Болотный маяк

Глава 1

В двенадцати километрах к северо-востоку от маленького промышленного городка Кирхеберг, посреди обширных лиственных лесов, полукругом огибая неглубокое озеро, уже много лет постепенно зарастающее ряской и камышом, стоит невысокая гора. Почти что местная достопримечательность, эта гора притягивает к себе туристов и путешественников, редких в этих местах, заставляя их протаптывать к себе дорожки посреди заболоченных весенних лугов, через подтопленную кустистую опушку, округ этого старого мутного озера, подходя к самому её слоистому каменному подножью через лохматую полянку пушицы. Возвышающаяся над головой, эта гора будто серый маяк привлекает внимание сверкающим в отсветах солнца на самой её далёкой вершине большим католическим крестом, заставляя лишь благоговейно стоять, с упоением слушая свистящие трели зябликов, да глухое шуршание листьев на качающихся ветвях берёзы. Где-то далеко, из города, слышен благовестный звон церковных колоколов, мягким бронзовым звуком разливающийся по окрестностям, бывает, заставляя вздрогнуть стоящего у горы путника, и, перекрестившись, припасть в молитве.

Годы идут, и через заболачивающиеся луга всё меньше и меньше ходит народу на предстояние к старой церковной горе. Холодные ветры обмораживают её склоны, заставляя сбегать теплолюбивых птиц и животных, а лесные пожары выжигают редкие кроны последних незасохших деревьев, оставляя лишь гниющие чёрные остовы среди зелёных луж болотной тины. Тропинки, давно заросшие или залитые, перестали вести сюда людей с округи, и последние путешественники, уходя из этого состарившегося городка, лишь качают головой, оглядываясь на всё так же гордо сверкающий с вершины крест, далеко видимый на фоне таких же серых, как и гора, свинцово навалившихся на скошенную линию горизонта грозовых туч.

Город опустел, перестали звонить колокола, и редкий человек теперь, проходя по растрескавшимся дорогам, смотрит на этот далёкий маяк, утративший своих служителей и последователей. Обшарпанные деревянные стены домов, прогнивая, всё клонятся вниз к земле, пока всё здание не припадёт к ней, преклоняясь перед горой в самый последний раз.

Ржавые крыши пустых заводов, оставленные машины на околицах заросших дворов. Дикие собаки шныряют стаями под щебетание лесных птиц. Склонившаяся берёза, опалённая молнией в один дождливый день, опирается ветвями на разбитые окна брошенного кирпичного дома с местами обвалившейся черепицей.

Мы проходим мимо, удивлённо озираясь по сторонам. Никогда в жизни не был в подобном заброшенном городе, отчего я с любопытством осматриваю детали старых домов, поваленные тут и там деревья, пышные кусты, коими обросло, наверное, каждое здание по всему периметру, траву, тут и там пробивающуюся через широкие щели в асфальте... Город безлюден. Лишь ветер, щебетание птиц, да наши громкие шаги и приглушённые разговоры нарушают глухую тишину, иногда прерываемую грозовыми раскатами тёмных туч над нашими головами.

- Бррр!.. Как же тут холодно в конце весны-то! – грубо промычал мой товарищ, идущий впереди, растирая мозолистые руки. – Хайнрих, нам стоило брать перчатки и побольше тёплой одежды. Чёртовы новостные сводки, хоть раз бы угадали с погодой!

Я тихо усмехнулся, поправляя лямки рюкзака. Мы идём пешком уже порядка 5 часов после высадки из автобуса у последней деревни, и они уже давно натёрли мне и без того уставшие плечи, а нам ещё невесть сколько времени тащиться дальше. Жутко хочется присесть и поесть, отчего последние пару часов я никак не могу выкинуть из головы мысли о привале и горячих макаронах с тушёнкой, упаковки которых, иронично, хранились именно в моём рюкзаке. Хотя и идём мы уже так долго, привал, похоже, ждёт меня ещё не скоро, о чём я делаю вывод, смотря на то, как энергично и неутомимо шагает впереди мой проводник. Конечно же, я, не привыкший ни к путешествиям, ни даже к коротким походам, уже не один раз просил его остановился, каждый раз встречая в свою сторону грубый отказ. Я даже хотел начать спорить, но, снова и снова видя этот пылающий огонь и неутомимое желание продвигаться вперёд в глазах герра Клеттерера, я всегда отступал, давая себе обещание постараться пройти до самого конца. Мои ноги...

Вскоре окружение полуразрушенными заброшенными домами сменилось на самые окраины городка, где, проходя по грязи размытой дождями грунтовой дороги, мы уже находились вблизи опушки леса, хотя нас от неё всё ещё отделял небольшой травянистый спуск. Ещё пару километров, и мы наконец выйдем по дороге из города, и тогда нас наконец ждут несколько драгоценных минут отдыха, и то чтобы лишь надеть высокие болотные сапоги и снова отправиться вперёд.

А крест – он до сих пор светит нам с вышины победного пункта, этой невысокой серой горы, такой близкой и такой далёкой. Вечернее небо, всё также скрытое тучами, начинает терять свою дневную яркость, отчего тень всё больше и больше спускается на землю, скрывая от глаз большинство деталей, а меня начинает глубоко смаривать сон, чему лишь помогает убаюкивающий шум ветра, качающего ветви деревьев в моих глазах, будто стенки детской колыбели...

Поклёвывая носом, я чуть было не налетаю на спину герра Клеттерера, когда он вдруг резко останавливается, указывая рукой куда-то вправо. Озадаченно смотря то на него, то на его руку, я поднимаю бровь, отчего он объясняет мне свои намерения:

- Видишь, Хайнрих? По той тропе мы сойдём в болота. – он поворачивается ко мне лицом, и, поднатужившись подняв рюкзак на перила дорожных ограждений, отстёгивает ремешок и снимает лямки с плеч.

Я, так же сняв свой рюкзак, тяжело бухаюсь прямо на землю, вызывая у Гельмута усмешку. Прямо из такого сидячего положения пытаюсь достать свои болотные сапоги, потому что потом я ещё пару-тройку часов отдохнуть подобным образом не смогу.

Ночь всё сильнее надвигается на луга и опушку леса, затмевая уже почти невидимый горизонт. Густую тьму, окутавшую болота, даже налобные фонарики не в силах разорвать, отчего свет их, добивая от силы на несколько метров, тут же теряется в плотном болотном тумане, расступающимся перед нашими шлёпающими по тёмной тине сапогами. Из-за кустов звонко стрекочут сверчки, то и дело замолкая в страхе, услышав неподалёку булькающее кваканье лягушки, вышедшей на ночную охоту.

Я, всё время сбиваясь с ног, по колено в этой густой трясине, еле-еле поспеваю за таранно пробивающим нам дорогу герром Клеттерером, всё так же неутомимо продолжающим путь даже в почти кромешной темноте. Шагая вперёд через болота, он почти всё время молчит, часто оглядываясь по сторонам, отчего мне, честно, становится не по себе. Навалившаяся со всех сторон темнота пугает меня не меньше, чем отдалённый вой собаки за нашими спинами... Собаки ли?

Последние часы нашего пути грозились тянуться вечно, пока мы, наконец, не вышли из этих глубоких трясин, раздвинув ветви сухого кустарника, и не поднявшись наконец на твёрдую поверхность.

- Всё! – шумно дыша проговорил Гельмут. – Здесь мы устроим привал. Снимай рюкзак.

Наконец-то. Настолько уставший, что даже не могу почувствовать облегчение, я снова сажусь прямо на землю и сбрасываю с плеч заляпанные каплями грязи лямки. Голова до сих пор кружится и качается, будто от морского плавания, когда я, пересаживаясь на подтащенное герром Клеттерером трухлявое бревно, стягиваю с себя покрытые жирной тиной болотные сапоги.

Костёр. После долгого перехода, мы наконец можем отдохнуть, приготовив еду, и погреться у этого еле теплящего огонька на засохших берёзовых ветках. Промозглый ветер всё также задувает, ворочая уже сухие обломки ветвей болотных деревьев. Последние сверчки замолкли ещё за теми кустами, и теперь лишь тишина и тишина, почти звенящая в голове, гробовая, тяжело висит в спёртом воздухе, опускаясь и давя мне на голову...

Мы сидели недолго. Когда сонливость наконец взяла верх над усталостью, Гельмут предложил мне доставать спальные мешки. Я ничуть не удивился, а даже почувствовал некое облегчение, как ни странно, когда увидел, как он достаёт из чехла заботливо уложенный охотничий карабин и свой заветный патронташ.

Хищный изгиб шейки ложа, украшенной резной сеткой, холодный отсвет костра в двух чёрных широких стволах над коротким цевьём. Этот штуцер калибра .470 был просто загляденьем, завораживающим взгляд любого ценителя огнестрельного оружия, хотя в то же время, он обладал убийственной мощью, с которой не каждый мог справиться. Герр Клеттерер же был заядлым охотником, отчего я нисколько не сомневался, что этой ночью я буду находиться под надёжной защитой. Каково же было моё лицо, когда я услышал, что сторожить мы будем по очереди. Вероятно, я уже слишком расслабился, предвкушая долгожданный отдых и совсем забыв, что Гельмут тоже хочет спать. Обнадёжило меня хоть то, что спать я буду первым.

Ещё теснее смыкается ночная темень, слепляя мои глаза. Холодный ветер, полого стелясь по земле, ещё сильнее бьёт по нашему маленькому бивуаку, окончательно задувая слабый огонёк костра. Я дрожу под мягкими стенками спального мешка, кутаясь в свитер и потирая немеющий нос, пытаюсь уснуть, но сон никак не идёт, лишь тёмные дремотные видения накатывают на экран моих прикрытых глаз, будто гипнотизируя меня, раз за разом выбивая меня из осознанного состояния, лишь за тем, чтобы снова, щемля сердце, разбудить меня своими страшными лунатическими картинами.

Снова вскакиваю со спальника, чёрт, иглы колют в руках и ногах. Холодный пот, спускаясь из-под рукава, стекает на дрожащие руки, будто сжимающие что-то острое... На миг я пугаюсь снова, скидываю с себя спальный мешок и с замирающим дыханием смотрю на свои руки. Всё хорошо. Всё нормально, чёрт возьми, но почему я так боюсь?

Я ищу силуэт Гельмута, где он? На месте, где он сидел, пусто. Чёрт, герр Клеттерер, не пугайте меня, куда же вы делись?

Я встаю со своего места на трясущихся ногах, оглядываюсь по сторонам. Темно, хоть глаз выколи – не видно ни черта. Сажусь на колени, разогреваю руки. Надо достать фонарик, и я найду его, он же не мог уйти?

Начинаю шелушить в рюкзаке, где же этот дрянной фонарик, со страха и нервов переворачиваю рюкзак и вытрясываю всё его содержимое на землю. Вот же он, нашёл!

Включаю фонарик. Слабый свет бегает по низам деревьев, когда я беспокойно оборачиваюсь в разные стороны.

- Г-герр Клеттерер? – зову я его дрожащим голосом. Ружья нет на месте.

Тонкий луч фонарика выхватывает лишь маленькие островки земли и болотной тины. Ни намёка на пропажу. Я не слышал выстрелов?

Могильный ветер лишь снова задувает, подхватывая полы низкой куртки и сдувая с моей головы капюшон, дует в лицо, метаясь в слепо бегающие глаза. Где-то далеко снова воют собаки.

- Чёрт, да где же он?

Я в сердцах бросаю фонарик на землю, отчего он лишь перестаёт гореть, издав хлипкий вздох сожаления. Поняв свою утрату, я бросаюсь к нему, падая на колени, немыми руками откручиваю крышку, нажимаю на кнопки.

- Нет, нет, нет!

Что я наделал? Теперь я нервно оглядываюсь по сторонам, но вижу лишь темноту. Черным-чёрная жидкая масса ночи, в которой я тону, заливает мне ноздри, сдавливая грудь, не даёт дышать, пропитывает меня, делает меня единым с собой, а я рвусь, я кричу, я зову Гельмута, но ни звука не выходит из моего рта, ведь эта тьма поглощает всё...

Блеск. Где-то в вышине, впереди. Что это?

Обрывок облака выпадает из свинцовой каши на небе, будто кусочек обвалившейся прогнившей стены, открывая место для взгляда.

Луна, слабым меркнущим светом, мертвенно бледным, отбрасывает маленький лучик на вершину высокого силуэта далеко передо мной.

А на вершине стоит крест, сверкая, будто несгорающая лампа морского маяка, своим слабеньким отблеском прорывая густую тьму вокруг меня. Я завороженно смотрю на него, замечая отступление ночи, встаю на ноги и бросаюсь вперёд.

Сердце стучит, я слышу его прямо в своих ушах, со всех последних сил несясь через лужи и грязь к подножью горы, падаю, падаю, но всё равно встаю и бегу.

Бегу через залитую тиной низину, бегу через переплетающиеся корни деревьев, бегу через лохматую поляну пушицы, бегу, бегу, не могу оглядываться.

А сзади накатывающая тьма, она дышит за моим затылком, она хочет меня, она шепчет мне в ухо, облизывает мне шею, переливаясь через плечо.

Но я бегу, бегу, смотря на приближающийся крест спереди над головой, я бегу, выбиваясь из сил, задыхаюсь, давясь телом ночи...

И вот я упал. Упал на землю, но осталось всего-то пару метров, и я ползу, тянусь руками, хотя темнота тянет меня назад, хватаюсь за камень, бросаю его назад, отстань, отстань, отпусти.

Но крест воссиял в последний раз, спасительно отринув ночь, и я кубарем покатился вниз, ударяясь о камни. Напоследок я торможу, раздирая руку о гравий, и вдруг в моих глазах темнеет, а высокий силуэт горы расплывается над моей головой.

Темно. Но эта темнота не пугает. Я сплю?

Вокруг почему-то так мягко, так сладко лежится, и какой-то домашний, родной запах свежих цветов щекочет мой нос.

Жужжащее прикосновение ко лбу. Что-то ползает.

Я резко открываю глаза. Чёрт, уже утро?

Вокруг щебечут птицы и листья шуршат на ветру. Я лежу на земле, положив голову на заботливый корень дерева, крышей смыкающийся у меня над головой. Тепло. Мне что, это всё приснилось?

Я смотрю на руки. Ободрана. Значит не приснилось.

Встаю на ноги. Чёрт, голова болит... А где Гельмут?

Я оборачиваюсь по сторонам, но нигде не вижу его. Я смотрю вокруг себя, на деревья, на полянку передо мной, поворачиваюсь и смотрю за своей спиной...

А за моей спиной,

А за моей спиной стоит невысокая гора, своими серыми каменными руками обнимающая маленькое озеро у подножья.

А на вершине её стоит крест.