Больше никогда

Глава 1

Дождь шёл не переставая.

Языки пламени вспыхнули последний раз, отбросили дрожащие тени на сосновые ветви и медленно угасли. Словно извиняясь и сожалея о чём-то. Остались только угольки, которые переливались в темноте, будто самоцветы. Но и они недовольно зашипели под дождём и один за другим начали угасать. Стало совсем темно.

Мужчина, сидевший на бревне, поёжился от холода. Попробовал подкинуть веток и раздуть огонь заново. Но ветки не хотели гореть. Слишком сырые. Тогда он достал из кармана пустую пачку сигарет и зажигалку, надеясь, что хоть она оживит костёр. Но отсыревший кремень щёлкнул несколько раз, не подарив ни одной искорки. А мокрая пачка на углях только расплавилась — и не загорелась.

В укрытии, напоминавшем шалаш, мужчина свернулся калачиком. Поправил под головой пакет, набитый берестой. Всё равно было очень холодно. Он обхватил себя руками, пытаясь унять дрожь. Зубы стучали друг о друга.

Сейчас бы горячего чая и пару бутербродов, которые остались в машине. Он успокаивал себя мысленно: ничего, всё хорошо. Только одна ночь. Я не мог уйти далеко. Сейчас усну, а на рассвете меня найдут. Не могут не найти. Они наверняка уже ищут.

Это была его первая ночь в лесу и самая тревожная.

Сырость и холод пробирались под одежду и заставляли дрожать даже во сне. Звуки пугали, и он от них постоянно вздрагивал. Вот хрустнула ветка под чьими-то шагами. От ветра скрипнуло дерево, покачивая корявыми ветвями-лапами. Что-то ухнуло вдалеке. Над головой зашелестели крылья каких-то птиц. Как же их много. Что они тут делают?

Пытаясь отвлечься, он возвращался мыслями к утру. Всё так хорошо начиналось. Приехали с друзьями за грибами в приветливый осенний лес. Волнушки, грузди — их было много. Шаг за шагом он уходил вглубь и даже не понял, как остался один. Просто перестал слышать голоса…

Усталость взяла своё, и веки сомкнулись. Сон был тревожный. Снились кошмары, и кто-то во сне звал его по имени.

Николай открыл глаза. Серое небо над головой. По земле стелился утренний туман.

Первая мысль была простая: сейчас встану и пойду.

Сел и попробовал размять онемевшие руки и ноги. Тело не слушалось. Руки посинели и дрожали. Пальцы не гнулись. Растирая ладони, подышал на них. Пар вырвался изо рта и тут же растворился в тумане.

Осмотрелся. Лес стоял вокруг огромный и величественный. Дождь висел в воздухе мелкой серой взвесью, как пепел. Как же тихо. Только птицы чирикали где-то вдалеке, встречая рассвет.

Прислушался. Где-то далеко, за ельником, должно было быть шоссе. Вчера он слышал машины. Он стоял и ждал. Долго. Ничего не слышно.

— Ау! — крикнул он.

Эхо улетело в лес и не вернулось.

Он крикнул ещё раз. Потом ещё громче.

Поднял ведро, полное грибов, и пошёл.

Ближе к полудню мужчина почувствовал голод и жажду.

Не сразу. Сначала очень захотелось пить. Горло начало сохнуть. Чуть позже добавилось урчание в животе — глухое и тянущее.

К вечеру перед ним открылось болото. Огромное, рыжее. Редкие кривые сосенки стояли по краю. Вода, похожая на чёрные зеркала между кочек, манила к себе. Николай подошёл ближе. Присел и зачерпнул ладонью. Жидкость была мутная, бурого цвета. В ней плавали какие-то мошки и мусор. Он поднёс ладонь ближе к лицу и понюхал. Пахло торфом.

Попробовал. Во рту остался привкус железа. Сначала было отвращение. Тошнота подступила к горлу, он сглотнул. Чуть не вырвало. Сдержался. Снова зачерпнул.

Глоток. Ещё глоток. Ещё. Пил ледяную воду, пока не начало сводить зубы. Потом сел на кочку и вытер рот ладонью.

И только тогда увидел клюкву.

Она росла прямо тут, у болота. Ягоды были крупные, тёмные, похожие на капли застывшей крови. Их было много. Они стелились по мху, прятались в траве, поблёскивая от влаги.

Желудок напомнил о себе снова.

Мужчина срывал ягоды одну за другой. Они были холодные, упругие и приятно лопались на языке, оставляя кисло-терпкий вкус. И от этой кислоты хотелось есть ещё больше. Он ел.

А затем стал набивать карманы.

Ягода давилась, текла, пачкала куртку. Он не обращал внимания. Главное — сделать запас. Нужно поддерживать силы, насколько это возможно.

Поднявшись, он окинул взглядом местность.

Красиво. Осень — золотая, багряная и мокрая. И он стоял в центре этого совсем один. С полными карманами клюквы. Радость от того, что голод и жажда на какое-то время затихли, сменилась чувством паники и отчаяния. А что если это навсегда? Если лес не отпустит?

Под ложечкой предательски засосало. Отмахнувшись от этих угнетающих мыслей и подхватив стоящее рядом ведро с грибами, спешно зашагал дальше.

Где-то в глубине инстинкт подсказывал: нельзя долго оставаться на одном месте. Медведи. Голодный зверь чует издалека, а дождь быстро смывает запахи следов. Надо идти…

К вечеру почувствовал тяжесть в ногах. Боль — тупую и тянущую. Казалось, что к ногам привязали груз и передвигаться было тяжелее. Нужно опять устроить ночлег. Как-то укрыться от этого надоедливого дождя, который то моросил, то припускал проливным потоком.

Он быстрым движением нарезал ножом ветви можжевельника. Собрал сушняк и соорудил шалаш, укрывая его ветками как можно гуще. Когда закончил, посмотрел на руки, расцарапанные в кровь и дрожащие от холода.

Осенними вечерами темнело очень быстро. Николай забрался внутрь, подгребая под себя ельник. Стащил сырые берцы и попытался снять носки. Они прилипли и пропитались кровью. Осторожно потянул. Носки слазили вместе с кожей — с набухших до волдырей мозолей.

Ноги отекли и опухли. Кожа от влаги стала сморщенной и белой. Содранные мозоли сочились сукровицей. Он осторожно растирал стопы, чтобы хоть как-то унять боль. Натянул носки и обувь обратно. Укрыл ноги поплотнее ветками.

В этот раз от усталости он уснул быстрее.

Ему снился дом. Чистый и уютный. Они с детьми сидели за столом и громко над чем-то смеялись. Ужинали и пили чай. Вдруг младший повернулся и посмотрел ему прямо в глаза… И, словно увидев перед собой монстра, испуганно закричал:

— Папа!

Николай вскочил. Шалаш рассыпался от резкого движения. Сердце выпрыгивало из груди. В висках стучало. Вокруг темнота. Лес закружился перед глазами. Чёрные птицы вспорхнули и заметались над головой, тревожно перекликаясь. Тёмные кривые лапы деревьев тянулись к нему, пытаясь схватить. Хотелось кричать. Воздуха не хватало — будто что-то сдавливало грудь.

И он побежал. Бежал, не останавливаясь. Мокрые ветви хлестали по лицу. Мужчина не чувствовал боли. Только ужас и страх… Споткнулся о корягу — и только тогда смог вздохнуть. Поднялся и закричал:

— Помогите! Кто-нибудь! На помощь!

Только эхо вторило ему и крики птиц. А потом тишина — мёртвая, давящая. Сердце всё ещё билось о рёбра. Но он остановился.

Никто не услышит. Никто…

Вернувшись к месту ночлега, взял себя в руки. Собрал укрытие заново. Обложился можжевельником. Сев под ветвями, подтянул ноги и обхватил их руками. Положил голову на колени. Перед глазами всё ещё напуганное лицо сына.

Мужчина заплакал.

Замёрзшие губы почти беззвучно зашептали:

— Господи… Пожалуйста…

Утро не принесло облегчения.

Онемевшими от холода руками он снова растирал ноги. Посмотрел на ведро с грибами. Оно стояло у дерева. Грибы потемнели и раскисли от дождя. Это было единственное, что осталось от того утра и от той жизни.

Достав из кармана зажигалку, положил её на траву рядом с ведром. Развернулся и, не оглядываясь, стал пробираться сквозь чащу.

Иногда казалось, что он слышит голоса. Останавливался и прислушивался. Кричал и ждал ответа. Но в ответ только шум ветра в кронах…

Следующим утром он наткнулся на поляну. Грибы росли повсюду. Сердце заныло. Это снова напомнило тот день… Мелькнула мысль. Он достал нож и срезал шляпку. Ещё одну. Ещё одну. Нанизывал шляпки на ветки, как на шампур. Они висели на ветках, как на новогодней ёлке. Он не знал, найдут ли его след. Но так было легче идти. Каждый раз, когда он оставлял метку, ему казалось, что он не один. Что кто-то идёт за ним по следу. Что его кто-то ищет.

Дни и ночи мелькали.

Он уже сбился со счёта. Перестал понимать, сколько прошло дней. Лес перестал пугать его по ночам. Засыпая, он просто думал: скорее бы утро. Завтра его найдут. Обязательно найдут.

На рассвете он вставал и просто шёл дальше.

Ноги почти не слушались. Вместо кожи — стёртое в кровь мясо. Опухли почти до колен. Он больше не снимал берцы. Боялся, что потом не натянет. Растирал, терпел эту изнуряющую боль. Каждый шаг давался тяжелее предыдущего. Но он шагал. Потому что не мог по-другому. Они его ждали, и он это знал.

Дети приходили во сне каждую ночь.

Они не говорили. Просто смотрели. Стояли рядом и смотрели. А он просыпался и молился. И снова шёл.

Он больше не чувствовал холода. Дождь стал частью его. Это было уже не снаружи — это было внутри. Мучила только боль. И она больше не отпускала.

А однажды он нашёл её.

Полторашка лежала в траве. Кем-то брошенная и забытая. Мятая, с оторванной этикеткой. Он остановился. Смотрел на неё долго, словно не верил. Значит, здесь были люди, и где-то рядом должна быть дорога…

Набрал в неё воды из болота и больше не выпускал из рук. Она стала его вещью. Его первой вещью в этом лесу. Теперь было удобнее пить.

Всё повторялось день за днём.

Время потеряло краски. Он перестал чего-то ждать. Просто двигался вперёд. Как умел. Как мог. Насколько хватало сил.

А потом он услышал…

Встал как вкопанный и прислушался. Казалось, что сердце тоже остановилось. Тишина… Он уже решил, что это опять ветер. Но звук повторился. Далеко. И это был не шум ветра — вой сирены. Тонкий и протяжный. Пожарная машина…

Судорожно вытащил из-за пазухи пакет с берестой. Сжал его в руке.

— Я здесь! — закричал он. — Ау! У меня красный пакет! Я здесь!

И, сорвавшись, побежал, забывая про боль. Забывая про ноги. Спотыкаясь, падая, снова вставая навстречу звуку. Николай не знал, сколько бежал и сколько кричал. Голос сорвался, осип. Ноги отказали и подкосились. Он рухнул на колени в мокрую траву и прислушался.

Ничего. Только унылый лес. Только монотонный дождь.

Он сидел на коленях и смотрел в пустоту. Пакет выпал из руки. Всё. Опять.

А потом услышал звук в небе.

Вертолёт.

Сердце снова бешено забилось. Вот оно! Они нашли! Они здесь! Подорвался изо всех сил. Там, за деревьями, блестело болото — открытое и большое. Бежал. Спотыкался и падал. Снова вставал. Ноги утопали во мху. В голове билась одна мысль: быстрее! Надо туда… За деревьями меня не увидят… Только бы успеть… Только бы успеть…

Выскочил на открытое пространство. Подошёл к самой кромке воды. Запрокинул голову, вглядываясь в пасмурное небо. И снова махал пакетом. И кричал. Кричал что есть силы.

Вертолёт был рядом. Он слышал его лопасти. Вот-вот покажется из-за туч. И всё закончится. Эта мысль заставила его улыбнуться небу.

Но время шло.

Стрекочущий звук удалялся. Медленно, словно нехотя. Потом стал глуше и совсем затих.

Николай стоял и смотрел в небо. Рука с пакетом медленно опустилась.

Ещё пару дней слышно было вертушки.

Каждый раз он подрывался навстречу с надеждой. Но они пролетали над кронами и исчезали.

Сил больше не было, но надежда ещё теплилась где-то глубоко в душе. Это не всё. Так не может быть. Они найдут… Найдут меня…

Этот день был тяжелее остальных.

Ни грязная вода, ни клюква больше не спасали от голода. Николай ослаб. Руки и всё тело дрожали уже не от холода, а от бессилия. Ноги отказывались идти сквозь боль. Казалось, берцы впились в мясо и срослись с оставшейся кожей намертво. Стопы онемели, и он их почти не чувствовал. Всё чаще останавливался, чтобы передохнуть, опираясь рукой о дерево. Переведя дух, снова пытался передвигать ноги.

Пока не поскользнулся.

Всей тяжестью он рухнул и растянулся на грязной земле. И в этот момент дождь обрушил на него всё, что сдерживал эти дни.

— Боже! Я больше не могу, — прошептал он потрескавшимися губами. — Если не сегодня, то я уже не смогу!

Поднял голову и посмотрел в небо. По лицу текли слёзы, вперемешку с каплями дождя.

— Пожалуйста, — взмолился он.

Но небо молчало. Равнодушно продолжало освобождать тяжёлые тучи от излишков влаги.

Он уткнулся лицом в траву и, собрав остатки сил, попытался встать. Нащупал пальцами что-то твёрдое. Это была толстая ветка, которую можно было использовать, как посох. Вцепившись в неё обеими руками, поставил на землю и поднялся.

Сделал шаг. Ещё один. Третий…

Продвигаясь шаг за шагом, он не замечал, что лес начал редеть.

Деревья расступались медленно и неохотно, как будто не отпускали. А потом он увидел просвет между стволами. Долгий, серый и ровный. Не такой, как лесные прогалины. Другой.

Ливень прекратился так же внезапно, как и начался. Просто вдруг перестал. Небо оставалось серым, но дождь ушёл.

Обессиленный мужчина сделал ещё шаг. Потом ещё. И вышел на просеку.

Она лежала прямо перед ним — прямая и широкая, с колеями, полными воды. Технологическая дорога. Он смотрел на неё и не верил. Стоял и смотрел. Всё тело дрожало. Но он больше не падал. Просто стоял.

И тогда вспомнил слова старшего брата. Тот говорил в детстве: если вышел на просеку — не сворачивай. Её делают не просто так. Она всегда куда-то ведёт.

Ноги утопали в грязи. Но он не сдавался. Час. Полтора. Больше… Не знал, потерялся во времени… Силы покидали тело. Колени подкашивались. Только не сейчас — мелькало в голове…

Что-то привлекло его внимание. На обочине средь кустарников стояло нечто большое, укрытое брезентом. Он откинул грубую ткань и оторопел.

«Каракатица» — на шести колёсах, с тележкой. Охотники на таких ездят в лес. В тележке валялись топоры и ещё какие-то инструменты. Среди них лежал, небрежно брошенный, потрёпанный пакет. Заглянув внутрь, он не поверил своим глазам… недопитый кем-то морс в маленькой пол-литровой бутылке, а ещё бутерброд и половинка шаурмы, отсыревшие от влаги.

Он не верил своему счастью. Съел всё, почти не прожёвывая. Всё до крошки. Морс был холодный и сладкий. Никогда в жизни не пробовал ничего вкуснее. Николай был счастлив. Сидел и просто улыбался. Силы возвращались медленно, по капле, но возвращались. И на душе как-то стало легко. Так легко, что он засмеялся…

Посидев и отдохнув ещё немного, снова встал, опираясь на свой посох, и пошёл дальше.

Тучи потихоньку расступались, давая солнцу наконец выглянуть. Под его лучами лес вспыхнул багрянцем и заиграл всеми красками осени.

Лес вдоль просеки впереди начал расступаться, образуя большое пространство, которое ярко освещал солнечный свет. И Николай наконец увидел её… Бетонка… Настоящая бетонная дорога. Переставляя перед собой палку, попытался ускориться. Но левая нога просто волочилась за ним по грязи. Он её уже совсем не чувствовал…

Посох застучал по шероховатому покрытию.

Сердце казалось, вот-вот выскочит из груди. В голове зашумело и потемнело в глазах. Он не знал, сколько ещё он так брёл… Может час. Может больше...

А потом увидел вдалеке два огонька. Они приближались. Он моргал, и они то сливались, то раздваивались, а потом снова соединялись.

Фары… Это фары…

Они стремительно приближались. Стук сердца заглушал шум мотора. Он смотрел, как машина замедлилась, а потом и вовсе остановилась. Слёзы текли по лицу, и он не вытирал их. Просто шёл навстречу…

Шаг. Ещё шаг. Откинул палку. Она упала в траву. Он расставил руки. Широко, как будто хотел обнять эту машину, этот свет, эту дорогу. И шептал. Потому что голос сорвался и пропал.

— Помогите… Пожалуйста… Помогите…

Он сидел на заднем сиденье и смотрел в окно. Тучи разошлись окончательно, и небо стало совсем чистым. Деревья мелькали за стеклом. Золотые берёзы. Багряный осинник. Тёмная зелень елей. Мокрая листва блестела на солнце, как драгоценные камни. Всё было красивым и таким живым. Таким, каким он не видел все эти двенадцать дней.

Николай не замечал этой красоты.

Он смотрел сквозь. В никуда. И шептал одними губами:

— Больше никогда… Никогда… Больше ни ногой…