Боле-ро-ль?

Глава 1

Машновать – молиться, по Владимиру Далю.

Или не по нему – не помню. Вероятно – по Бартоломео де Окампо, жившему в Гишпании сначала шестнадцатого, а после, двойником – и семнадцатого веков и воскресшего на страницах «Московского телеграфа» в 1830-м.

Или как хотеть сделать музыку.

«Человек, который хотел». Молиться? Гм. Нет, решительное гм! От его писаний мне претит! Так возмущался знаменитым вымышленным писателем начинающий и тоже вымышленный драматург. Начинающий плохо кончил, если так можно сказать о человеке, покончившем жизнь умышленным убийством неумышленного себя. Но можно ли сказать подобное о человеке вымышленном? Напротив! Смерть персонажа в произведении, в первую голову – насильственная смерть, если помещена в зачин, то на ней-то всё остальное и держится. Особенно, если произведение – детектив, или с детективной составляющей в сюжете. В прочих случаях, то есть в кульминации или развязке, смерть персонажа – воздух катарсиса. А катарсис – это хорошо. Без катарсиса произведению ни зажить, ни выжить. Ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Вот, как одному полубезымянному, проходному, третьестепенному персонажишке в недопьесе вымышленного начинающего драматурга. У него и реплик-то наша Маша горько плачет, и вся его ролька сведена в скучную сцену уговоров – им – его лишней жены поехать наконец домой, заняться их общим лишним младенцем, оставленным на попечение няньки. Ехать недалеко, да долго: осень, дождь, дорогу развезло и прочая несуразица в негероях былых времён. Персонажишко: «Поехали, младенец ведь, ему мамка нужна, его жалко». А жена ему: «Нянька на что? Ты скучный. Раньше хоть философствовал, а теперь… ни места толкового, ни денег, ни нечеловеческих подвигов». Я ж говорю – третьестепенный персонажишко. Его и играть никто толком не станет. На него в зрителях нуль внимания и минус почтения: размазня проходная. Ему бы застрелиться или стопку яду хлопнуть, или, на худой конец, стать жертвой вымышленных дорожных разбойников, которые могли бы позариться на вымышленный кошель в вымышленном кармане. Или жену свою прибить наконец и – на каторгу, в степь, где Соня с Родей калмыцкими юртами любуются, ради общего культпросвета в обществе с дознанием. Но ведь нет! Не Данко он с сердцем горящим, не Овод со стрекалами и кусалами. Он просто и тихо сваливает со сцены в темноту и дрянь закулисья. Пешком. К вымышленному младенцу, нажитому с лишней своей негодной, вымышленной во всех смыслах женой.

*

Тут я встаю на одну ногу с вымышленным драматургом и восклицаю с обращением в знаменитого вымышленного писателя: от его писаний мне претит! Замечу в опрокинутой навзничь скобке, что делаю я это более одухотворённо, если сравнивать с вымышленным драматургом, счастливо для зрителей и читателей покончившим жизнь самоубийством. Оттого так, что этот вымышленный знаменитый писатель, точнее – его вымышленный знаменитый двойник, или клон, или цифровая копия, или нечто в том же бездушном роде и того же содержания возмущался другим вымышленным драматургом – начинающим и плохо кончившим на счастье читающего-зрящего человечества, возмущался вот на таких словах:

«Беда в том, что многие люди просто не понимают, что может существовать такая вещь, как хороший детектив: для них это все равно что говорить о добром дьяволе. Написать рассказ о ночной краже – значит в их глазах как бы совершить её в глубине души. Для людей же не столь чувствительных это вполне естественно; нельзя не признать, что во многих детективных романах полно самых сенсационных преступлений, точь-в-точь как в пьесе Шекспира».

Из чего я, по здравому рассуждению и немедленно вывел, что для вымышленных знаменитых писателей вымышленные незнаменитые, то есть начинающие путь к знаменитости драматурги все на одно лицо, и лицо это столь же сокрыто и затемнено, как лицо преступника в детективном романе, не имеющем окончания. Куда могло затеряться окончание детективного и неоконченного романа, спрашиваю я у вымышленных знаменитых писателей. Ответ не медлит, и – письменный: окончание детективного и неоконченного романа, столь вас (то есть меня) интересующего, похищено и утаивается тем самым преступником, о котором идёт речь в детективном романе, не имеющем окончания. Утаивается в предвкушении выкупа, вроде как в невымышленной истории с продюсером, выкравшем плёнки записей голоса и струнного инструмента убитого вскорости певца. Незаконное лишение жизни, незаконное совокупление, незаконное обогащение – вот киты-слоны-столпы-пирамиды вымышленной из жизни литературы. Сюжеты-сюжасы-эжени-сю для небольшого рассказа о нашей планетке, с нашими и ненашими, вымышленными собою человечками, писателями и драматургами, и вовсе ни тем, ни другим.

Грабьте, убивайте, совокупляйте – этому настоящая литература учит вымышленного ею человека. Если кто ещё не уверовал в незагорное светлое будущее, распишитесь в получении последнего символа веры. Наступать на зыбкую почву собственного незнания следует осознанно.

И, встречая на своих путях редакторское, нутряное или внешнее скопление раковых клеток, помнить вымышленную заповедь истинного буддиста: встретишь Будду – убей его.

Гладкоствол заряжать позорной картечью, винторез – фунтом презрения.

*

О! – восклицаю я – от его писаний мне претит!

-Ихъ, ихъ! Еёихъ надо, любя ограбив, убить! – подсказывают мне с пустующей скамейки запасных подсудимых.

И напротив – из редакторской прослойки мне возразили тем, что «в этом месте нет второй железнодорожной колеи», на что я, не сдерживая добрых чувств, ответил: «А у меня она есть, однако я её снял для предотвращения укладки на снятые мною рельсы-рилсы вымышленного тела вымышленной чьей-нибудь красавицы-жены-любовницы-матери. Я оставил только направление дровяной узкоколейки, вдоль которого тело-ноги-руки-плечи-прелести-голова вымышленной чьей-нибудь красавицы-жены-любовницы-матери может-могут пойти за тютюшканьем горячо любимого младенца, пускай вымышленного: вымышленная Родина – страна безгранично порицаемых возможностей хождения в превозносимо отрицаемое».

И прибавил, изменившимся лицом: «Я по есенинским делам не принимаю».

Когда мне – оттуда же, из-прослоечно – возразили тем, что в этом месте знаменитый вымышленный писатель и незнаменитый начинающий вымыслы драматург суть одно, падшее в определённый тон, лицо, я, ещё менее сдерживая себя в изъязвлении несомненно добрых чувств к бранящим, парировал, открывая закопчоную дверку печной топки:

- Пойдёмте, я почитаю почитаемых. Ищите «черубин-де-габриаковски» спрятанное в Сиде Ахмете Бененхали, которого не было в «лозинских» (мэ-лэ) переводах «Гамлета» и «Божественной Комедии». Игра скушная, но, если привыкнуть терпеть, ничего. Крестики сняли, на раз-два! Dixi!

*

Справка от психиатра, датированная 1923 гео-дыком, напечатанная в типографии по адресу: 10, 1, проспект Сервантеса, дом Кихота: «А.А. Смирнов и Б.А. Крежевский, готовившие новый перевод “Дон Кихота”, предназначенный для издательства “Всемирная литература”, а затем – “Academia”, привлекали к этой работе живших за границей К.В. Мочульского и Г.Л. Лозинского, а также созданную фантазией Максимилиана Волошина поэтессу Черубину де Габриак; видимо, она не приняла участия в переводе».

Ключевое – «видимо». За ним, в нём – «незримо».

Справка от практикующего офтальмолога: Г. Л. Лозинский – младший брат переводчика М.Л. Лозинского (у которого просил прощенья Б.Л. Пастернак), эмигрант со стажем, созданным фантазиями одной шестой части суши.

Приведу (за шиворот) лучшее из осенних стиховарений Черубины де Габриак, сохранившееся в моих настенописях:

Синяя муха жужжит и жужжит,

Песня бессмертна её.

Жолтый кораблик плывёт далеко:

Стран золотых не видать.

Я прожил жизнь, а тебе – начинать.

Что-то достанется нам?