянул кудрявый паренёк.

– Рыжий ссыкун! – выкрикнул кто-то ещё, но глаза мальчика уже застилала пелена слёз.

А дальше все дети, ученики первого класса-«Б», обступили Митьку со всех сторон и, тыкая в него пальцами, начали кричать на один лад, будто поддерживая спортсмена в чемпионате по унижению: «Рыжий ссыкун! Рыжий ссыкун! Рыжий ссыкун!». Мальчик забился под парту и поджал колени, уткнув в них голову. Ещё никогда до того он не чувствовал себя таким жалким…

Когда класс опустел, Митя так и остался сидеть под партой, глотая слёзы. Вроде стояла тишина, но в голове гудел зацикленный хор голосов, повторяющих: «Рыжий ссыкун!». Мальчик со всей силы стукнул себя по голове и выкрикнул с надрывом:

– Замолчи!

В кабинете он оказался не один. Всё это время учительница занималась бюрократией, заполняя ворох бумаг и не замечая ничего вокруг. Услышав истошный возглас, Анна Валентиновна оторвалась от волокиты и, стуча каблуками подошла к источнику звука. Она заглянула под парту.

– Что это у нас? Ты почему ещё не ушёл? – её распирало от раздражения.

– Они, – мальчик всхлипнул, – они…– сглотнул, – смеялись!

– Ох, горе ты, – учительница закатила глаза, – поднимайся, ты задерживаешь не только себя, но и меня! Уроки закончились. Всё. По домам! – последнее слово она произнесла растягивая, по слогам.

Когда Митька вылез, учительница окинула взглядом мокрые штанишки и сморщила нос.

– Ранец твой где?

Митька замотал головой.

– Пришёл ты с чем?

– С пакетом…

– И где он?

– Порвался… – по щекам мальчика вновь потекли слёзы.

Учительница цокнула языком, подошла к шкафу и вытащила смятый пакет из продуктового. Она безмолвно протянула его мальчику и указала на дверь.

– До завтра, Анна Валентиновна! – Митя развернулся на пороге.

– Ступай уже…

Когда Митька ехал в школу, он никак не мог перестать улыбаться. Пытался, но уголки губ сами по себе подскакивали вверх. А по дороге назад он никак не мог перекрыть краны солёной воды. Слёзы текли и текли, а вместе с ними нос заполонялся жидкими соплями, и мальчик бесперебойно втягивал воздух в себя, раздражая всех пассажиров автобуса, которые только цыкали и неодобрительно качали головой. В голове вился рой беспокойных мыслей от: «Почему они так со мной?» до: «Чем я от них отличаюсь?». И ни один вопрос не находил ответа. Он ведь такой же как они - человек. Две руки, две ноги, голова на плечах. С этими мыслями он вышел на остановке, и, погружённый в себя, дошёл, еле волоча ноги, до участка. У калитки уже поджидала бабушка, с выбивалкой наготове.

– А ну, негодник! Что это?! – бабушка посмотрела на заляпанные штаны и выдала Митьке подзатыльник. – Я на тебя всю пенсию истратила, в школу собрала, а ты тут же всё испоганил! – она схватила мальчика за ушко и потянула на себя. – Ты ценишь хоть что-то? Я тебя спрашиваю?! Выродок! – бабушка отпустила ухо, и Митя шлёпнулся на землю, больно ударившись копчиком.

По его лицу молча стекали струйки солёной воды. Он никогда не позволял себе плакать при бабушке вслух. Это её выводило из себя, а она и без того не слыла ангелом.

– Новые не куплю, и не проси! – бабушкин тон смягчился. – В сельпо сгоняй, с утра ж ни капли, а с таким как ты, только на беленькой и можно продержаться!

Митя выполнил поручение и оставил бабушку наедине с лучшим другом, а сам замочил в тазу с содой брюки и оттирал их, пока солнце не закатилось за горизонт.

– Почти как новые! – Митя похвалил сам себя и впервые с самого утра улыбнулся.

Он повесил штаны на бельевую верёвку и отправился спать, чтобы завтра в школе попробовать ещё раз произвести первое впечатление.

Но все надежды разбились о плато реальности уже на подступах к средней общеобразовательной. Из мусорного ведра у крыльца торчали те самые малиновые астры. Торчали, смотрели прямо в глаза и напоминали Митьке, что он не вольётся в эту человеческую стаю, не найдёт понимания и поддержки. Над его головой незримо висело клеймо: «тот, кого невзлюбил этот мир»…

______________________________

[1] Человек говорящий. Человек равнодушный.

Глава 2. Сирень

Атавизм[1]

– Папа! Папочка! Угадай, кто? – Пухлые ладошки с растопыренными пальцами накрывают мои глаза.

– Хм… Кто же это может быть? – Делаю драматичную паузу, – может, это зайка серенький?

– Неее, – растягивает любимый голосок и хихикает.

– Тогда… Неужели это, – продолжаю басом, – злая колдунья?

– Ну, папа, нет же! – я даже слышу, как у неё надуваются щёчки.

– Аааа…. Это же моя маленькая принцесса! – быстро разворачиваюсь, хватаю, сваливаю на диван и начинаю щекотать.

– Пере, – голосок срывается на хохот, – стань!

Слушаюсь своего маленького командира в ситцевом платье и поднимаю малышку на руки.

– Пойдём посмотрим, как там мама.

Получаю поцелуй в щёку. Наверное, это награда за тяжёлый труд. Ещё бы, шестнадцать килограмм чистого счастья.

«На кухне уже зазывают к столу ароматы свежей выпечки» – хотел бы я сказать, но в ноздри врывается запах гари. Из открытой духовки валит дым, а хрупкая фигурка у окна выгоняет воздух прихватками в распахнутое окно, силясь быстрее избавиться от улик. Жена вздрагивает и оборачивается на звук приближающихся шагов.

– Опять не вышло, – смотрит на меня, виновато отводя глаза.

Сколько раз говорил, что готовить буду я. Нет же. Упрямая. Любимая и упрямая.

– Омлет?

– Угу. Я у тебя такая неумёха.

Нет-нет-нет. Вижу, как губы начинают дрожать, а по щеке катится сиротливая слеза.

– Эй, – смахиваю пальцем слезу, – ты – моя неумёха, посидишь? – Перевожу взгляд на дочь, которая уже успела зачесать мои волосы в ирокез.

– Тебе идёт, – одаряет меня тёплой улыбкой и перехватывает малышку.

Мои девочки оставляют меня один на один с плитой. Дымовую завесу разлиновывают солнечные лучи, выгоняя её с тёплым весенним воздухом наружу. Потихонечку воздух рассеивается, и в кухню врывается аромат цветущей сирени.

Я никогда не любил готовить. Мне всегда казалось, что однообразие ставит крест на жизни, и в этой рутине теряешь себя. То ли дело моя былая жизнь: будоражащие приключения будто держали ледяную сталь опасности где-то у горла. Одно неловкое движение и… омлет на полу. Опасность всегда манила меня, тянула, притягивала, но клешни никогда не захлопывались. Я висел на волоске, но всегда выходил победителем. Вот и сейчас: еда почти касается пола, сердце пропускает удар, но я подлетаю и подхватываю омлет сковородой. Бинго!

– Завтрак! – зову своих девочек.

– Задёрни гардины, – просит жена, жмурясь от солнца.

– Просто сядь спиной, – отодвигаю стул, как истинный джентльмен, – что может быть прекраснее солнца?

– Солнечный зайчик! – Дочь задрала голову к потолку, наблюдая за танцующим бликом, – я поймала его, поймала!

Вот и позавтракали. Теперь ложка будет использоваться только для создания разноцветных бликов.

«С горем пополам» – уже стало нашим семейным девизом, во всяком случае, что касается еды. С горем позавтракали, с горем пообедали, с горем поужинали. Но второй половиной выступали: разливистый детский смех и обворожительная улыбка любимой женщины, что всегда пахла весной –цветами с терпкой ноткой миндаля.

Перед сном кнопка меня не отпускает, приманивает к себе, заставляет улечься рядом. Собственно, я не сопротивляюсь этой семейной традиции. Ложусь на кровать, на которой, даже свернувшись, не помещаются ноги, и начинаю придумывать старую-новую сказку с неизменным сюжетом, где папа спасает свою принцессу от очередного чудовища. Сегодня это – гигантский акромантул. До последних слов она не сомкнёт глазки. Упрямица, как мать.

– И жили они долго и счастливо! – Целую в лобик и натягиваю одеяльце.

Маленькие ручки тянутся ко мне, сжимают перед сном крепко-крепко, а голосок шепчет на ушко:

– Папуля, ты – мой герой.

Не хочу прерывать объятия, но надо. Подрастающему организму необходим сон, а завтра – новый день и новый круговорот рутины, преисполненный простой человеческой радости.

Целую снова, ослабляю хватку, поднимаюсь и гашу свет.

Ненавижу ночи. Тёмное покрывало затягивает голубую безмятежность, обманывая свечением далёких звёзд. Ночью все одиноки. Морфей отрывает близких друг от друга, вырисовывая каждому свой сюжет.

– Нет, не заходи! – перед дверью в ванную возникает жена. – У меня для тебя сюрприз! Минутку! – она протискивается через щёлку и оставляет меня в волнительном предвкушении.

Сажусь на край постели. Жду. Спустя мгновение в проёме показывается большой холст, полностью заслоняющий хрупкий силуэт.

– Вот!

– Это… ты нарисовала?

Рассматриваю контуры ночного города, нахожу фигуру в синем латексном трико. Накатывает тоска по прошлой жизни, не подаю вида.

– Еле успела. Ты же знаешь, какой сегодня день? – Жена ставит холст к стене и подходит ближе.

Меня накрывает паника, я ведь ничего ей не подготовил. Становится неловко. Неужто я забыл важную дату? Не день рождения, точно… Что же?

– Годовщина.., – она загадочно улыбается.

Свадьбы? Знакомства? Всё мимо.

– Ты что, забыл? – Жена взъерошивает мне волосы.

Утыкаюсь ей в живот, тревожно дышу. Делаю последнюю попытку вспомнить. Всё тщетно.

– Забыл.

– Сегодня ровно семь лет с того дня, когда ты мне открылся!

– Точно!

– Соскучился?

– По тебе? Конечно, – ложусь на спину, притягиваю её за собой.

– Нет. По этому, – жена кидает взгляд на картину, – по чувству полёта, ночному городу, приключениям…

– Да брось, у меня есть всё, что нужно для счастья, – вдыхаю аромат её волос. Пахнет весной. – Это вы – мои девочки.

К тому же я вряд ли влезу в истрёпанный латекс. За шесть лет форму утратил безвозвратно, а живот оброс спасательным кругом. Спасибо моим навыкам супер кухарки.

– Может, разочек, – жена вырывается из объятий, открывает створку шкафа и выуживает мой костюм, – вспомнишь былое? На одну ночь? – Она водит вешалкой перед носом, будто играя со мной.

Поднимаюсь. Чешу голову. Звучит заманчиво. Нужно растрясти жиры. Хотя бы костюм примерить. Запираюсь в ванной, чтобы женщина мечты не увидела моего позора, но на удивление, влезаю. Хорошо сидит. Верчусь перед зеркалом. Как раньше. Открываю дверь с ноги:

– А? Как я тебе? – Встаю в позу, как модель в супер-трико.

– Хорош! Мой герой!

– Ты уверена? – запрыгиваю на подоконник, прохладный ночной воздух с пригоршнею адреналина щекочет поджилки. – Точно?

– Мне надоело слушать твои рассказы по сотому кругу! – На правой щеке появляется ямочка всецелого одобрения. – Мне нужна новая история!

На этих словах я натягиваю маску и падаю в ночную бездну спиной. Переворачиваюсь в полёте, нахожу стопами почву, отпрыгиваю, подлетаю снова выше крыш. Юхуууу! Как же охеренно! Занимаю самую высокую точку города. Наблюдаю за прохожими: приближаю обзор, сощуривая глаза, к барной улице, там всегда найдётся дельце для героя. И верно. В ближайшем переулке молоденькая девушка пытается отбиться от отморозков. Дело четырёх секунд. Раз. Срываюсь с крыши и приземляюсь перед компанией. Два. Первый в нокауте. Три. Кидаю второго в мусорный бак. Четыре. Стена осыпается от прилетевшей в неё головы. Готово.

Глаза девушки наполняется слезами. Она рассыпается в благодарностях, лезет с объятиями, предлагает все сокровища мира. Да. Ради этого момента живут все герои. Ради выполненного долга.

Чувствую прилив сил и энергии. Тело просит ещё. Ещё одну дозу героизма, ведь бывших суперов не бывает. Опиат растекается по крови, в голову врывается Альтер эго: «Ещё! Ещё! Ещё!». Несусь дальше, рассекаю покрывало ночи, спасаю страждущих: медсестру от бессовестного воришки, вырвавшего из рук сумку, прыщавого кассира на кассе супермаркета от вооружённого грабителя, подхватываю горе-суицидника в полёте, устраняю в стеклянной высотке киллера, уже наставившего мушку на мэра. Город начинает просыпаться, а свободу ночи сменяет зябкость приближающегося рассвета. Слезаю с иглы, несусь в распахнутое окно.

В квартире гуляет сквозняк. Меня встречает холст, завешанный простынёй, и нетронутая постель. Обхожу пустую квартиру, задёргиваю грязно-серые гардины, прячась от утренних лучей, но они нагло пробиваются в комнату, разлиновывая её призраками прошлого.

Из необитаемой спальни захожу в ванную, беру сиротливую зубную щётку, а мозг рисует рядом соседку с распушенными щетинками. Она всегда её грызла, о чём-то задумываясь. А вот, пересекая порог, по привычке нагибаюсь, чтобы поднять пушистые тапки. Она любила ходить босой, но упрямо пыталась ввести обувь в привычку. Хватало только до выхода из спальни. В зале – хуже. На паркете тут и там вырисовываются раскиданные медведи и куклы, обвешанные заколочками, которые после перекочевали бы на мою голову. На кухню я не суюсь. Она навсегда впитала аромат сирени с отступающими нотками гари, а на потолке воображение неизменно рисовало танцующих зайчиков.

Ненавижу дни. Ненавижу жёлтый диск озабоченной рожи, что врывается в голову, вычерпывая оголённые воспоминания и окружая фантосмией из ноток сирени и терпкого миндаля. Я старался. Пытался забыть. Выкинуть. Стёр голоса, пухлые ладошки, покатые плечи, имена, лица. Закрылся от них, вставил пробку в мыслесток и заполнил воспоминания целями. Целями: помочь, спасти, обезвредить, устранить. И это работает. Каждую ночь я, окрылённый чужими бедами, забываю про свои. Но стоит первому лучу просочиться сквозь завесу ночи, как накрывает, цепляет каждая деталь, вынимая пробку и затягивая в пучину воспоминаний.

Многие мечтают стать героями, иметь суперсилу и супервыносливость, но героев порождает то же, что и злодеев: всепоглощающее одиночество и одержимость сверхцелью. Героизм – это атавизм, чуждый современному человеку, да и мы, герои, не люди вовсе. Нам не доступно простое и человеческое. Оно может поводить перед носом, завлекая в свои сети, чтобы после утраты полностью отмерла ценность собственной жизни, расставив приоритеты на геройские полочки.

Я тяжело вздыхаю и опускаюсь на диван. Кто-то включает «Repeat», возвращая меня в утро, когда я всё потерял, оставив своих девочек без защиты.

– Папа! Папочка! Угадай, кто? – Пухлые ладошки с растопыренными пальцами накрывают мои глаза…

______________________________

[1]Атавизм – это явление, при котором у человека или животного проявляются признаки утраченные в процессе эволюции

Глава 3. Геральдическая лилия

Большой человек

Доведение до абсурда с высокой долей вероятности иллюстрирует картину настоящего и предсказывает будущее

На Земле бесконечно маленькой проживал один бесконечно большой человек. Нет, не то, чтобы он восхищал своим ростом или упитанностью, просто от его решений зависели судьбы миллионов, а его притязания отличались бесконечным упорством и наглостью. В своей маленькой голове он прибрал к рукам весь мир, потому всё материальное и нематериальное по определению считал своим.

Шутка ли, но в начале правления он отличался ясностью ума, добропорядочностью и стремлением к справедливости. Но, как и всегда бывает, с течением времени большие полномочия привели к возросшим запросам…

Первый звоночек случился так давно, что никто уж и не припомнит когда. Так, никто и не припомнит первых самодурных указов, первых пострадавших, первый закрытый рот. Всё случилось как-то сразу, скопом. Вот, он взялся со всей прытью за верноподданных, вылепляя из них совершенство. Совершенство только для него, ведь идеальный подчинённый должен уметь молчать, вовремя кивать и поддакивать. А народец на вотчине большого человека во все времена считал себя маленьким, потому не то что к большому человеку, он боялся приблизиться к большим делам, коими являлись дела политические. «Там лучше видно» — говорили они, указывая пальцем в небо. А тем временем, большей человек тоже тыкал пальцем в небо, повышая уровень своего безрассудства с каждым новым указом, декретом и требованием.

Когда весь народ был выстроен по струнке, преклоняя колени после каждого чиха властителя и бурно рукоплеская всем его речам, даже предельно бессмысленным, большой человек не остановился.

Сначала досталось цветам. Выстланные ковры ромашек, одуванчиков и иван-чая выкашивались за неимением стати и царственности в глазах властителя, а взамен высаживались водяные лилии или попросту ирисы, ведь большой человек вычитал, что флёр-де-лис, цветок лилии в геральдике — символ королевской власти. И пусть в его венах не текла голубая кровь, он мнил себя избранным. Избранным народом, а значит, избранным самим Господом, достойным водрузить на голову корону с золочёным трилистником и окружить своё величество символами власти. Ирисы приживались неохотно, не повсеместно и не всесезонно, потому садовники трудились денно и нощно, культивируя цветы не только на полях, но и в многочисленных теплицах.

Опосля первого каприза, последователи полетели чередой, как сель с горы. Изо рта большого человека выскакивали мелочные приказы, наполняя чашу терпения верноподданных песчинками и крупные, пригвоздёвывая терпение огромными валунами. В начале пытались предсказать размер этой чаши, но со временем всем стало ясно, что величина чаши прямо пропорциональна безумию властителя. Другими словами, бесконечна. Шепотки стихли, и никто не возмущался ни устранением неугодных кровососущих, несмотря на гибель всей экосистемы, ни обезрогиванием оленей, безопасности для, что заполонили округу после истребления комаров, ни приказам, что вся домашняя животинка, включая собак, кошек, коров и курей должна платить налог на выделение метана, то бишь на загрязнение воздуха, иначе – газоиспукание.

Его притязания росли, и вот, он начал требовать безукоризненности у всего: у своих верноподданных, у холмов и гор, у осин и дубов, у озер и рек. Он продолжал тыкать пальцем в небо, пока указательный не достиг того самого небосвода.

Нынче подданные просто принимали как данность, что на вотчине большого человека не найти ни серебра, ни йода, ибо именно это химическое соединение разгоняет облака, а тогда они ещё клубились, перьевились и порой роняли грузные капли на сморщенную землю. Кучевообразные массы некогда сильно хмурились в сторону большого человека, и он приказал им рассеяться, но небо отчего-то не изменило свой маршрут, потому в кабинетах за массивными дверьми полетели шапки, погоны и звания, а вместе с ними вылетели гордость и здравомыслие всех верноподданных.

Небу оказалось фиолетово до всех запросов высокопоставленных лиц, до воззваний специально приглашённых шаманов, до всеобщей мольбы народных масс, потому в атмосферу пришлось запустить руку человеческую. А управлять погодой — дело сложное, долгое и дорогое, но что не сделаешь ради довольного лика властителя судеб. С тех давних пор, большой человек всегда наблюдал только ясное небо и улыбающееся светило, где бы он не находился, а серебро во владениях стало на вес золота.

Затем он издал декрет о взимании налогов за каждое пятнышко на берёзе, видите ли, по его мнению, стройная красавица должна обладать девственной белизной, потому всё лето верноподданные белили стволы извёсткой. Таким образом, в закромах закончился весь известняк, и пришлось прорубить новые карьеры, но так, чтобы те не мозолили глаза большого человека. К сентябрю народ было расслабился, но правителя напрягли ивы, уж слишком они клонились к земле, когда их долг — стремиться к небу. Как ни старался народ, многолетние деревья не поддавались выпрямлению, и пришлось выкорчевать их с корнем, высадив новые саженцы, обложенные металлическими кольями.

Колья пришлись большому человеку по вкусу, и он приказал огородить заборами каждый кустик, каждый участочек, каждую лужицу, чтобы все природные конструкты знали своё место. Металл в рудниках быстро иссяк, и заборы продолжили делать сначала из выкорчеванных ив, потом из неугодных большому человеку массивных дубов, ибо рядом с ними он чувствовал себя недостаточно великим. Каждый раз, когда правитель открывал рот, подданные вздрагивали. Они боялись, что он запросит сделать что-то из области невозможного: например, окружить забором солнце, приблизить звёзды или усмирить ветер, но его запросы оказывались выполнимыми. С трудом, с последствиями, но выполнимыми.

Наблюдая с холма за своими владениями, большой человек возмутился вольнодумству реки. Мол, кто ей позволил делать столько поворотов, кто ей дал право смущать его взор своими изгибами? Он уже не издавал декретов и не вызывал в кабинеты своих решал, достаточно было одного уха, чтобы молва разлетелась, и все начали действовать в интересах общего блага. Блага большого человека. Без сопровождения он не ходил, потому случайное ухо всегда имелось в зоне доступа. Долго ли, коротко ли, но усилиями работяг реки сменили русло и стали подобны лучам, берущим начало из истоков и впадающих в устья, что со временем тоже приобрели ровноочерченный контур по государеву велению…

Указательный уже не знал, в какую сторону ему тыкнуть, чтобы удовлетворить неутолимые потребности владельца, а у большого человека начало всё зудеть внутрях из-за неприкаянности его указов. Он мучился от бессонницы, хотя надоедливые птицы уже покинули территории за неимением пропитания, дождь не барабанил по крыше, а сверчков уничтожили заодно с комарами. Пока все верноподданные спали, он думал. Думал и думал. Какую гору понизить, какую низменность повысить, какую реку высушить и какую пустыню наводнить, но ни одна идея, ни одна мысль не даровала удовлетворения. От безысходности он вышел во двор, выстланный лунной дорожкой, и спросил совета у мириад звёзд: «Как мне добиться идеальности?». И, то ли ему подсказало само небо, то ли счастливый случай, его взгляд упал на жёлтый диск, похожий на отрез Лимбургского сыра, с дырочками, которые он давеча запретил в декрете о сыроварении…

Тут же его глаза налились от злости, щёки раздулись, а зубы заскрежетали. «Да как она посмела не подчиниться моему указу?» — подумал большой человек и побежал по лунной дорожке со сжатыми кулаками. Ни одного свободного уха рядом не оказалось, потому он бежал и бежал, а по волшебству, как всё происходило ранее, работа не начиналась.

— Не могут они, всё сделаю я! Накажу! Уничтожу! — в его глазах луна приближалась, морщилась от страха и подрагивала.

Одержимый идеей избавить ночное светило от кратеров, оттереть от тёмных пятен и выровнять края, большой человек не заметил маленькой коряги, оставшейся после одной из выкорчеванных ив. Его нога зацепилась, и он покатился кубарем по устланному ирисами холму, что в ночи поливались из автоматических распылителей. Он катился и катился, не в силах замедлить ход, ведь не за что было зацепиться, а его тело, превратившееся за года в подобие шара, стремительно набирало скорость. Тело намокло от вонючей жижи, что выводилась из его роскошной резиденции со сточными водами, его облепили клочки земли и коровьих лепёх, но ему не было дела до всех нечистот, грязи и несовершенства. Его голову с каждым поворотом отбивали выступающие камни, лишив начисто всех саднящих дум.

Вскоре он вышел на финишную прямую, прокатился по плоскости и затормозил, уперевшись в железные колья. Он неуклюже поднялся и взглянул в огороженную забором лужицу, в прошлом являвшуюся озером. На него посмотрел неопрятный, сильно помятый, синий от гематом и ссадин оборванец, бесконечно большого размера с прилипшим ирисом ко лбу. В голове гулял ветер, берущий исток из левого уха, извивающийся в недрах разума и впадающий в устье правого. Он хлопал глазами, не помня, кто он и что он, и единственное, что прочно засело в его пустой голове – он был большим. Верно, из-за чрезмерной упитанности. Бесконечно большим человеком. Ровно как и бесконечно маленьким, ведь большие дела его больше не интересовали...

Глава 4. Увядшие пионы

Чёрный гриф

Нина старалась идти крадучись, медленно, едва отрывая стопы от пола, но от коридорных стен эхом отражался противный чавкающий звук, будто она шла не по свежевымытому, а по устланному липкой субстанцией полу. Уличные фонари разрезали полумрак, вырисовывая пляшущие тени со зверским оскалом, но Нина понимала, едва, но понимала, это всё – плоды бурного воображения, что каждую ночь выдёргивали её в царство леденящего ужаса, продиктованного Морфеем. Сейчас, ещё пара шагов, она откроет дверь с отсвечивающим мягким светом, под аккомпанемент меняющейся плёнки, уставится на экран, где люди в остроконечных колпаках нарезают круги, после – взвизгнет, когда тень от фонарей станет материальной, осязаемой, и приблизится к ней, накрыв ладонью рот, а в конце – кромешность тьмы унесёт назад, в постель, до самого утра. Этот раз – не первый, но каждый раз ощущения вторят реальности. Бьют под дых, вырывают почву из-под ног, нагоняют жути и накрывают безумием.

Знакомый особняк на Крестовском, привычные глазу картины, расположение стен, окон, половых плиток – всё повторяет жизнь, меняя вылизанные детали на вселяющие ужас.

Женщина делает шаг, смотрит на резную раму с пейзажем заснеженных гор и замечает новую деталь – у подножия стоит хижина, а рядом – тот самый человек в чёрном, что подкрадывается каждую ночь. Сердце подпрыгивает, делает кульбит, замирает в полёте и неторопливо соскальзывает вниз, в грудную клетку, постепенно набирая обороты. Стучит. Громко. Так, что слышит всё вокруг: стены, окна, фонари, картины и силуэт в чёрном. Хочется спрятаться. Провалиться. Чтобы ни одна – ни живая, ни мёртвая – ни одушевлённая, ни капитальная не заметила, не зафиксировала, не взглянула ни чёрным омутом, ни бетоном.

«Два шага и всё кончится» – мысленно произносит Нина и отворяет кабинетную дверь.

Проектор выводит на стену киноплёнку с неведомым ритуалом. Помехи пляшут, расчерчивая зернистыми полосами; картинка дёргается, подпрыгивает, пульсирует в такт сердечной мышце. Дышит. Каждую ночь рациональное убеждает нажать на кнопку выключения, но гром экранных барабанов выгоняет заблудшее прочь. На проекции – пятиконечная звезда, пентаграмма, окружённая таинственными силуэтами в светлых балахонах и конических шляпах, застилающих лицо. Хоровод. Факелы. Прорези в колпаках. Чёрно-белая жуть. Нина смотрит, боясь пошелохнуться, дёрнуться. Едва дышит.

«Сегодня не вскрикну. Мне не страшно. Не страшно» – крутит на подкорке.

Ритуалисты возносят факелы к небу. Один колпакоголовый отделяется, встаёт по центру, открывает фолиант, и кручение киноплёнки заглушает нарастающая монотонность, зачитывающая строки на латыни.

Exorcizamus te, omnis immundus spiritus, omnis satanica potestas…[1]

Дверь скрипит. Нина цепляется за подол ночного платья, стискивает зубы, слегка отрывает пятки от липкого пола в готовности броситься наутёк. Стреляет взглядом к двери.

– Аааааааа! – что есть мочи, на выдохе. Пространство распадается, и последнее, что она видит – чёрный омут глаз, в который падает-падает-падает…

***

– Доброе утро. – произнёс мужчина в вязаном свитере и опустил накрытый столик для завтрака. Сервировка, как всегда, безупречна: растекающийся пашот на тарелке с вензелями, столовые приборы, ресторанно завёрнутые в бордовую салфетку, апельсиновый сок, ещё пенящийся в стакане аспирин и букет нежно-розовых пионов в вазе династии Мин. – Как спалось?

– Скверно. Ты знаешь, эти кошмары…

– Выпей, от головной боли, – мужчина поцеловал жену в лоб. – Вчера на вечере Савельевы дали контакт проверенного доктора. Может, посетишь?

– Считаешь меня сумасшедшей? – Нина осушила стакан и откинула голову на подушку.

– Считаю, ты много нервничаешь. Оттого и кошмары, галлюцинации эти…

– Я подумаю, оставь номер… – Нина протянула руку к тумбочке и пошарила по ней, – Где же они? Я их здесь оставляла... – женщина задумалась и перешла на полушёпот: – Да… точно… оставляла… Перед сном… Вышла из ванной и положила на тумбочку…

– Не их ищешь? – мужчина покрутил в руках очки и улыбнулся.

– Но… Где ты их взял?

– В кабинете. Ты, верно, зачиталась и забыла. – он пожал плечами.

– Что ж это… – Нина приложила руку ко лбу. – Я определённо помню, что клала их на тумбочку… Даже проговаривала вслух, чтобы наверняка…

– Знаешь, не мудрено, с твоим беспокойным сном. Попробуй записывать в телефонные заметки действия, авось восстановишь цепочку…

– Хорошая мысль. – лицо тронула вымученная улыбка. – Ты как, снова к ужину не ждать?

– Ты же знаешь, всё горит, – мужчина развёл руками и сморщил нос, – Селиверстов воду мутит, думает, помогут дешёвые утки тендер выиграть…

– Тогда до вечера, люблю тебя.

– И я, – мужские руки обхватили лицо Нины, и на губы обрушился обжигающий поцелуй.

Женщина проследила за удаляющейся спиной и ухмыльнулась. Вспомнилась Людка, щебечущая, что Станислав – обыкновенный альфонс. Мол, ножки свесит, удобно устроившись на шее. Иначе зачем молодому парню жена на пятнадцать лет старше? А оно вон как, работает, несмотря на внушительное наследство, доставшееся Нине от почившего мужа.

Бывший держал молодую ещё Нину в железных рукавицах за чугунными прутьями фамильного особняка. Ни о какой золотой клетке речи не шло. Да, они жили в достатке, только вот этот скряга не раскошеливался ни на цветы, ни на подарки, ни на развлечения, и так и не осчастливил женщину радостями материнства. Потому, когда муж попал в авиакатастрофу, у Нины не осталось никого, только материальные блага в виде: особняка, под стать музейной коллекции картин и домашней утвари и банковского счёта с девятью нулями. Фирму отжал единокровный брат почившего, но Нина не возражала.

Ни дня в жизни не проработав, она понятия не имела, как вести дела. В общем, Нина чувствовала себя одинокой, потерянной и никому не нужной. И если бы не Станислав, так кстати оказавшийся под колёсами красного мини-купера, она так бы и прожила, обложившись со всех сторон мяучащими созданиями.

Этот мужчина со сломанной ногой и большим сердцем ворвался в жизнь, окрасив серый пейзаж в волшебное разноцветье. Несмотря на скудный заработок, он баловал Нину, кидал мир к ногам. Мальчишка, но на порядок выше любого состоявшегося мужчины. Влюблённые быстро узаконили брак на зависть всем подружкам-кошатницам и начали счастливую супружескую жизнь. Стас оказался неплохим хозяином: чистоплотным, рукастым. Он даже взял на себя часть домашних обязанностей и заботился о Нинином здоровье: сам записывал ко врачам, отвозил на анализы и подмечал каждую деталь в душевном и физическом самочувствии уже не молодой супруги.

Простой, как репка, Станислав в нелюдимом ранее особняке стал расхитителем гробниц. Он не знал, да и не хотел знать, сколько стоят предметы искусства, расставленные на каминных полках и в сервантных шкафах, потому без зазрения использовал древние вазы, бокалы из тончайшего хрусталя и фарфоровые блюдца в повседневности. В своё время Нина даже дышать рядом с ними боялась, лишь раз в месяц смахивая пыль радужным пипидастром. Бывший благоговел перед этими цацками и постоянно пополнял увесистую коллекцию, чтобы было чем похвастаться, когда дружки соберутся в курительной за кубинской сигарой и бокалом XO.

Курительная, она же библиотека, она же кабинет, впечаталась на подкорку как исключительно «мужская комната». Так сказать, неподступная тайна Синей Бороды. Похоронив мужа, Нина ни разу не открыла заветную дверь и всегда ёжилась, проходя мимо, пока не появился Станислав. Он открыл для неё доселе незнакомые слова: «можно» и «сейчас», облачив повседневность в праздность. С той поры каждый вечер она проводила, вчитываясь в печатные строки коллекционных томов, наслаждаясь терпким мужицким ароматом, что навсегда впитали стены.

К пятидесяти годам Нина, наконец, обрела то самое женское счастье, о котором вещали в мыльных сериальчиках и писали в низкопробных романах. Удручала одна деталь, вначале незначительная, но со временем нарастающая, сгущающая краски. Нина по-настоящему сходила с ума. Началось всё со звона в ушах, ультразвука, доступного только её рецепторам. Стас шутил, что его Нинка не человек, а дельфин, но позже стало не до смеха. Нину накрыли проблемы со сном, сопровождаемые кошмарами, а затем присоединились голоса…

Женщина отогнала назойливые мысли, доела завтрак и взяла с тумбочки оставленную визитку. На ней значилось:

Куприн Виссарион Аркадьевич

Врач-психиатр, доктор медицинских наук

На другой стороне были пропечатаны контактные данные: телефонный номер и адрес. Визитка выглядела солидно. Нина повертела её в руках, внесла номер в телефонную книгу и, набравшись сил, позвонила. Трубку взяли почти сразу, после третьего гудка, когда женщине захотелось сдать назад и сбросить.

– Приёмная Виссариона Аркадьевича, чем я могу вам помочь? – на том конце провода раздался молодой и звонкий девичий голос.

– Я бы хотела записаться…

– Не могли бы вы представиться?

– Людмила. – Нина решила, что представиться ненастоящим именем безопаснее. В советской памяти остались предрассудки о карательной психиатрии. – Жмырина Людмила Прокофьевна.

– Людмила Прокофьевна, не могли бы вы прояснить характер вашего обращения?

– В каком смысле?

– Что вас беспокоит? У вас проблемы тревожно-депрессивного характера: беспокойный сон, панические атаки, суицидальные мысли или из шизофренического спектра: голоса, галлюцинации?

– …

– Людмила Прокофьевна, ваш ответ ни на что не повлияет. Людмила Прокофьевна?

Нина судорожно сбросила и перевела смартфон в авиарежим. Жёлтый билет всегда пугал, а услышав от ассистентки слово «шизофрения» Нину накрыла паническая волна, пробив набатом: «Ты – сумасшедшая. Опасная для общества». Женщина встала с постели и начала наматывать круги по комнате, чтобы хоть немножечко успокоиться; раскрыла настежь окна и наполнила грудь морозным воздухом, отдышалась и выкинула чёртов разговор из головы. Нет, рано ей ещё к психиатру обращаться. Нормальная она, нормальная! А вот с памятью действительно стоило поработать. Нина последовала совету молодого мужа и весь день записывала каждый шаг: куда пошла, чем занималась, что поела, где оставила. День шёл своим чередом: не больно весело, но и жаловаться не на что.

Она разобрала гардеробную, сходила на бранч с Людкой, откуда удалилась, громко хлопнув дверью из-за очередных инсинуаций в сторону Станислава, завезла собачий корм в питомник, приготовила карпа с картофелем и сливовый пирог на ужин и направилась в свою обитель, в библиотеку. Нина достала с полки книгу в красном переплёте и нырнула в мир, выстроенный Джейн Остин.

Где-то на трети произведения послышался странный шорох, будто кошки скребли стены острыми коготками. Вначале Нина не придала этому значения, но звук становился отчётливее, настойчивее. Она отложила книгу на столик и замерла, прислушиваясь к окружающему пространству.

– Я иду за тобой…. – стены издали леденящий шёпот.

– … – Нина сглотнула.

– Иду… – провыли, будто ветер гулял в щелях перекрытий.

– Кто ты? – Нина обратилась к пустоте и уставилась в потолок. Люстра покачнулась.

– Тот, – голос нарастал, – кого ты встречаешь каждую ночь. Скоро ты станешь моей! – последнее слово почти что прогремело, стены затряслись, а люстра подпрыгнула, издав симфонию клацающего хрусталя.

– Убирайся! – проорала Нина, поднявшись с кресла. – Тебя нет! Ты – плод моего воображения! Тебя нет! Нет! Нет! Нет! – женщина сжала кулак и обрушила на беззащитную стену, костяшки свело болью, но она не успокаивалась, продолжала бить и кричать: – Тебя нет! Нет! Нет!

Вдруг женщину со спины обхватили сильные руки, и она истошно заорала, срывая голос.

– Тише, – шёпот на ухо. Нина начала дергаться, пытаясь вырваться из цепких лап человека в чёрном. – Успокойся. Я здесь, – Нина замерла, прислушиваясь к бархатистому баритону. – Это нереально… – тон стал узнаваемым. Родным. – Твой мозг всё это выдумал. Я всегда рядом, с тобой. – Станислав развернул жену и прижал к груди.

– Я… – по щекам потекли слёзы.

– Молчи, – мужчина погладил Нину по голове, – я накрывал на стол, когда услышал крик. Сразу побежал к тебе.

– Ты… тоже его слышал?

– Нет, глупышка, я слышал только один, любимый голос, – рука опустилась на спину, продолжая поглаживания, – твой.

– Я… не сумасшедшая! – Нина взвизгнула и слабо оттолкнула мужчину от себя.

– Нет, конечно, что ты удумала? Ты просто устала… – Станислав отодвинулся, взял руки Нины в свои и нахмурил брови. – Болит?

Женщина опустила взгляд и увидела содранные в мясо костяшки с кровоподтёками. В районе рук стало горячо, появилась пульсация и тупая боль. Нина сжала зубы.

– Сейчас, я обработаю раны и наложу бинты, ладно? – Станислав взял жену за руку и отвёл в ванную, где, отворив шкафчик над раковиной, достал перекись и бинты. – Ты записалась к специалисту?

– Нет, я позвонила, но трубку никто не взял. – Соврала. Не хотелось озвучивать опасения, страхи и домыслы. На костяшки полилась перекись, и ранки зашипели. – Ауч!

– Завтра выходной, позвоним вместе, ладно? – Станислав подул на ранения, как дуют на разбитые коленки ребёнку. – Не бойся, у Виссариона Аркадьевича огромный опыт!

– Откуда ты знаешь? – разбитые пальцы начали скрывать белые полосы медицинского бинта.

– Говорил же, жена Селиверстова – частый гость, вчера на работе выпросил визитку, – Станислав замотал первую руку и перешёл ко второй.

– Погоди… Ты же говорил, Савельевы на вечере дали контакт…

– Савельевы?! – брови взлетели вверх. – Ты что-то напутала, последний раз мы встречались, дай бог, осенью…

– Да, наверное, обозналась.

– Как тебе Бронте?

– Что?

– Ну, Джейн Эйр, Шарлотта Бронте, я видел книгу в синем переплёте на столике, до какого момента уже дошла?

– Но… – Нина зависла, вспоминая детали вечера. И абсолютно точно она читала Джейн Остин в красном переплёте.

– Ты послушалась моего совета, делала записи?

– Да! – лицо озарилось. Нина совершенно об этом позабыла. Но сейчас она посмотрит записи и развеет все сомнения. – Ты спускайся, а я заберу телефон из кабинета, – женщина одарила мужа улыбкой, прижалась к его губам и упорхнула.

Но на пороге кабинета улыбка стёрлась с лица. На столике, прямо там, куда положила, лежала синяя книжка. А в первой же записи телефона значилось: «Станислав взял контакт доктора у Селиверстова».

– До встречи ночью… – стены вновь издали леденящий шёпот, и оконная рама будто изогнулась, изобразив хищную ухмылку.

***

Каждый ночной кошмар добавлялись детали. Обычно мелкие, вроде человека в картине, но этот раз встретил Нину бордовой надписью на стене: «Скоро ты станешь моей!». Буквы плясали, кривились и пялились на напуганную женщину в ночном платье.

Exorcizamus te, omnis immundus spiritus, omnis satanica potestas… Нина…

Чтец в остроконечном колпаке обернулся, поднял голову и посмотрел прорезями глаз. Он, неестественно выворачивая шею, двинулся прямо на женщину. Казалось, сейчас он дойдёт на края и вылезет из проекции, материализуется, набросится, раздерёт на куски. Нина зажмурилась что есть мочи, дверь скрипнула, а рука в чёрной кожаной перчатке зажала рот. Сегодня без крика. Без вопля. Без истошности. Лишь исступление, долгожданное беспамятство и холодная кожа на руке спасителя в чёрном.

***

Нина проснулась к полудню от разлиновавших комнату солнечных лучей. Они нагло светили прямо в глаза, подчеркивая скачущие по спальне пылинки. Женщина повернулась на другой бок, но лучи нещадно припекали спину, и пришлось нехотя разлепить веки. Нина пошарила по тумбе, натянула дужки очков и обнаружила записку, выведенную каллиграфическим почерком мужа:

«Дорогая, не смог тебя разбудить. Ищи меня в библиотеке».

Нина поднялась, накинула шёлковый халатик и пошла на поиски любимого, без которого уже не мыслила пробуждения после очередного кошмара.

– Проснулась, спящая красавица? – мужчина оторвался от чтения газеты и ласково улыбнулся, а Нина осталась стоять, как приклеенная.

Глаза расширились, сердцебиение участилось, перестало хватать воздуха, дабы издать хоть какой-то звук: едва слышимый, сдавленный. Она видела… Она видела их… Видела пляшущие, кривляющиеся, уставленные прямо на неё кровавые буквы. Как во сне. Только здесь, наяву. Натуральные, будто живые приспешники зла. Живые приспешники человека в чёрном или чтеца в остроконечном колпаке. Возможно, они оба – плоть от плоти друг друга, а возможно, каждый из них – одиночка, желающий причинить зло. Кто меньшее, оставалось гадать. Нина не знала, да и не хотела знать. Хотела только избавиться раз и навсегда от голосов, кошмаров, галлюцинаций, клокочущих мыслей и нервирующего набата. Вызвали бы сейчас санитаров, она пошла бы с ними, позволила им надеть смирительную рубашку, вколоть пару кубиков седативных и просверлить лобную долю. Лишь бы не видеть. Лишь бы не чувствовать парализующие клешни страха.

Женщина побледнела и протянула руку с выставленным указательным пальцем. Рука ощущалась ватной, почти атрофированной, будто всю кровь разом выкачали, оставив болтающуюся ветку, и неведомый кукловод откуда-то сверху плавно вёл тряпичную конечность за ниточку.

– Что там? – Станислав отложил газету, поднялся с кресла и подбежал к жене, как раз когда её ноги подкосились. Руки крепко обхватили тело женщины. – Не молчи!

– … – она шлёпала губами как лососёвое, внезапно выкинутое на берег.

– Любимая, ты что-то видишь? Где? На стене?

Нина кивнула и громко сглотнула. Глоток не воздуха, но страха спустился в желудок, стянув в тугой узел.

– Там пусто, слышишь, там ничего. Просто изумрудная стена, или как ты меня учила, не напомнишь? Берилловая?

Рука продолжала висеть перпендикулярно полу и указывать на стену. Тело потряхивало.

– Бу… – сил хватило лишь на один слог.

– Буги-мэн? – по голосу слышно, он улыбался. – Букашка? Буква?

Нина затрясла головой.

– Повторяю, там ничего нет, – Станислав отодвинулся, встал лицом к лицу и взял жену за руки. – Смотри мне в глаза, не смотри на стену. Уходим отсюда. Давай, шаг назад, – мужчина повёл Нину к выходу, ведя её, как партнёр в вальсе. – Ещё шажок. Умница! Сейчас сделаем тебе лавандовую ванну, я заварю трав, ты успокоишься и поймёшь, что всё иллюзия. Хорошо?

Мужчина включил краны, наполнил ванну солью, добавил пены, и Нина, держа мужа за руку, покачнувшись, погрузилась в тёплую воду, создающую животворительные пары.

– Скоро вернусь и потру спинку.

– Не оставляй, – Нина схватила уходящего мужа за руку. Она говорила робко, пробуя буквы на вкус, по слогам. – Останься...

– Ты и сейчас что-то видишь? – мужчина присел на борт ванны.

– Нет, просто…

– Я мигом, одна нога здесь, другая – там.

Станислав ушёл, а Нина, закрыв нос пальцами, погрузилась с головой в воду. Ей хотелось утопиться, чтобы никогда больше не видеть того безумного мира, что рисует больная голова. Но чёртов инстинкт самосохранения не дал женщине уйти под воду и вытолкнул, как буй, наверх. Нина всегда была слабой. Сначала не перечила родителям, потом не отстаивала своё я перед бывшим, а теперь оказалось, что она даже не может свести счёты с жизнью.

– Жалкая шизофреничка! – Нина стукнула себя по голове.

– Эй! – в ванную ворвался муж. – Что бы там не было, мы со всем справимся. Вместе. Сегодня позвоним доктору, сходим на приём и вылечим тебя. Даже не сомневайся! На, глотни, – Станислав приставил кружку к искусанным губам, и Нина отрешённо осушила стакан с горько-солёным содержимым. – Всё намочила, а! Придётся перебинтовывать, – он потрепал женщину по макушке.

Нина не хотела пересекать порог жуткой комнаты. Внутренности скручивало, ладони потели, а пространство не успевало за взглядом. Всё кружило, плыло и дёргалось, а она чувствовала себя лишней, картонной, приклеенной к реальности.

– Нинуль, это необходимо, чтобы ты убедилась, буквы – плод воображения!

– А если я по-прежнему буду их видеть?

– Не будешь! Надеюсь, ты меня простишь, – Станислав зарыл руку в волосы, – я… проявил инициативу и позвонил доктору Куприну, проконсультировался. Он посоветовал препарат от всякого рода галлюцинаций, и ты только что его выпила. Получается, если надпись останется, я поверю в сверхъестественное…

– Зачем?! Я разве просила звонить? – Нина испепелила мужа взглядом.

– Ты же знаешь, я хотел как лучше… – Станислав уже привык к типичным реакциям Нины на заботу о её здоровье. Так было и когда он отвёз женщину к онкологу из-за кровоточащей родинки, и когда вызвал лабораторию для забора крови, дабы проверить уровень железа. Рак не подтвердился, зато это знание сняло груз с женских плеч, а анемию успешно вылечили. Так что она злилась, но именно так Нина выражала благодарность.

Женщина сделала нерешительный шаг и не нашла ничего, ни одной зацепки. Берилловые, как она их называла, стены, книжные шкафы, диван с двумя креслами, журнальный столик и рабочее место. Всё на своих местах. Так, как и должно.

– Пусто?

– Да…

– Я же говорил. Пойдём завтракать, к трём нас ожидает Куприн.

Не успела Нина открыть рот, как его тут же заткнули поцелуем.

***

Весь путь к психиатру Нина накручивала себя. Она полагала, что офис встретит белым халатом, мягкими стенами, запахом лекарств и экскрементов и страшными приблудами для лечения буйных, но офис больше напоминал уютную квартирку, а врач сидел за столом в обычном джемпере.

– Жмырина Людмила Прокофьевна? – врач ухмыльнулся, а щёки Нины налились стыдливым румянцем. – Проходите и не переживайте, вы не первая. Так как вас зовут на самом деле?

– Нина, – женщина присела, как отличница, нога к ноге и положила руки на колени.

– Нина, расскажите, что вас беспокоит?

– Понимаете, доктор, она почти не спит. И галлюцинации…

Монолог Станислава прервал Виссарион Аркадьевич:

– Молодой человек, я бы хотел поговорить с клиентом. Будьте добры, посидите в приёмной.

Станислав поднялся, шепнул на ухо Нине: «Всё будет хорошо» и покинул помещение.

– Заботливый он у вас. Даже слишком, – Доктор подмигнул. – Так что, какие у вас симптомы?

И Нина выложила всё как на духу. Её подкупили игривый нрав, уютная обстановка и так кстати сказанное: «клиент» заместо пациента. Речь лилась, как из брандспойта, обнажая чуланы и чердаки подсознания. Доктор выслушал, провёл психодиагностику, задал уточняющие вопросы и подытожил:

– Что ж, Нина… Порадовать мне вас нечем. Помимо рядовых, у вас есть угрожающие симптомы: галлюцинации, аутоагрессия, мысли о суициде, дереализация и деперсонализация. Есть опасения, что вы можете причинить вред себе и окружающим, потому придётся подключать тяжёлую артиллерию…

Нина напряглась, вцепилась в подлокотники стула, сжалась до червоточинки, ожидая услышать что-то вроде лоботомии или электрического тока, но доктор открыл ящичек стола и потряс баночкой в коричневом полупрозрачном стекле.

– Дозу сразу подобрать не удастся…. Начните с одной таблетки в день. Регулярно, скажем, в семь вечера, как раз сможете как следует поспать. Если через месяц симптомы останутся, повысим дозу.

– А память после этого тоже станет лучше?

– Нина, понимаете, как таковых проблем с памятью у вас нет, вы успешно прошли все мнемонические тесты. То, о чём вы говорите – подменные воспоминания. Тоже своего рода галлюцинации… Соответственно, лечение должно помочь.

– Спасибо, Виссарион Аркадьевич. Вы знаете, я так долго боялась идти к специалисту вашего профиля, боялась, что признают сумасшедшей и запрут в комнате с мягкими стенами, – Нина хихикнула, – да и что люди скажут?

– Люди… – доктор постучал ручкой по столу. – Девяносто процентов нуждаются в посещении моего кабинета, но доходят единицы. И эти единицы намного здоровее прочих…

***

Фарматерапия помогла частично. Галлюцинации сохранились, но Нине стало на них как-то индифферентно. Женщину смущал упадок сил, какая-то вялость, утерянный интерес к жизни, но на консультации её уверили, что всё вернётся на круги своя, когда удастся подобрать дозу. После очередной корректировки стало плевать и на это. Да, собственно, на всё стало плевать, и тогда её положили в отделение с мягкими стенами с эпикризом от доктора Куприна.

Нина лежала, остекленелым взглядом смотрела на почерневшие пионы от единожды зашедшего Станислава и пускала слюни в подушку, даже не заметив, что галлюцинации вконец испарились.

***

В особняке на Крестовском гремела музыка, повсюду были расставлены резные тыквы, а с потолка свисали вырезанные паутинки. Среди дамочек в ведьмовских шляпах и костюмах медсестёр, мужчин с клыками Дракулы и когтями Фредди, подперев барную стойку, стояли они:

– А если дозу снизят? – спросил мужчина в чёрном.

– Да у неё уже вместо красных кровяных телец транквилизаторы, – колпакоголовый засмеялся и опрокинул в себя стопку абсента. – Селиверстов больше козни не строит?

– Селиверстов? А кто такой Селивестров? – мужчины заржали, чокнулись и осушили ещё по одной.

– Стены-то отмыть сможешь? – бросил колпакоголовый и указал на бордовую надпись. – Такой домишко жалко марать…

– Стена грифельная. Пять минут и ни следа, я проверял!

______________________________

[1] (лат.) Изгоняем тебя, дух всякой нечистоты, всякая сила сатанинская…

Глава 5. Анютины глазки

Пух и прах

Сорок лет кряду мы смотрели свысока, создавали тень и перешёптывались на сильном ветру. Мы были преданы дому. Каждому его кирпичику: из лиц, характеров, негласных правил, традиций.

Не знаю, доводилось ли вам встречать такой дом. С виду безликая панелька на семь подъездов и пять этажей, но он жил, дышал и пульсировал благодаря обитателям. Дом жил лицами, а лица жили домом, даря уже второму поколению босоногое детство. Выкинь что-то одно: мелкую деталь, ненесущий кирпичик, и магия рассеется, а беспечность улетит в открытую форточку, взмыв выше тополиных крыш.

Порой до зелёных крон долетали обрывки мыслей, цитат и историй, и мы откладывали их в резервуары памяти, согреваясь обнажёнными зимами, надеясь когда-нибудь поведать их миру. Нынче под настойчивое жужжание бензопилы мы вспомнили гостью, что навещала дом, когда мы роняли летние снежинки, покрывая улицу пушистыми хлопьями. Наш пух разлетался по соседним улицам, проникал в открытые окна, позволяя увидеть и услышать чуточку больше…

В тот знойный июнь, ещё не отойдя от утомительной дороги с её рельсами, шпалами и душным плацкартом, не успев разобрать чемодан и привести себя в порядок, одиннадцатилетняя Аня выбежала во двор, осмотрела цепким взглядом округу и выдохнула: «И в этом году ничего не изменилось». Родители отправляли дочь на летние месяцы к бабушке, но Аня ехала к дому, а бабушка, бабушка к этому дому прилагалась. Так же, как и друзья, соседи, девичий виноград над подъездами и аллея недостижимо высоких тополей.

Каждый год, когда поезд, тарахтя колёсами, приближался к платформе, Анино сердце замирало. А вдруг у подъезда не окажется абрикоса и вся дворовая детвора, расстелив покрывала, не стрясёт фрукты и не зайдёт за дом, вооружившись камнями, чтобы, избавившись от набившей оскомины мякоти, расколоть косточку и добраться до вожделенного ореха; или баба Фрося, чей путь неуклонно приближался к веку, не станет браниться и гонять детей от ухоженного палисадника; или тётя Мотя перестанет жарить семечки и нельзя будет купить кулёчек, встав на парапет перед окном второго подъезда; или отец Даньки, такой же задира, как и сын, больше не будет играть с детьми в Зарницу, расталкивая их локтями и уводя флаг из-под носа; или вдруг слепая баба Оля больше никогда не попросит отвести её в магазин за хлебушком. И много ещё всяких вдруг, вдруг, вдруг…

В день приезда стояла нестерпимая жара. Воздух накалился, и казалось, что каждый вдох обжигал лёгкие. После серости, а другой град Петра девочка не видывала, ведь её всегда увозили от Петербургского лета, на пост заступило яркое докрасна молдавское солнце. Заступило и тут же обожгло бледную кожу, выкрасив щёки румянцем.

Аня так ждала этого момента, надеялась, что сразу вольётся в весёлую стаю, будет встречать знакомых, отвечать на расспросы, строить совместные планы. Но по пуховым барханам, стелясь, как перекати-поле, шёл один Данька. Тот Данька, что всё прошлое лето держал в страхе девчонок, а затем, поставив подножку, спустил Аню с лестницы подвального приямка[1]. Тогда девичий отряд, возглавляемый бабушкой с выбивалкой наизготове, как следует надрал сорванцу задницу, заставив стереть с лица вечно ехидную ухмылку.

Аня присмотрелась к мальчику: лицо выглядело добродушно. Что-то всё же изменилось. И изменилось к лучшему. Всё же одиннадцать — это не десять. Они повзрослели.

— Привет Питеру, — Даня подошёл ближе и отдал честь двумя пальцами.

— Привет, жарко тут у вас, — Аня дунула на лицо, чтобы откинуть налипшую пушинку, и поморщилась от потока горячего воздуха.

— То ли ещё будет, — мальчик ухмыльнулся. — Завтра, говорят, до сорока дойдёт…

Он присел на деревянную лавочку в тени виноградника.

Аня села напротив, откинувшись на трубу, служившую спинкой, и вскрикнула. Железо накалилось. Придвинувшись ближе к краю, она задумалась и, вспомнив прошлое лето, предложила:

— Так может, это, — Аня сложила пальцы пистолетиком, — пиу-пиу, —и выстрелила.

— Тогда надо всех предупредить, идём! — Даня вильнул головой вправо.

Ребята начали с первого подъезда, звоня во все квартиры, где проживали сверстники. Стены в июне ещё не успели нагреться, потому внутри было комфортно, даже прохладно, но чем выше они подымались[2], тем отчётливее ощущался зной. Аня боялась спросить, все ли на месте, никто ли не уехал, и, подходя к каждой квартире, беззвучно радовалась.

На водную перестрелку дети соглашались охотно. Условились на послеобеденное время, ровно на два часа дня. Так прошли второй, третий и подошли к четвёртому подъезду, где на первом этаже жила лучшая, во всяком случае, в прошлом году лучшая, Анина подруга.

— Алина в лагере, — буркнул Даня, как ни в чём не бывало, и позвонил в звонок напротив, а внутри Ани что-то бухнулось. — Через два часа стреляемся.

Из-за косяка вылез взлохмаченный Пашка.

— О, привет! — мальчишеское лицо озарилось улыбкой от уха до уха. — Давно приехала?

— Сегодня, — Аня ответила неохотно, мысленно пережёвывая отсутствие подруги.

— Это ты нам из Питера такую жарищу принесла? — Пашка ухмыльнулся. — Обычно Аня приезжает к дождю. Сейчас бы не помешало, — протянул он.

— Даже я уже скучаю по хмурому небу…

— Ладно, ещё потрещите, нам остальных зазвать надо, — Даня утянул девочку за руку и повёл наверх.

Не успели дети забежать на пролёт, дверь захлопнулась и тут же отворилась другая, этажом выше. О бетонный пол стукнула тросточка. Даня приставил палец к губам, но Аня и без того замерла, зная, кто проживал на втором. Трость стукнула снова. И снова. Послышался лязг ключей, а после – шаркающие шаги. Дети начали медленно пятиться спиной, стараясь не создавать шума, но, когда у людей пропадает зрение, обостряется слух, потому незамеченными уйти не удалось.

— Ласточки, — прокряхтела баба Оля. Она всегда так обращалась к детворе. — Сама ж не дойду. — трость коснулась ступеней. — Проводите старую.

— Конечно, баб Оль, сейчас, — крикнула Аня и взбежала наверх, а Данька покачал головой и медленно двинул следом.

Девочка взяла бабку под руку, а мальчик пристроился с другой стороны, перехватив белую трость. Они начали медленно спускаться. Ступенька за ступенькой. Спуск на один пролёт занял целую вечность, а впереди маячили три сотни метров под палящим солнцем. Баба Оля никогда не спрашивала имён у помощников, да и вряд ли их знала и никогда не расспрашивала о жизни и успехах в школе. В доме она слыла нелюдимкой: разговорам предпочитала молчание, не занимала по вечерам лавочку, дабы пообщаться с соседками и никогда не принимала гостей.

Для детей такие проводы выступали как кара. Они разбегались в разные стороны, завидя цветастый платок или терракотовые лодочки на низком ходу, а когда не удавалось, скидывались на Цу-Е-Фа[3], и проигравших провожали сочувственные взгляды. И даже знание о том, что в конце пути баба Оля наградит конфетами, и не абы какими, а вкуснейшими шоколадными, не мотивировало детвору. Ведь как минимум час, который можно потратить на игры, будет выкинут на трёхсотметровый поход. Но хуже всего – идти назад, держа в руках ароматный батон, без возможности отломить кусочек.

Всю дорогу помощники изнывали от жары, а баба Оля будто не замечала чудовищного пекла. Она шла с блаженной улыбкой, периодически вздыхала, кряхтела и ойкала, не изменяя себе, и так и не проронила ни слова.

Аня чувствовала себя неуютно под гнётом молчания, потому завела пустяковую беседу:

— Я видела по телеку, как в Америке жарили яичницу на асфальте. Поставили сковородку на дорогу, разбили яйцо, и оно приготовилось. Мне кажется, сегодня бы получилось…

— Наверняка, я через сандалии чувствую жар, — мальчик шикнул. — Попросишь сковородку и яйцо у ба, а то моя домой загонит?

— А бутылки с водой ты как собрался брать?

— Попрошу скинуть, — Даня пожал плечами.

Аня лишь усмехнулась, представив, как сковородка таранит палисадник, а яйцо разбивается и насаживается скорлупой на густые соцветия шалфея. Разговаривать стало совсем невмоготу, казалось, что горели даже зубы, а небо скалилось безмятежно синим.

В магазине работало три вентилятора, а продавщицы в голубых передниках подгоняли воздух руками. Пахло хлебом. Свежеиспечённым и таким ароматным, что рот наводнялся. Недаром, отправляя внуков за батоном белого, бабушки всегда давали денег на два, один обязательно съедался по дороге.

— Мне за два пять-десят, — сказала баба Оля, трясущимися руками открыла нагрудный кошелёк, вытащила бумажки и ещё долго копалась в мелочи, выуживая постоянно не те монетки.

Дети помогать не спешили, знали, как ревностно бабка относится к деньгам. Всё равно не подпустит. Наконец, обмен совершили, и в руках у Ани оказался завёрнутый в пакет горячий батон с резной верхушкой.

— В Питере булка так не пахнет, — сказала Аня и зажмурилась, — и воду из крана у нас пить нельзя.

— Ну, хоть какие-то плюсы в нашей дыре, — ответил Даня.

Ребята проводили бабу Олю до дома и получили по конфетине в золотистой обёртке. До всеобщего сбора осталось меньше получаса, потому ребята подрядили Пашку оповещать остальных, а сами разбежались: Даня — кричать под окнами, а Аня — домой, за снастями.

У каждого уважающего себя ребёнка в доме, хранились трёхлитровые бутылки от лимонада «Здоровье» и продырявленные крышки от водки. Напившись вкуснейшей воды из-под крана, Аня заполнила будущее оружие и выпросила сковородку с яйцом для эксперимента.

Но опыт с треском провалился. Как бы дети ни играли с глазуньей в гляделки, она оставалась сырой, а сковорода и не думала калить. Верно, жара не достигла апогея, во всяком случае, такой вывод сделали ребята, не сообразив, что надо было просто брать не чугунную. А пока они колдовали над яйцом, пустынную улицу заполонили голоса: детей с “холодным оружием” и бабушек со сменными “магазинами”.Началось побоище.

Вначале все охотно подставлялись под залпы из бутылок, но, вымокнув до нитки, игра приобрела другой характер. Детвора носилась, скинув сандалии, пряталась в углах и приямках от широкоплечего Данькиного отца, бабушки не успевали подавать “патроны”, а баба Фрося, высунувшись с балкона, бранилась, как заправский сапожник, и трясла облезлым веником.

Забежав за угол, чтобы выжать футболку, Аня улыбнулась, наконец прочувствовав дух дома.

***

Вопреки Даниным прогнозам, на следующий день небо стянуло тучами и зарядило стеновым дождём, украв из трёх месяцев как минимум день веселья. Зато Паша оказался прав: приезд Ани всегда к дождю.

Девочка устроилась на кухне и смотрела в окно на безлюдную улицу. Петербург не хотел её отпускать, не хотел одевать в лето. И только аромат бабушкиной картошки развевал навалившуюся тоску. Вдруг против окна бодро прошагала фигура под клетчатым зонтом и в терракотовых лодочках.

— Бабушка, — таинственно прошептала Аня.

— Что, родная?

— Мне показалось, или по улице только что прошла баба Оля…

— И почему бы ей не пройти? — бабушка пожала плечами.

— Так она же…

— Слепа?

— Ага.

— Так кушать и слепым хочется.

— Но показалось, что она всё видит. Трости не было, и шла быстрей обычного…

— Брось, — бабушка махнула рукой. — Когда сидишь без дела, движения других быстрей кажутся. А ты с утра к табуретке приклеилась.

Но Аня была уверена, что ей не показалось. И, макая картошку в густую сметану, она размышляла, как бы вывести бабу Олю на чистую воду, чтобы все узнали, что она врёт. Ведь никто не должен лгать, особенно взрослые. Какой же они подадут пример?

День так и прошёл в раздумьях. А когда дождь стих, дети вывалились на улицу, чтобы побегать по лужам под тёплой моросью. Своими подозрениями Аня поделилась с ребятами. Набегавшись, они расселись на наклонной двери погреба и, играя в дурака, продумывали шпионскую операцию.

— Беру, — Пашка сгрёб три семёрки и предложил: — Может, камеру поставить напротив квартиры?

— У папы есть, но если она видит, всё равно ж заметит, — сказал Даня, цыкнул и походил с дамы. — Может под ноги ей что подбросить?

— Банановую кожуру? — вклинилась Анька, перевела ход на Кристину и тут же передумала: — Не, жёстко это, ещё ногу сломает…

— Ничё се, а у меня одна мелочь, — жалобно проскулил Паша и добавил в веер дамок.

Ребята не заметили, как подкралась Анина бабушка.

— Ох, — она вздохнула, обратив на себя внимание, — можно я рядом с молодёжью постою?

— Конечно, баб Мань, всегда рады, — добродушно бросил Даня, вспоминая, как его огрели в прошлом году. Анину бабушку мальчик немножко побаивался.

— Знаете, — продолжила бабушка, — в ваши годы жизнь похожа на удивительное приключение. Каждый день что-то новое. Вы вечно что-то выдумываете: то в асфальтных поваров играете, то халабуду[4] строите, то котят выкармливаете. Вы полны идей, и мне всегда приятно напитаться ими, ведь в моём возрасте, — она тяжело вздохнула, — дни тянутся, как резина, сливаясь в одно, а годы летят… Без смысла, целей, каких-либо новшеств. Хорошо у меня внучка есть, сын иногда приезжает, а коли один, так вообще непонятно, ради чего жить, — её взгляд остекленел. — Ради кого?

— Ради себя, — возразил Данька, — не всем общество нужно.

— Но порой всем необходимо.

— Ради этого вы и собираетесь пощёлкать семечки каждый вечер, — в Даню вернулось былое ехидство.

— Мы — да, но с молодёжью как-то поживее, что ли, — бабушка улыбнулась и на миг в глазах появилась искорка, как у девчонки. — Рядом с вами мы молодеем, предаёмся воспоминаниям о прожитых годах, а ведь некоторые старики только ими и живут… — она запустила руку в карман. — Анют, я тут конфеток купила, такие вкусные только в одном месте продаются. В центре, на рынке. Поделись с ребятами, — бабушка выудила небольшой кулёк и протянула внучке, — самые дорогие, говорят, из бельгийского шоколада!

Девочка закусила губу, посмотрев на конфеты в золотой обёртке.

— Ба, — Аня подняла глаза, — А ведь баба Оля всегда даёт золотые…

Бабушка кивнула.

— Это... от одиночества? — спросил Данька и втянул голову в плечи, опасаясь, что сморозил глупость.

— А отчего ж ещё? — протянула Анина бабушка.

— А врать-то зачем? Надо сейчас же пойти и сказать, что мы всё знаем. Чтобы больше не притворялась, – Данька вскочил на ноги и махнул рукой, подстёгивая остальных. – Попросила бы просто составить компанию, мы бы не отказались…

— Молодёжь, – бабушка добродушно покачала головой, – этим вы от нас, стариков, отличаетесь. Ваше мировоззрение изменчиво, пластично. А у стариков закостенелые взгляды и как бы ни хотелось, их не изменить. Баба Оля привыкла так, как привыкла. Да, притворяется, но она не со зла. Будьте с ней просто чуточку добрее. Не раскрывайте карты, – она подмигнула, – и держите рубашки ближе к пузу!

Партия доигрывалась, вынырнувшее из-за туч солнце медленно падало в закат, детские взгляды сверкали, менялись, и впредь никто больше не думал сторониться медлительной старушки и звякающей палочки.

Лето принесло много приключений, заполнило резервуары памяти светлыми воспоминаниями и кануло в осень. А потом грянуло следующее. И следующее. И следующее. Всё менялось: возраста, окружение, игры. А фундамент из разномастных кирпичиков стоял, наполняя дом смыслом.

Первой ушла баба Оля, не проснувшись очередным знойным летом. А вслед посыпались остальные, как доминошки, один за другим: Даня с семьёй уехал покорять Москву, в окошке второго уже нельзя было купить семечки, а палисадник зарос сорняком. В год, когда спилили абрикос, ушёл из жизни последний кирпичик – Анина бабушка, изъяв из дома последний смысл приезжать.

Дом стоял. Серый, безликий. С вынутой душой и раздавленными смыслами. И только тополя могли пересказать историю лиц, характеров, негласных правил и традиций. Аня познала Петербургское лето, и город казался уже не таким серым, а когда заряжали дожди, девушка согревалась воспоминаниями о доме, в котором были все и всё. Во всяком случае, нам так казалось, ведь тополиный пух всегда кружил где-то неподалёку…

______________________________

[1] углубления в земле, примыкающие к стене здания.

[2] (прост.) то же, что подниматься

[3] играли в «Камень, ножницы, бумага»

[4] (разг., рег.) хибара, лачуга, шалаш

Глава 6. Вишня в цвету

Наполовину стакана

Я шёл «красивый, двадцатидвухлетний», перепрыгивая лужи, а внутри пузырилась крем-сода. Шарики лопались, наполняя беспричинным весельем и всё в этом мире казалось открытым: все пути и возможности. Студенту, то есть мне, для хорошего настроения хватало как следует выспаться и плотно набить живот, и мир сразу представал в каких-то иных красках, стирая будничную уныль. Навстречу мне, нахмурив брови и сунув руки в карманы, двигался Костя, школьный друг и сосед. Мы условились поехать на день рождения к однокласснице вместе, недаром Костя только купил навороченного китайца.

— Андрюх, чё лыбу давишь?

— Просто у меня прекрасное настроение!

— Употребление возвышенных эпитетов — признак низкого интеллекта, — сухо пробубнил друг и кинул такой взгляд, что любой бы захлопнул варежку.

Любой. Но не я.

— Да ладно тебе! Сотри хандру и улыбнись! Солнце греет, почки набухают, прорастает молодая трава, а скоро вишня зацветёт! А запах, —я зажмурился и втянул воздух, — чуешь? Весной пахнет!

— Дерьмом пахнет. Псины обосрали за зиму всё, что только можно. Под ноги смотри. Вляпаешься, в салон не пущу.

— Дерьмо отмывается, а твоя хмурость — нет. У меня тут небо, деревья, люди. А у тебя что под ногами, поделишься?

— Лужи. Грязные. И дерьмо всякой фактуры.

Я опустил взгляд и попытался посмотреть на мир чужими глазами. В лужах отражалось безмятежное небо и изредка пролетающие птицы.

— В сортах говна ты разбираешься лучше всех, — протянул я.

— Да. И чем больше узнаю людей, тем больше убеждаюсь: ни форма, ни консистенция значения не имеют. Сорт один, раз несёт одинаково.

— Знаешь, у меня сегодня просто потрясающее настроение. — на слове «потрясающее» друг картинно поморщился, будто его одолел приступ пульпита. — И никакие экскременты его не испортят.

— Ещё скажи, что ты счастлив…

— И скажу, счастлив! Я счастлив, слышишь? Счаст-лив! — я скорчил идиотскую гримасу.

Друг покачал головой и продолжил одаривать хмуростью лужи. Мы завернули за дом и вышли к проезжей части, вдоль которой протянулись припаркованные автомобили ноздря в ноздрю и бампер к бамперу.

— Ну почему ты не можешь принять, что я просто счастлив? Просто так, без повода?

— Не обманывай себя. Людям для счастья нужно что-то повещественнее.

— Например? Скажи уж, всезнайка человеческих душ! — воскликнул я и пробубнил под нос: — Человеческих душ и дерьма...

— Денег, сколько пожелаешь и жить, сколько хочешь. Большинство людей выбрало бы эти две штуки.

— Вздор! Ты всегда считал людей поверхностными и глупыми, но они глубже, гораздо глубже, чем ты думаешь! Оглянись! Видишь, девчонка на остановке?

Я замедлил шаг, внимательно осмотрел эту, несомненно, творческую натуру и бросился догонять Костю. Когда я поравнялся с приятелем, он резюмировал:

— Попугай.

— О чём я и говорю. Навесил ярлык не разобравшись. Но синие волосы — это не всё! Посмотри, — я вновь обернулся на девчонку, — подмышкой она держит тубус: то ли с рисунками, то ли с чертежами, но я бы поставил на художества, так как низ тренча недурно расписан вручную. А на шопере банка с томатным супом Энди Уорхола, значит, её интересует искусство, как минимум поп-арт. Так скажи, что ей нужно для счастья? Несметные богатства и вечная жизнь?

— Ты прав. Этот экземпляр запущеннее. Она мнит себя эстетом, эпатирует, но в конечном счёте её интересует одно — слава. Пустышка, тьфу!

В этот раз в мимике друга я углядел приступ мигрени.

— Ты видишь одни пороки!

— Я вижу людей! Сам посуди, если бы масса мечтала о высоком, мы бы не оказались по уши в дерьме.

И это он не о собаках.

— Ладно, — я поспешил переменить тему, пока Костю не понесло на лоно отсутствия справедливости. — Окей, взгляни на этого парня, — когда Костя оторвал взгляд от асфальта, я указал на водителя старенького пежо.

— Не лучший пример. Налицо отсутствие денег, раз он ездит на такой развалюхе.

— Никак не могу понять, как так получается… Мы смотрим в одну сторону, но видим совершенно разное! Приглядись! Сквозь аквариумные стёкла этого драндулета можно разглядеть улыбку водителя, а на машину ещё не поставили номера. Значит, этот парнишка только что её приобрёл, возможно, даже исполнил мечту. А шарики, шарики ты хоть видел? Вереница розовых, а за ними, судя по дужке, пришвартовано кресло для новорождённых. И едет он как раз в сторону семнадцатого роддома. Забирать жену с дочерью. Наверное, он немного нервничает, но он счастлив! Прямо здесь и сейчас!

— Много ли ты знаешь о счастье…

— Побольше некоторых. Во всяком случае, я не обобщаю. А ты… равняешь гребёнкой, считая, что все должны быть под стать тебе! Но счастье у всех разное!

— Отнюдь. Большинству нужны деньги и долгая жизнь, просто не все готовы в этом признаться, — Костя ухмыльнулся, — вот ты, например, врёшь себе. И, не ровён час, я это докажу.

— Большинство хочет совершенно другого: крепкой семьи, самореализации, не знаю, — я сглотнул, — здоровья для себя и близких, путешествий, мирного неба. А это, это только твоё! И проблема в том, что в отличие от большинства ты выбираешь то, что хуже всего. Хуже всего для тебя, ведь за жаждой несбыточного ты не замечаешь мир. А ведь и в твоей грязной луже отражается небо…

— Небо, — Костя, наконец, вздёрнул голову, остановился и замолчал. А спустя минуту отрезал: — Цвета хаки.

Мы сели в машину, и за всю дорогу Костя больше не проронил ни слова, а приехав на вечеринку, с порога испортил настроение имениннице едкими комментариями и ушёл восвояси не попрощавшись. Верно, навсегда.

***

Первую официальную пенсию я встретил в одиночестве. С работы попросили ещё год назад, ибо из-за смерти жены я совсем расклеился и обострились проблемы с сердцем. Конечно, такие сотрудники портят имидж и снижают продуктивность компании. Но мне выплатили солидные отступные, которых хватило на двенадцать месяцев предпенсионной жизни. Я рассчитывал отложить, но аптеки и продуктовые, распластанные под катком инфляции, вечно повышали цены.

Зайдя в аптеку, я обратился к блондинистой голограмме:

— «КардиоСин», пожалуйста.

— Пятьдесят пять двести, — блондинка улыбнулась, — скидочная карта имеется?

— Да, на Face-id.

Голограмма просканировала мой фейс, а я тем временем сжал зубы, надеясь, что скидка хоть немного покроет возросший ценник. М-да, а до пенсии я полагал, что успешен.

— Вам ужасно повезло! — ох уж эта торжественная интонация. — Скидка составила двести рублей. Итого: пятьдесят пять тысяч ровно! Моргните для списания.

Я моргнул. В смысле, проморгал треть пенсии на таблетки для сердца, что кончатся спустя месяц. А без них, а без них я не жилец.

— Будем рады видеть вас снова, Андрей Аркадьевич!

А я вас бы в глаза не видел. Вот были времена, провизорами были люди... Иногда сварливые, недовольные, хмурные, но живые. А здесь, картинка. И плевать, что обращается уважительно, по имени-отчеству, как-то тошно от всего. Живого хочется общения, человеческого.

Друзья разлетелись кто куда, не оставив весточки. У сына семья, звонит раз в две недели, а навещает и того реже. Внук вспоминает дважды в год: на мой день рождения и перед своим праздником, дабы запросить подарок. А среди соседей сплошняком молодые лица и робо-помощники. И даже с продавщицей словами не перекинуться.

Я вышел на улицу и побрёл домой, уронив взгляд в лужи. Смотреть на голограммические улыбки на вывесках, затонированные электрокары и синтетические деревья, что цвели во все времена года, якобы «радуя глаз», не хотелось. Уже набило оскомину. Я шёл, не переставая размахивать руками, ибо над ухом жужжали рекламные квадрокоптеры, навязывая товары и услуги, на которые всё равно не хватит денег. Главное, чтобы не приклеился звуковой, этот так просто не отвяжется.

— Жизнь идёт, но не даёт впечатлений? — стоит вспомнить солнышко. — Огорчают редкие встречи с родными, но не хочется им надоедать? Не хватает пенсии? Подводит здоровье, а так хочется увидеть первые начинания внуков и правнуков?

Я поднял голову, дабы сморгнуть рекламщика, и не поверил глазам. На меня смотрел Костя. Молодой, поджарый. Да, проглядывалась седина на висках, но больше сорока я бы ему в жизни не дал, а ведь он — мой ровесник. Я остановился, разглядывая одноклассника в непривычном амплуа, улыбающегося, а он, тем временем, продолжал вешать:

— Есть решение! Корпорация «КриоВита» разработала инновационную процедуру погружения в криптобиоз[1]! С помощью генома микроскопических животных тихоходок мы научились не только замораживать, но и размораживать бесконечное множество раз, не повреждая клетки, благодаря совершенным криопротекторам[2]. Все граждане, прошедшие процедуру, могут разморозиться на две недели в году! Можно разделить разморозку на две, три, четыре части или взять четырнадцать дней сразу. Можно выбрать время года: проспать всю осень, зиму и весну и понежиться под летним солнышком! Но, быть может, вам особенно предпочтителен сезон цветения вишни?

На секунду показалось, что этот камень полетел в мой огород. Но вряд ли Косте было дело до какого-то школьного приятеля. Он добился всего. Продлил молодость и, судя по часам на запястье, разбогател.

— Или вы хотите посетить определённый семейный праздник? Без проблем! Исполним любой каприз! За содержание в капсулах удерживается всего половина годовой пенсии. Только подумайте, на оставшуюся половину вы сможете кутить две недели ни в чём себе не отказывая! Продлите отмеренный срок, живя на полную катушку! Не упустите свой шанс! Пока вы бессмысленно проводите дни, я сплю, чтобы, проснувшись тряхнуть этот мир! Коммерческое предложение корпорации «КриоВита» уже на вашем ID! — Костя подмигнул, а чип пиликнул в ухо.

Будучи дома, я загуглил Константина Панкратова:

«Крупный бизнесмен, популяризатор науки, новатор, испытатель, основатель корпорации «КриоВита». Вот уже сорок лет проводит в криптобиозе не менее трёхсот дней в году».

А мы последний раз виделись… Чуть меньше сорока восьми лет назад. В день, когда я встретил будущую супругу. Костя, как обычно, брюзжал, в тот раз относительно человеческой природы, а я пытался открыть ему глаза. Спорил, налившись юношеским жаром, называл его стремления «несбыточными, поверхностными и глупыми», любовался небом. Я всегда считал его пессимистом и консерватором: он ругал политический курс, цены, любые проявления броскости и вместо того, чтобы насладиться моментом, прокручивал перед глазами мрачный образ будущего. Но он не просто брюзжал. Вначале он действовал. Боролся. Втолковывал истины, занимался бессмысленным активизмом, вляпывался в неприятности, пытался перекроить людей и мир. На подобные выпады я только качал головой. А затем он отстранился и облачился в пасмурность.

А теперь как: он воплотил мечту, а я одариваю хмуростью лужи в бессилии что-либо изменить. И жизнь моя будто насквозь пропахла синтетическим дерьмом. Всё ж в этом Костя ошибся, не все сорта одинаковы, живое пахнет не в сравнении лучше.

Я запросил соединение с сыном. Он бодрствовал, потому чип подключился сразу.

— Пап, не могу говорить. Опаздываю, совещание. — по прерывистому дыханию я понял, что он куда-то бежит по лестницам стеклянного «серпентария». — Я перезвоню.

— Удачи, — только и вымолвил я и уставился в стену, окружённый молчанием.

Я знал, он не перезвонит. Забудет в пучине повседневности. Но я его не виню, ведь когда-то сам также носился по этажам, карабкался по карьерной лестнице и чужим головам и сбрасывал родительские звонки.

Заварив питательный обед и присев на пластиковый диван эргономичной формы, на котором я когда-то настоял по молодости, сменив старый продавленный, я проявил перед глазами профиль-ID, перешёл по ссылке, ознакомился с предложением и оставил заявку. Не прошло и двух минут, как в ухе раздался приятный роботизированный женский голос:

— Корпорация «КриоВита» рада предложить Вам, Андрей Аркадьевич, специальные условия! Если Вы подпишете контракт сегодня, то получите дополнительный день разморозки в подарок. Не упустите свой шанс. Будет так удобно делить на три! Вы готовы обсудить условия?

— Да, что от меня требуется?

— Номер ID, документы на квартиру и отпечаток согласия.

— На квартиру? Об этом в коммерческом предложении сказано не было! Я не собираюсь переписывать жильё! —выплюнул я сквозь зубы, заключив, что ничего не меняется, а мошенничество просто принимает иные формы и собрался сморгнуть, но робо-консультант быстро подсуетился:

— Что Вы, это и не требуется. Мы просто передадим информацию о Вашей заморозке жилищно-коммунальным службам, чтобы не начислялась квартплата и пени. Но если пожелаете, Вы сможете заработать дополнительные средства, сдавая квартиру. Мы об этом позаботимся! Также мы предоставляем услуги по снятию жилья на период разморозки. Сдавая квартиру, вы можете позволить лучшие локации и ЖК столицы!

— У меня есть время подумать?

— Конечно! После подписания договора у Вас будет две недели, чтобы завершить дела и договориться с близкими. В день крио-процедуры мы ещё раз обговорим условия, а пока достаточно Вашего согласия и документов!

— Хорошо, я вышлю их в течение десяти минут.

— С нетерпением буду ждать! Добро пожаловать в «КриоВита», Андрей Аркадьевич. Вы не пожалеете!

Я выслал документы и отсканировал палец, подтвердив согласие. Осталось выбрать с сыном благоприятный период разморозки и согласовать с «тараканами» сдачу квартиры.

***

Через две недели и три часа я вышел на улицу. Пахло весной. Цвела вишня и не синтетическая, а настоящая. Я вызвал такси на временный адрес, где уже был накрыт стол и ждали самые близкие. Внук заметно подрос, сын добился повышения и сообщил о скором пополнении, и теперь у меня будет не только внук, но и внучка. Мы весь день болтали без умолку, ведь столько всего успело произойти. На следующий день я улетел смотреть мир: поездил по Европе, заходя в самые лучшие едальни и не экономя на впечатлениях. В последний день разморозки мы вновь собрались семьёй и распрощались кто на год, а кто всего на несколько часов.

За крио-года менялось многое, но две вещи оставались неизменными: на короткий срок я становился центром семьи, а дни наполнялись впечатлениями. Я успел увидеть внучку и засвидетельствовать её первый шаг, выпустил внука из школы, поприсутствовал на свадебном торжестве и первым взял на руки правнучку. Я объездил добрую половину мира: впервые увидел океан, посетил дальнюю Австралию, насладился рёвом «Виктории». Ни дня я не тратил зря. Ни дня не проживал бессмысленно. Каждая секунда была наполнена чем-то новым. Я пережил всех одноклассников, смену политического режима, трёх президентов и всё ещё чувствовал себя молодцом.

Спустя пятнадцать лет затяжного приключения я подходил к центру заморозки. В атриуме стоял дряхлый старик с палочкой. Он пристально осмотрел меня и прокряхтел:

— Симонов, ты что ль?

— Мы знакомы? — я одарил его вежливой улыбкой.

— Теперь не врёшь, ты и правда счастлив...

— Костя? Так ты ж...

Старик махнул рукой.

— Записал голограмму, когда проклюнулась седина на висках, а нейросеть подстраивает картинку под текущие реалии, — старый друг тяжело вздохнул и процитировал: — Денег, сколько пожелаешь и жить, сколько хочешь. Большинство людей выбирает эти две штуки. Как ни крути, — и развёл руками. — Проблема в том, что люди обычно выбирают то, что для них легче всего. А я отжил свой век, и ни о чём не жалею.

Он развернулся и, прихрамывая, вышел.

***

Спустя три года я сидел на очередном семейном сборище. Якобы фоном работал телевизор, где показывали программу-некролог про бизнесмена Константина Панкратова. Я вглядывался в натянутые улыбки родных, изредка заводил беседу, что стремительно тухла, покрываясь неловким молчанием. И вдруг пришло осознание: мы друг другу чужие. Я утратил связь с сыном, не уделил достаточно времени внукам и правнукам, а оттого в их глазах я представал безликим стариком, которому почему-то надо улыбаться. Разговоры перестали приносить отдушину и окутывать теплом. Да и в остальных сферах я потерялся.

Путешествия опостылели. Я постоянно задирал планку, старался переплюнуть: впихнуть больше, интересней, дороже. Но с каждым годом градус драйва снижался, пока не бухнулся оземь. Не хватило контраста.

Потому, попрощавшись с родными, я разорвал контракт с «КриоВита», заселился в старую квартиру и дошёл до аптеки. Голограмма-провизор объявила цену на «КардиоСин», что успела сравняться с пенсией, и я отказался, рассмеявшись в искусственное лицо. Я шёл по улицам. Мне было скучно, тоскливо и одиноко, а оттого так хорошо!

Но счастья, счастья я не чувствовал. Наверное, никогда и не чувствовал. Всё-таки мы с Костей облажались оба. Человеку для счастья нужно чёрт знает что, а жизнь — это бесконечный поиск рогатой скотины.

______________________________

[1] Криптобиоз — состояние организмов, приостановка их жизнедеятельности под воздействием неблагоприятных условий или иных факторов окружающей среды

[2] Криопротекторы — вещества, защищающие живые объекты от повреждающего действия замораживания