Боль отцов - горе детей

Глава 1

1

–Давай, Миша, пойдем, - шепнул на ухо своему коню Виктор Ефимович, а животное качнуло головой, словно соглашаясь, и послушно двинулось в путь.

Виктор Ефимович пошел следом, сдернув тростинку возле дорожки и зажав её между зубами. Его походка всем знакомым казалась слегка перекошенной, но при этом расслабленной и легкой. Он действительно прихрамывал на левую ногу, но ступал все так же неторопливо, как и его отец, его дед и прадед. В этой походке заключался весь его казачий дух и связь с историей своего рода и народа. И как все его предки, Виктор Ефимович топтал одну и ту же дорогу к ближайшему городу, где продавал молоко, мясо и овощи, а покупал инструменты — топоры уже пришли в негодность — табак или полноценные сигареты, одежду, а также пропускал стопку другую со своими многочисленными знакомыми. Затем веселый и с чувством выполненного долга возвращался домой, в станицу Новогригорьевскую, обдуваемый ненадоедающим ветром степей. Весной и летом на половине пути он останавливался около небольшой рощицы, отдыхал и заодно давал Мише возможность пощипать сочную траву. Виктор Ефимович доставал смастеренную им для таких случаев табуретку из телеги и усаживался на неё под тенью деревьев Донской балки и прислонялся спиной к старому тополю. Виктор Ефимович любил в таких случаях вытаскивать свою старенькую трубку и набивать её табаком, но прежде чем поджечь, убирал её, потому что лучше курить после обеда, чем после полдневного похода, давясь слюной. Всегда казак носил с собой чистый клетчатый платок, местами застиранный, которым вытирал от пота всегда красное, как у индейца, лицо, изрезанное морщинами. Виктор Ефимович любил во время дорожного перерыва подумать о чепухе, расслабляющей гудевшие от постоянного умственного напряжения мозги, и почесать в это время свой крупный с небольшой горбинкой нос. После того, как голова остывала, а ноги вновь были готовы отправится в путь, немолодой казак подходил к своему коню и одной фразой заставлял того прекратить жевать траву.

И вот он шел не торопясь, чуть уступая в скорости своему четвероногому сподручному и одновременно другу. Вот они подходили к высокому холму, поросшему весенними цветами, среди которых нередко торчали заячьи уши. Виктор Ефимович раньше сам взбирался на эту выпуклую полянку, но после войны, где оставил большую часть здоровья и нервов, теперь предпочитал залезать на телегу. Миша в такие моменты недовольно ржал, но продолжал тянуть утяжелившийся груз наверх, как и в этот раз. Хотя ему повезло, ведь его хозяин отнюдь не походил на крупного, толстого человек, совсем нет. Он был невысокого роста, но крепким с широкими плечами и жилистым телом, цепкими короткими и сильными пальцами. Как и многие его односельчане трудился на полях, начиная с четырех лет: собирал упавшие колоски, овощи, кормил уток и кур. Чуть позже братья учили его драке, в процессе которой частенько доводили маленького Виктора до горячих слез обиды, вызванных парой пропущенных щелчков по лбу и носу. Но плакал ребёнок, когда рядом была мама, которая тут же прекращала тренировки, ругала старших братьев и поила Виктора молоком, а иногда давала какую-нибудь конфету, которые обычно не водились в доме.

Но если на крыльце сидел отец — а тренировались братья в основном на улице, как и положено — то мальчик проглатывал слезы, краснел и заново становился в стойку, чтобы очередной раз пропустить обидный тычок рукой в грудь или живот. А все потому, что он давно уже выучил любимую присказку папы, которую в первый раз услышал в три года, а то и раньше. Было это после похода на речку в июне-июле. Дно у Дона илистое, тягучее, а также оно утыкано ракушками, каждая из которых обточена до остроты лезвия. И вот трехлетний Виктор, хоть его и предупреждали ступать аккуратно, пренебрег наставлениями . Но понял, что ошибся, когда ступню пронзила боль, которая тут же прекратилась. Почуяв неладное, маленький Витя потопал к берегу. Сделав пару шагов по песку, он остановился от тяжелого вздоха отца.

–Эх, ну говорил же...

Мальчик оставил за собой кровавые следы, а взглянув на них — перепугался, сразу сел и задрал ногу, с которой стекала кровь. Кап. Кап. Витя вытаращил глаза, подтянул ступню еще ближе к лицу, почти что сложился в непонятную позу, и когда увидел насколько глубока и длинна рана, красной полосой тянувшаяся на пару сантиметров от пальцев к пятке, то окончательно потерял самообладание и заплакал, в первую очередь от страха. Ефим Николаевич подошел к сыну, поднял его и повелел успокоиться. Затем взял лежащие рядом сандалии и помог ребенку надеть их. После одного неловкого движения отца, Витя ещё сильнее захныкал, в этот раз от пронизывающей боли. Тогда то Ефим Николаевич произнес старое как мир изречение.

–Терпи казак — атаманом будешь!

И эти слова стали настоящим законом для маленького мальчика. Когда он помогал тащить небольшие ведерки с рыбой, которую выловили старшие братья или когда после неудачного приземления разбивал коленки, то постоянно слышал эту фразу. Её повторяли все без исключения, она превратилась в неоспоримое правило. Так закалялся дух маленького казака: в драках, в труде на полях с раннего утра, в умении терпеть боль и прочие невзгоды. Это в дальнейшем помогло Виктору Ефимовичу, хотя в детстве он иногда позволял себе жаловаться на суровый нрав отца, на тяжелую работу, но каждый раз делал, что велено, потому что иначе бы сгорел от стыда. «Все делают, а я ныть буду?!»

Повозка приближалась к станице, распростершейся посреди полей на правом, довольно высоком и покатом, берегу Дона. Тут и там паслись стада, ребята лет восьми-девяти словно привязанные ходили за своими папами, дядями и дедушками, учились следить за скотом. Однако большинство юных пастухов, утомленных долгими разъяснениями и непрестанной слежкой за тем, как овцы или коровы тупо жуют траву, предавались играм, когда взрослые уходили по своим делам. В нескольких метрах от Миши пробежали девочка и мальчик, остервенело мчащиеся по бархатной цветущей земле.

–Потом получат, шалопаи, - тихо проговорил Виктор Ефимович и спрыгнул с повозки, к облегчению коня.

Казаку просто напросто надоело сидеть без дела. Это невыносимое испытание, которое становится абсолютно невыполнимым, когда вокруг тебя бурлит, кипит жизнь. Вот он вновь зашагал рядом с конём, отмахиваясь от поднимаемой из-под копыт Миши и колёс телеги дорожной пыли. По пути то и дело раздавались крики приветствия — все здесь друг друга знали, всё население деревни составляло около тысячи, а то и меньше, человек. Однако еще лет тридцать пять — сорок назад станицу населяло гораздо больше народа, раза в два. Война собрала свой кровавый урожай, а город медленно, но верно затягивал оставшихся в свои сети. Дон мельчал, а провинция — вместе с ним. Однако те немногие, что пока не помышляли о переезде, активно поддерживали друг друга — иначе нельзя.

Виктор Ефимович вспомнил, как часто бегал к соседям за помощью — часто за продовольственной, а иногда за мужской, потому что его отец подолгу отсутствовал в родных стенах, нес службу. Особенно тяжело было в первые годы после победы красных в гражданской войне. Но трудности лишь сплачивали, а потому духом коллективизма пронизывалась вся жизнь деревни.

Виктор Ефимович со сладкими чувством ностальгии и содроганием вспоминал прошлое с его периодами голода, когда тощали, что самое страшное, не столько люди, сколько животные. Однажды в середине или начале тридцатых годов маленький Витя встал как обычно с утра пораньше, чтобы посидеть на лавочке у крыльца и подождать матушку, несущую ведро, а то и два, свежего молока. Доили скот на заре, вставали с петухами. И вот Витя сидел на лавочке, зевал и потирал глаза одной рукой, а в другой держал кружку и ждал . Мама чуть задержалась, вернулась понурая и мрачная, без особых трудностей неся металлическое ведерко. Подойдя к сыну, она его перевернула, но на траву не упало ни единой капли. То были тяжелые времена.

Так рос Виктор Ефимович, закалялся с самого детства вплоть до зрелости. Но душа его, словно душа неискушенного городского жителя, всё так же трепетала перед деревней, её культурой и бытом, и будто бы ничего не тревожило эту землю, будто бы здесь не гремела артиллерия, не покрывалась ямами и котлованами степь, не горели леса, не плыли по реке десятки тел. Жизнь течёт здесь ручьем, и бесконечен её поток.

Вот Миша наконец вышел на главную станичную улицу, а за ним, разминаясь на ходу, Виктор Ефимович. Параллельным курсом шли мальчики с самодельными удочками за спинами, банками с накопанными червями, ведрами.

Один из них хвастался, как выловил «воттакенную сазаниху» полную икры, а затем с самодовольной улыбкой смотрел на разинутые рты товарищей, чьи свершения, видимо, были куда скромнее. Другой паренёк рассказывал неизменную байку, наверное, давно ставшую легендой, о громадном соме, что утаскивал людей в своё гнездо у самого дна.

–Не забывай, что он размером с паром! - воскликнул хвастун, вскинув руку вверх, отчего черви в банке подлетели и шлепнулись снова на дно. Паром, старый и надежный, многие годы оставался (да и остаётся) единственным способом переправиться на противоположный берег реки. Он, порсший паутиной, но исправный, тоже стал легендой, и право работать на нём — великая честь. Ведь паромщик получал безграничную власть, так как контролировал путь в Сталинград, а также представлял собой настоящий справочник. Переправой пользовались десятки людей в день, а потому паромщика знали все, с ним разговаривали, пока не достигали берега, с ним делились чуть ли не самым сокровенным. Потому паромщик был таким интересным собеседником — имел постоянную практику как никак. В памяти его смешивались истории отдельных людей, собственные трудности и куча баек от местных и приезжих, которые он затем рассказывал детям, впитывавшим любопытные образы. Оттуда они и почерпнули легенды о соме, о Доне Ивановиче, батюшке всего казачества, и Донской иконе Божией матери. Очень часто мальчишки катались на пароме просто так, без надобности, лишь бы послушать ещё один увлекательный рассказ, иногда пропуская уроки в школе. И они бы так и донимали паромщика вопросами, а он бы продолжал от них намеренно-смущенно отмахиваться, если бы не приходили родители загонять своих детей обратно в классы набираться ума. А паромщик в таком случае разочарованно почесывал бороду, закуривал трубку, но скучать ему подолгу не приходилось, потому что сразу же находился какой-нибудь рыбак, который хвастался уловом, или охотник, нараспев рассказывавший всем подряд, как он голыми руками победил волка в лесу неподалеку.

Виктор Ефимович приближался к центру деревни, мальчишки свернули в сторону реки, весело обсуждая,как они пойдут на песчаную косу и начнут отбрасывать ногами ужей, любящих греться там на солнце. Миша всё так же неторопливо катил повозку вперед, приближаясь к храму Святой Троицы. Это старинное здание, служившее помимо всего прочего ещё и местом общинных собраний, обветшало, а с приходом красных стало использоваться в качестве амбара. Иконы и всякую религиозную атрибутику изъяли, росписи на стенах и колонах отскоблили, представителей духовенства лишили санов — обычная практика. Многие казаки, которые не были убиты и не эмигрировали, посчитали такое посягательство на традиции актом мести большевиков, которых войско донское не поддержало в гражданской войне. Мало осталось тех, кто слышал или участвовал в тех событиях, но символ унижения стоял прямо в центре станицы, лишенный прежнего блеска и великолепия. Однако те, кто успел сберечь под полой дома икону, библию или крест, превратили собственные дома в отдельные храмы, обводя красным даты в календаре и исправно замаливая грехи. Шура, жена Виктора Ефимовича, старалась ходить в амбар, то есть церковь, каждое воскресенье, особенно в страшные военные годы. Православие было и есть,но теперь уж в гораздо меньшей степени, основой духовного и нравственного развития казака вплоть до его смерти, хотя местные мужчины и не отличались никогда ревностным служением богу, однако стремление надеть на себя крест, носить его гордо и вместе с тем смиренно, передавалось им с молоком матери, текло по венам. Этот внутренний порыв легко объяснялся нелегкой жизнью членов войска донского, их вечным завораживающим танцем со смертью на острие ножа. Одним словом — лихие люди. И любому человеку, изо дня в день сталкивающемуся с риском для жизни, необходима защита и уверенность в завтрашнем дне, вера во что-то неосязаемое, но доступное каждому, понятное сердцу — в душу, например. Вера для таких людей - неотвратимый внутренний порыв, желание, вызванное страшным призванием воина. Пролить кровь или убить достаточно легко, но вот остаться человеком не всем под силу. А душа и есть человек во всем своём прекрасном и вечном проявлении. Потому церковь и религия важны для казаков, да даже для простых военных, едва не потонувших в море окровавленных тел, а ещё она важнее для матерей и дочерей, верных своему мужу или отцу, находящих успокоение там, где многие услышат лишь мерзкие нравоучения и пустые проповеди.

Виктор Ефимович снял фуражку и перекрестился, но сделал это только когда убедился, что на него никто не смотрел. Затем надел головной убор и в излюбленной манере провел пальцами по козырьку. Дом Виктора Ефимовича располагался прям напротив храма. Очень удобно, ведь всё рядом: почта, школа, церковь, а с недавних пор и магазин, в котором закупались чем-то незначительным. Старый казак уже слышал младших сыновей, любивших поиграть после школы на участке под грозным надзором старшей сестры.

–Ну, открывайте, люди добрые, ворота! Саша, уведи Мишу за дом, поближе к сараю, а потом отцепи и - в стойло его, - воскликнул Виктор Ефимович, подойдя к калитке.

–Хорошо, отец, - раздался голос подоспевшего к забору мальчика лет тринадцати. Русый, веснушчатый Саша, как и вся его родня, сразу принялся выполнять наказ родителя.

Наташа, сестра Саши, сидела на лавочке и вышивала. Увидев папу, она отложила пряжу в сторону, уперла руки в бока и громко с расстановкой заявила.

–Коля и Миша ушли в степь лошадей ловить! И прогуляли уроки! Я пыталась их остановить, но они не послушались.

–Ябида-карябида, соленый огурец, - пробежал мимо девочки десятилетний пухлый Слава, обнял отца и побежал обратно, скорчив физиономию сестре.

–Отчасти Вячеслав Викторович прав. Но прогуливать школу, когда скоро экзамены... Так, Сашок, аккуратнее... Я им уши надеру, - сказал Виктор Ефимович и устало бухнулся на лавочку.

–Воды?

–Да, дочь, принеси, пожалуйста, - Наташа тут же вскочила с места и забежала в дом. Вернулась через минуту с огромной кружкой. Девушка отдала сосуд отцу и со смеренным благоговением стояла рядом с ним и жала, пока тот попьёт. Одета она была в простое платье, пальцы были истыканы иголкой, а от её ногтей городские бы пришли в ужас. Несмотря на это, она отличалась милой и при этом не вычурной внешностью. Густые и немного волнистые волосы были собраны в косу, которая падала на спину. Виктор Ефимович допил и решил самостоятельно отнести посуду на кухню.

–Вышивай, не отвлекайся на старика, - сказал он дочери.

Виктор Ефимович вошел в избу, лениво, стянув с себя сапоги, и прошел дальше по короткому коридору вперёд. Дом его стал мал для такого количества детей: две комнаты не великих размеров и тесная кухонька, на которой Шуре с дочкой уже приходилось теснится, если они готовили вместе. Старший сын уже собирался покинуть родные просторы, как только бы получил аттестат об окончании десяти классов. Младшие, уже понимая незавидное положение родителей, которым приходилось пахать во всех смыслах, чтобы прокормится, не оставались в стороне и стремились облегчить общее положение дел. Старшие часто ходили на рыбалку и работали на полях рядом со станицей, получая за это хоть и небольшие, но крайне необходимые зарплаты. Но в этот раз они не удержались и убежали в степь за своими конями, которых они отлавливали в бескрайних просторах, приучали к седлу, уздечкам и удилам, к подчинению воле человека. Бесспорно, большинству скакунов такой расклад не нравился совершенно, и обычным делом было, если Михаил и Николай возвращались домой с ссадинами и синяками после падений, а иногда и ударов. Но ребята не оставляли своего страстного увлечения, постоянно возвращались к уже надрессированным коням, а когда их продавали или начинали использовать в хозяйстве, отлавливали новых. Им приносило удовольствие получать тумаков от животных, а затем чуть ли не со слезами на глазах расставаться со своими любимцами. Виктор Ефимович одобрял интерес детей, не смел не одобрять, но порой сдерживал себя. Чтобы не побить непослушных мальчуганов, которые бросали дела и бежали куда-то вдаль. Благо, с возрастом ответственности в них прибавилось, и вместо дел домашних, они пропускали уроки в школе. Виктор Ефимович свалился на кровать, сложил руки за затылком в замок и прикрыл глаза. Правда, перед тем как впасть в дрему, он услышал возмущенный возглас жены.

–Ну и чевойто ты разлёгся? Давай, почини уж стул, мне Мишку просить? Раз уж папаня не справляется.

–Шура, я починю. Починю, только немножко посплю, - произнес казак все ещё с закрытыми глазами.

–Делу время — потехе час, Виктор Ефимыч, - четко и строго проговорила Александра.

–Ох, с вами бабами только и работать! Ни отдыху, ни ласки, ничего, - с тенью улыбки сказал казак, поднявшись с кровати и протерев глаза.

–Иди, трутень. А то как сырой хлебный мякиш скоро будешь! - ответила мужу женщина и мягко толкнула того в спину, выпроваживая его на улицу, где его уже ждал злосчастный стул.

–Да я ещё и не жравший, маковой росинки во рту не было с самого утра! Ну сжалься, старуха!

–Ты кого старухой назвал?

–Молчу, - ответил Виктор Ефимович, и из его груди вырвался хриплый смешок, за что он тут же получил ещё один толчок, в этот раз более грубый.

Стул уже через час стоял в комнате, а на нем довольно сидел Слава и читал книжку. Виктор Ефимович же сопел на диване рядом, под мирные и едва слышимые строчки, которые напевала с легкой фальшью Александра Федоровна, пока решала кроссворд.

–Шумел камыш, деревья гнулись, а ночка темная была...Одна возлюбленная пара всю ночь гуляла до утра...

Ближе к вечеру, по обыкновению, жители станицы стягивались в местный клуб, где проходили дискотеки. Виктор Ефимович стал уж стар для всего этого, однако иногда наведывался в заведение, чтобы поговорить с земляками, присмотреть за своими сыновьями, которые не раз попадали в неприятные ситуации, оканчивавшиеся, как нетрудно догадаться, драками и бранью. Однако все это забывалось на следующий день - не пристало деревенским долго обижаться друг на друга. И поэтому отношения с соседями тяжело было испортить такими недоразумениями.

Да и кроме Виктора Ефимовича было кому следить за порядком. Местный участковый — ответственный и собранный молодой человек — всегда выполнял обязанности с тщательностью педанта, а потому мало находилось смельчаков, желавших нарушать порядок, когда тот выходил в патруль. Однажды Виктору Ефимовичу самому пришлось столкнуться с системой правосудия. Казак не то что бы любил выпивать, но иногда случалось, что он ввязывался в конфликты в нетрезвом виде. И пускай рядом дети, любящая жена, хозяйство, дом и Дон, что в принципе одно и то же, самогонка или обычная водка вцепились сильнейшим хватом в Виктора Ефимовича. Причем он пытался понять, почему его тянуло к спиртному, ведь до войны он даже пробку от открытой на застолье бутылки не нюхал. Ему тяжело было принять тот факт, что он, в определенной мере, сломался в период с сорок первого по сорок пятый. И всякий раз, когда речь заходила о его пристрастии и военных годах, Виктора Ефимовича слегка передергивало, потому что он сразу чувствовал себя ослабшим, и вновь хотелось выпить...

Тем не менее, не смотря на уже немалый возраст и ноющие кости, старый казак решил посетить в клуб. Решил он так ещё потому, что надеялся наткнуться там на сыновей, которые почти не пропускали танцы даже если были заняты или устали. И не прогадал же! Виктор Ефимович нашёл их, когда они в шутку боролись под скромные с ноткой игривости смешки девушек и под одобрительный гул парней, с интересом наблюдавших за происходящим.

–Давайте-ка я тряхну стариной...- произнёс Виктор Ефимович, все затихли, а потом зааплодировали. - Ну давай, Миша..Или Коля, мне без разницы. Братья встали с земли, по которой катались кубарем, отряхнулись и переглянулись. Хоть они оба были выше отца, но в их глазах читалась неуверенность и страх, преисполненный глубоко уважения.

–Ну давай я, - сказал Миша, становясь в стойку. Папа же его опустил руки и всего лишь ждал нападения, глядя на небо, покрывающееся точками звезд. Миша сделал выпад, но к собственному же удивлению тут же упал на землю, а сверху на нем сидел отец.

–Плохо!

Николай тоже попробовал старика на прочность, но и его попытка не увенчалась успехом. Сыновья сидели на траве рядом с дорогой и почесывали затылки, а пара их друзей отпускали колкие шутки в адрес проигравших.

–Идите домой, бестолочи. Как гулять и перед девками красоваться, так вы молодцы, а вот головы знаниями набивать...Идите с глаз долой, чтоб вас не видел, - сурово произнес Виктор Ефимович и на каблуках развернулся от детей на сто восемьдесят градусов.

2

Братья шли понурив головы, но затем оба, синхронно задали один и тот же вопрос, даже не обращаясь друг к другу.

–Как он это делает?

Остаток пути до дома занял у них непривычно много времени, но когда Коля закрыл за собой калитку, оживились.

–Не зря обменял, ой не зря. Как раз на такой случай. Пойдем, - сказал Миша.

Юноши пробрались крадучись в сарай рядом с домом, в котором припрятали новенькую гитару, выменянную на кортик, что подарили Мише на его шестнадцатилетие и который задержался у него ненадолго и уже хранился у соседского паренька в ящичке на замке. Жалеть об этом обмене не пришлось, ведь игра на гитаре у костра в компании принесла много приятных часов и воспоминаний, однако о том не стоило знать Виктору Ефимовичу. Хоть традиции постепенно выветривались из памяти людей, старый казак расценивал свой подарок сыну как знак становления мальчишки взрослым человеком, ответственным и честным, готовым продолжать свой род и хранить Отечество. И неизвестно, как бы он отреагировал, узнай, что теперь клинок находиться у постороннего и что та знаковая и знаменательная церемония вручения оружия сыну была оценена в одну гитару.

Братья проникли в сарай, стараясь не разбудить и не всполошить гусей и не слишком сильно шуметь металлической дверью, которая иногда заедала, а при попытках дернуть её посильнее — скрежетала о проём с огромной силой. У них получилось, и они уже доставали футляр, прикрытый каким-то одеялом из-за пустых бочек, понаставленных просто так.

–Без шума и пыли, - констатировал Николай, когда они с братом проникали на соседний участок, к их другу Сергею, который всегда соглашался посидеть где-нибудь и послушать пока ещё не умелую игру братьев. Иногда Сергей и сам перебирал струны, но у него не хватало ловкости, чтобы освоить непростой инструмент в полной мере.

Через час ребята уже сидели под одиноким деревом посреди ковыля под наливавшимся чернотой небом и пели, каждый на свой лад, но с душой и рвением, которому бы позавидовали белокурые оперные певцы.

–Слушайте! А я недавно новую услышал, так понравилась. Дай гитару, Коль, - сказал Миша и получил из рук брата инструмент. - Так, кхм, кхм...Кхм..кхм

–Да давай быстрее! - не выдержал Сергей.

Не мешай! В этом деле главное — настрой! Итак!

Изгиб гитары желтой ты обнимаешь нежно, Струна осколком эха пронзит тугую высь, Качнется купол неба, большой и звездно–нежный,

Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались.

–Ты неправильно спел! Там не звездно-нежный, а звездно-снежный! Вот дурень, - указала брату на ошибку Коля.

–Так, не надо перебивать маэстро! Блин, а как дальше то?

–Может казачью какую-нибудь? - спросил Сергей.

–Надоели уж...Меня папа за эти слова бы прибил прямо на месте, - сказал Николай, поёжившись и с опаской оглянувшись, будто бы их кто-то подслушивал.

–Что тогда споём? - спросил Миша.

–Балладу о детстве? - спросил Сергей.

–А я будто бы аккорды знаю, ага...Точно, братские могилы , хорошая песня. Заунывная только.

На братских могилах не ставят крестов,

И вдовы на них не рыдают,

К ним кто-то подносит букеты цветов,

Вечный огонь зажигают.. Юноша аккуратно, с любовью перебирал струны и тихо пел, едва слышно, тоскливо и протяжно, друг и брат его покачивались в такт музыке и про себя пели, и в груди начинало гудеть, слова просились наружу. Но даже такое слабое пение Миши разлеталось по округе, эхом отзывалось в умах и сердцах, даже если уши ничего не слышали, а глаза оставались слепы. Виктор Ефимович сам почувствовал, как мурашки побежали по телу, словно его обдало ледяным ветром, но трава не шелестела, листья не дрожали от порывов воздуха. Казак покрутил головой, но ничто не привлекло его внимание. Странное чувство откатило назад, и он вновь принял прежнюю позу — сложил руки как ученик за партой и уткнулся в них лбом, отрывая голову лишь затем, чтобы с болью смотреть на могилы друзей. Стемнело окончательно, а Виктор Ефимович сидел на кладбище и переводил обреченный взгляд с одного надгробья на другое с нечёткими, потертыми черно-белыми фотографиями товарищей. Цветы на прохладной земле завяли, на столе стоял одинокий стакан, весь в грязи и пыли — его не раз роняли, а затем не утруждались помыть. Небольшие два холма поросли всякими сорняками и прочей ерундой, но родственники усопших давно покинули станицу или умерли, а боевые товарищи обзавелись семьями, которые надо было кормить, одевать и обувать...

Так Виктор Ефимович оправдывался, убедительно для себя и других, пока не оказывался здесь, один среди мертвых. Тогда и лгать не было смысла, тогда выворачивалось наружу всё то, что неприемлемо в мире живых или просто некрасиво и лучше бы дальше таилось надёжно в сердце под твердой коркой. Слёзы скатывались по сухой щеке и оставались на деревянном столе. Но ночь скрыла их, а Виктор Ефимович так и не принялся со злобой тереть мокрые скулы рукавом, чтобы поскорее избавиться от тревоги и боли. Казак ещё раз посмотрел на каменные плиты, с дрожью поднялся со скамейки и подошёл к могилам, присел на колено и забормотал что-то, будто в молитве. Ненадолго он застыл в позе рыцаря, которому король опускает на плечи меч, а затем с трудом поднялся на затекшие ноги. Отряхнувшись, казак пошёл домой, где семья его готовилась ко сну, и только жена сидела на крыльце и сверлила взглядом калитку, ожидая, когда же она обнадеживающе скрипнет, обозначив возвращение мужа.

3

Виктор Ефимович спал плохо, всего часа четыре, просыпаясь от любого шума и с трудом засыпая обратно. Мужчина поднялся с постели, тихо скользящим шагом добрался до кухни, где налил себе стопку самогона. Выпив её, он накинул на себя рабочую рубаху, натянул сапоги и вышел во двор. Напротив двери в шагах пятнадцати громоздилось что-то вроде сторожки, где хранились инструменты. Виктор Ефимович вспомнил, что забыл разгрузить телегу, которую оставил рядом с конюшней Саша.

Казак с тяжелым вздохом отправился разгружать купленные товары и то, что осталось непроданным, захватив с собой ящик, куда хотел сгрузить самое тяжелое. Но он также пригодился в виде опоры, когда все вещи с края он свалил на траву, а руки уже не дотягивались до инструментов, лежавших дальше. Казак взобрался на деревянную подпорку, ругаясь про себя и сетуя на старость и травмы. Солнце уже полностью перебралось через горизонт, светило, но не пекло до безумия, как это бывало летом. Виктор Ефимович вспомнил, как в злые годы ему пришлось шляться по степи в жуткую жару и как затрепетал, увидев блеск речушки и зеленую полоску кустов и деревьев среди выжженной сухой травы. И он, обходя котлы и рвы, добрался до спасительного источника. Пил жадно, чуть ли не полностью окунув свою голову в воду. Пил до тех пор, пока мимо него не проплыло что-то весомое. Он испугался, подумал , что змея или рыба какая непривычно здоровая, но страшно ошибся и удивился увиденному, да так, что поперхнулся и долго не мог откашляться. Внутри все скукожилось и похолодело, заболел живот. Казак некоторое время лежал на траве, подтянув колени к груди, не в силах подняться или хотя бы открыть глаза. Страх и отвращение отступили, и молодому тогда ещё Виктору Ефимовичу вдруг захотелось спать, тем более что подул приятный ветерок. В конце концов юноша поднялся, качаясь, словно пьяный. На секунду он подумал, что его хватил удар и он лежал без сознания, но труп в реке пресек эту мысль. Остывшее тело плыло по течению, пока не наткнулось на казака. Женщина, истощенная и униженная перед смертью, наверное не раз. Обычно бесчеловечное унижение, приносящее садистам чувство превосходства. Об этом же они говорили, сжигая и расстреливая без лишних разбирательств всех, кто походил на «низших». И очередная женщина не избежала печальной участи. А что стало с её семьей? Отец скорее всего ушел на фронт и не вернулся, либо приполз калекой; младший брат или сестра погибли от голода и холода. Да, знаменитый генерал Мороз не был жалостлив ни к своим, ни к чужим. Снега и метели не знали пощады. Мама погибшей вряд ли бы пережила лишения и горечь нескончаемых утрат и наверняка потеряла рассудок или, схватившись за сердце, рухнула на холодный пол подвала, в котором пряталась с семьёй. Виктор Ефимович, призванный не так давно на службу, ещё не привык видеть растерзанные тела. Он много чего слышал о зверствах и учинявших их нацистах, железной стеной и бесчеловечным шагом идущих по земле, кровью залитой...Но столкнуться с этим, в буквальном смысле слова, оказалось невообразимо жутко и тяжело.

Виктор Ефимович опомнился, вытер лицо шершавой ладонью и тряхнул головой, чтобы окончательно придти в себя. Когда же он наконец разгрузил телегу и откатил её в конюшню, то сгреб железки в кучу и бросил их в ящик. Пытаться поднять столь значимый груз он и не пытался, опасаясь за спину. Что помельче за несколько подходов перетащил в сторожку и сарай, а новую посуду занёс в дом. Шура уже разогревала завтрак, а старшая дочь учила уроки. Сыновья пока спали. Виктор Ефимович открыл рот, чтобы разбудить тунеядцев, но передумал и махнул рукой, садясь на стул у окна. Он долго смотрел на небо сквозь запыленное мутное стекло, пока на кухне шумела жена, а дочка тихо и монотонно что-то говорила себе под нос. Возможно, она пересказывала какието главы из учебника, но старому казаку не было до этого дела. Он уже начал лысеть, а поседел рано — лет в двадцать пять обнаружил белый бесцветный волос, а затем их становилось всё больше беспрецедентными темпами. Виктор Ефимович вздохнул, встал и вновь хромой походкой отправился на крыльцо, достав из штанин спички и трубку, уже заполненную — он наполнял её с утра каждый день, неважно как рано он вставал. Курил недолго, просто по привычке без какого-либо увлечения и нужды. Перед нечастыми затяжками сгоревшей головкой спички ворошил дымящиеся листья табака, так же неосознанно - рефлекс оставшийся с войны, когда и табак, и спички нужно было беречь и не тратить понапрасну. Бывало, тухла трубка и заново приходилось её поджигать, тратя лишний раз спичку или газ зажигалки, да и табак потом неприятно горчил, хотя возможно потому, что курили в основном тот, что дешевле... Виктор Ефимович решил в конце концов срубить куст, что рос прямо у калитки и корни которого вылезли в одном месте наружу, наверное, для того, чтобы люди почаще вспоминали проклятья и ругательства, когда, запнувшись об него, летели бы лицом в землю. Уж лет пять как казак планировал срубить мозолившее глаз растение, но руки не доходили никак. Виктор Ефимович взял топор, давно затупившийся, и принялся кромсать куст быстрыми и короткими ударами. Сыновья уже проснулись, и каждый за секунду смел вкуснейший завтрак: молоко с хлебом. Рюкзаки наспех собранные были закинуты в единую кучу в коридоре, пока братья одевались, подшучивая друг над другом. Больше всех доставалось младшему, но тот не спешил обижаться.

Ребята дружным строем вышли на крыльцо, Наташа же сказала, что задержится.

–Доброе утро, пап! - в один голос громко поздоровались дети.

–Доброе, доброе, - менее звучно ответил отец, незаметно кивнув и продолжая махать топором. Братья, привыкшие, или не совсем, к его суровому нраву, побежали поскорее в школу, чтоб перед уроками немного поиграть в мяч.

Ближе к обеду, когда все первоочередные задачи были выполнены, Виктор Ефимович решил прогуляться и наведаться к паромщику. Тот как обычно с кем-то разговаривал, спиной прижавшись к своей небольшой кабинке. Сидеть он там не любил. «Тесно, сыро и покурить нельзя!» - жаловался он, когда спрашивали про его ярое нежелание отдохнуть в «противной каморке». Когда же казак спустился к берегу, паромщик стоял один, выпуская сигаретный дым изо рта. Каждый день он выкуривал ровно две сигареты: утром, чтобы взбодриться перед рабочим днём, и вечером, чтобы расслабиться и придти домой в хорошем расположении духа. Виктор Ефимович поздоровался с паромщиком, тот оживленно встрепенулся.

–Доброе утро! - сказал он с выраженным «гэканьем». - Сегодня, говорят, наши блудные городские приедут. Андрей то уже образование получил, на работу где-то там устроился. Сынок его уже подрос, наверное. А помню, как этот шкет, метр с кепкой, донимал меня вопросами...Сколько воды утекло, а?

–Лучше спроси, сколько волос мы потеряли! - сказал Виктор Ефимович, сняв свою любимую фуражку и похлопав себя по макушке. - А по какому поводу собственно приезжают?

–Не знаю, просто слушок дошёл, вот распространяю по мере сил и возможностей...Дон мельчает, - тяжело вздохнув, добавил паромщик.

–Давно уж, Чехов, давно.

Виктор Ефимович обратился к паромщику по фамилии не просто так. Тот кроме того, что был однофамильцем писателя, тоже много чего сочинял, правда на бумагу не переносил. Зная его любовь к рассказам и сплетням, байкам и просто веселой болтовне, за ним и закрепилось прозвище. Некоторые даже позабыли его имя.

–Мне вообще кажется, что это знак. Знак упадка станицы. Все же уезжают, и практически никто не возвращается обратно. И каждый с собой уносит частичку реки, конечно, не буквально, - продолжил паромщик.

–Э-э-э...Возможно. Я как-то...Не задумываюсь о таких вещах, - пожал плечами Виктор Ефимович.

–А ты поработай на пароме, тут только и остается размышлять о высоком. Я вот работаю здесь почти десять лет и постоянно вижу, как молодые сматываются в город. Поток здесь односторонний. А те, кто сюда приехал оттуда, - Чехов кивнул головой в сторону противоположного берега, - не задерживаются. И я на самом деле то рад, из них как будто вырывают вместе с сердцем то, что делало нас братьями и сестрами, настоящей родней. Жутко становится.

–Я не понимаю, ели честно...Да и плевать, я уже насмотрелся! - Виктор Ефимович вытер лицо и поднял взгляд к небу, чтобы вдруг накатившиеся слезы отступили.

Он никогда не отличался разговорчивостью, больше любил слушать, но если к нему обращались, то всегда отвечал четко и по делу — дисциплину речи поддерживал на высочайшем уровне. Но что-то на него нахлынуло, и разговор тлел, но не разгорался, хотя Чехов предпринимал попытки развеселить односельчанина.

–А, мне тут недавно анекдот рассказали, ржал как конь! Слушай! Мальчик спрашивает: «Папа, Ленин хороший?. Хороший, отвечает отец. А Сталин плохой? - Плохой. А Брежнев? - тут паромщик не удержался и прыснул в ладонь, но все-таки продолжил. - Не приставай, сынок: умрет-узнаешь!» Чехов в конце и не выдержал и рассмеялся от души. Утирая слезы, он спросил, ещё не полностью подавив в себя смешки:

–Не понравилось что ль, а? Эх, Ефимыч, не угодить тебе.

–Смешной анекдот, - ответил казак скорее себе, чем паромщику, которому ничего не оставалось, кроме как зайти в душную кабинку, чтобы проверить по расписанию время очередной поездки на левый берег Дона.

–Ох ты ж, пора отправляться! - воскликнул Чехов, садясь в капитанское кресло.

4

На противоположной стороне ждали люди, вылезшие из душных машин, и переминались с ног на ноги от нетерпения. Некоторые удобно разместились в тени деревьев и насвистывали известные мотивы. Но была парочка особо нетерпеливая, не находившая места от скуки. Мужчина, на вид лет сорока пяти-пятидесяти, и молодой человек не старше двадцати пяти. Они обливались потом и постоянно стонали, глядя на еле движущийся паром — турбины у него крутились медленно, проржавели.

–Ну что за консервная банка, блин! Зря мы сюда приехали, пап! - вспылил юноша, притопнув ногой.

–Всё в порядке, не надо ныть. Мы тут не из-за моей прихоти, Сеня, - ответил мужчина, стянув с себя пиджак и закинув его на заднее сидение «москвича».

Пели птицы, пахло сыростью и тиной, землёй и цветами, листья деревьев золотом переливались на свету. Арсений пинал камушки, отлетавшие в траву, откуда тут же выпрыгивали кузнечики. Очередной посланный им камень потревожил..Змею. Она, извиваясь всем телом, поползла подальше от дороги в лес, а Арсений тут же поёжился, подумав про себя: «Они все здесь такие огромные?». Уж и вправду был немаленький, но деревенские дети их ловили на косе и игрались похожими на резину тушками, всячески их крутя в руках. Потому и нередко случалось так, что ребята возвращались домой укушенными, но если уж цапнул — то бог с ним, поболит и пройдет, но на берегу встречались и гадюки, которых не всегда успешно отличали от неядовитых змей. Тогда дело заканчивалось плохо, тем более фельдшер не все время находился в станице, а чаще всего просто не имел необходимого для помощи. Арсения вдруг передёрнуло от той мысли, что если его укусит гадюка, то он здесь же и «окочурится», потому он вернулся к машине и больше не пинал камни. Заскучать юноша тоже не успел, паром в конце концов прибыл, и водители с большим облегчением садились в автомобили, заезжали на палубу. Но рано радовались приезжие — предстояла ещё обратная переправа. Местные же не спешили и с превеликим спокойствием укладывались на задние сидения «Москвичей» и «Волг», сетуя лишь на то, что нельзя в достаточной мере вытянуть ноги, которые приходилось подгибать. Несколько человек нашли увлекательным отрывать куски от половины буханки хлеба, кем-то припасённой, и кидать их воду, чтобы крошки через некоторое время проглотил окунь или даже сом. Дети, частые гости парома, все посмеивались над круглоротыми рыбами, будто бы удивленными тем, что их решили покормить без всякого подвоха в виде крючка. Арсений подошёл к мужикам, которые при его появлении внезапно замолчали, подозрительно и даже с раздражением поглядывали на него, словно на прокаженного. Хотя Арсению могло и померещиться, да и сам он не то чтобы лучился от счастья при виде «деревенщин». Ситуацию поправил Андрей Иванович, заметивший старых знакомых рядом с сыном. Его появление оказалось как нельзя кстати, он разрядил обстановку, а лица мужчин вновь преобразились, а один из них, с прекрасной бородой, выдающимся животом и широченными плечами с радостными криками бросился к «блудному сыну», как иногда в Новогригорьевке называли покинувших родные края.

–Андрюха, ты ли это?! Ха-ха! Сколько лет, сколько зим. Ну ты пузо отъел, толще, чем я стал! Рассказывай, чего молчишь. Как жена, Сенька, тёща, упаси Господи? - спросил бородач, хлопая Андрея Ивановича по плечам могучими ладонями.

–Да уж, давно не виделись, Петя... Все в порядке. Вот, с сыном пожаловали к вам, парню хочу показать, как старик его поживал, да и самому больно хотелось опять очутиться здесь, подышать этим бархатным воздухом, а то в городе он какой-то жесткий, грубый, дышать неприятно. И с вами встретиться, конечно, моя первостепенная задача!

–Ох ты ж...Так это Сеня? - извиняющимся тоном ответил Петр, протянув руку Арсению для беглого рукопожатия, скорее похожего на поглаживание одной ладони другой. - Не признал как-то, да-а-а...Вырос. Да!

–Угу, совсем немножечко так, - ответил Арсений, скрестив руки на груди и чуть подавшись телом назад, при том голову он слегка склонил набок. Андрея Ивановича обступили старые друзья и задавали разные вопросы касательно работы, образования, Москвы, на что тот отвечал несколько смущенно и общими фразами, специально увиливая от некоторых вопросов, как от неудобных.

–Понимаете ли, я теперь, несмотря на тот факт, что получил прекрасное образование, обустроился не совсем там, где хотел, кстати по поводу образования... - примерно так он уклонялся от искреннего любопытства земляков, но они, в силу душевной простоты или обыкновенной наивности, не замечали несговорчивости друга детства и рассказывали уже о своих домах, семьях, заботах и обо всём на свете.

–У меня же сын родился, представляешь! Сын. Четыре кило, ух богатырь, да? Вот фотография, весь в меня!

–Какая неожиданность! Сын похож на отца...ДерЁвня, - тихо съязвил Арсений.

–Чего? - спросил Петр, широко улыбаясь.

–А...Нет, ничего. Ничего, не отвлекайтесь, извините, - проглатывая концы слов, оправдывался боязливо Арсений, выпучив глаза от страха.

–Ладно, парнишка, ты чего. Кстати, тебе уж сколько?

–Двадцать лет вот исполнилось недавно, да, - голос юноши колебался и звучал то громко, то невнятно и тихо. - Я пойду, да...Осмотрюсь, извините. Как-то неважно мне.

–О, так ты здесь мигом здоровье поправишь, а то в ваших Москвах и Ленинградах воздух грузный, не продыхнёшь. И хоть спортом занимайся, хоть нет, но по мне лучше просто прогуляться по полю, лесу, здоровее будешь!

–Хорошо, хорошо, благодарю, - ответил Арсений, пятясь назад, будто бы боясь показать спину.

В конце концов Петра отвлек разговором другой деревенский мужик, и Арсений вздохнул спокойно полной грудью. Он вмиг почувствовал себя легко и непринужденно, засвистел, поправляя рукава рубашки, которую ему ещё утром погладила мама. Жил он с родителями и пока не надумывал съезжать. Стоило бы отдать ему должное — учился любимец учителей прекрасно, однако в голове гулял ветер. Вот и сейчас он толком не понимал, что в забыл в этом захолустье — так ласково он называл большинство деревень и сёл. В общем, Арсений тяготился пребыванием в Новогригорьевке, даже ещё не достигнув её. Местные ему не нравились, от них пахло землей, свежескошенной травой, скотиной, а от некоторых ещё и навозом. Разумеется, в городе таких ароматов не встретишь, лишь в редких случаях каких-то отщепенцев и бездомных. Арсений делал вид, что рассматривал красоты Дона, абсолютно ему безразличные, когда к нему подошли мальчуганы, чумазые и загорелые.

–А ты с города? - спросил самый старший из любопытный троицы.

–Да, не мешайте.

–А ты занят? - задал ещё один вопрос мальчик.

–Да.

–Чем? - не унимался паренёк.

–Эм..Неважно, - Арсений начинал злиться и запрокинул голову назад в приступе негодования и раздражения. - Идите-ка, ребят, поиграйте где-нибудь в стороне, желательно там, в самом конце палубы, договорились?

–А что такое?

–Да ничего, черт побери! Идите отсюда, блин, дайте отдохнуть. Духота невозможная, так ещё вы лезете с дурацкими вопросами! - студент сорвался, повысил голос и только под конец глупого выплеска гнева на детей, сбавил обороты и совершенно иным тоном продолжил, чтобы никто не услышал. - Я вам не добренький дядечка, поэтому держитесь подальше от меня и всё будет хорошо. Вы же не хотите проблем? - вдобавок к своей грозной тираде Арсений так грубо и с нажимом потрепал мальчика по голове, что тот не выдержал и побежал подальше от странного приезжего, пахнущего дешёвыми сладкими духами, худощавого с жиденькими усами над верхней губой.

Студент потянулся, где-то в позвонке приятно хрустнуло, и продолжил тупо глядеть на реку, серебрящуюся в лучах весеннего солнца, и шевелить губами в безмолвном пении какой-то эстрадной безвкусицы. Но тут его пустое времяпрепровождение вновь прервали хлопком по плечу. Арсений, разворачиваясь, уже начал сыпать ругательствами, правда шёпотом, не отваживаясь произнести их громче, но вдруг умолк. Перед ним стоял дед, из-за спины которого вышел один из мальчуганов, боязливо посматривая на своего обидчика.

–Ты чего ребят обижаешь? - спросил дед сильным басистым голосом.

–Да никого я не обижал.

–А вот они говорят...

–Да врут твои дети, обычные, блин, маленькие лжецы, - Арсений вновь скрестил руки на груди и слегка наклонил голову.

–Да ничего мы не врём, вы очень зло нам отвечали, - не выдержал мальчик, но после своей речи тут же стих, и щёки его заалели.

–Так, что здесь происходит? - подошёл к троице Андрей Иванович в приподнятом настроении, поглаживая густые усы. - Витя?

–Андрей? Здорово! - Виктор Ефимович протянул руку и поздоровался с бывшим односельчанином. - Ты чего сына своего не воспитываешь?

–А что такое?

–Ой, пап, тут какой-то кошмар, никого я не трогал и пальцем, был вежливым, просто дети начали приставать, а я сказал им отойти, вот и всё. Я даже улыбнулся. А они, блин, обиделись. Дети, - Арсений стоял невозмутимо, неуверенность сразу пропала, как только рядом оказался отец.

–Да, правда, просто дети, я уверен, что всё хорошо, а ребята себе надумали. Вспомни себя, Виктор, в их возрасте! Наверняка любил приукрасить, я прав?-поддержал Андрей Иванович сына, даже не желая слушать никого другого.

Виктор Ефимович призадумался и после значительной паузы, словно через силу, ответил.

–Без понятия...Черт с ним. Ты какими судьбами?

–Ах...- Андрей Иванович переменился в лице, вся веселость вмиг пропала, брови хмуро сдвинулись, а морщинка над переносицей сформировала волну. - Это мы с тобой обсудим как раз-таки. Кстати, скажи сын вымахал, а? Гордость наша с Любочкой, все его хвалят - так хорошо учиться!

–И работает?

–Нет, какой работать?! - Андрей Иванович несказанно удивился вопросу казака и ещё раз повторил, с расстановкой. - Он учиться, учиться говорю. Это его дело.

–Он учиться хлеб печь или хату строить?

–Я вообще-то химик-нефтяник будущий, - многозначительно вставил Арсений, поджав губы.

Виктор Ефимович подтянул штаны за пояс и, прищурив глаза, стал смотреть куда-то вдаль, в то же время думая, что бы ответить. Тут внезапно появившийся Чехов, всё это время державший ухо в остро, заговорил. Он выжидал удобный момент, когда сможет поведать что-то интересное.

–Имел честь знать одного ученого...Мужик усердный был, много чего в своей науке понимающий. Он то ли физиком работал, то ли химиком, то ли ещё кем-то. Короче важный дядька был, земля ему пухом. Да, скончался, причем как! — это самое интересное. Работал он над статьёй научной, которая должна была принести ему известность и, само собой, копеечку сверху. И вот Валерьян Карпович, интересное имечко, не поспоришь, садился на заре за печатную машинку и до самой ночи строчил свою статью, зарывался в книги. А жена старалась его вернуть в реальный мир, а то сидит себе и бубнит всякую безжизненную чушь. Жена его, теперь уж бывшая, красивая, дай бог ей здоровья, если жива, и смышленая женщина. Только вот полюбила чудака, чего не осознавала до самого конца. Она-то, дурёха, надеялась, что выскочила за перспективного академика. Валерьян Карпович действительно таким был, да вот характера не хватало и удачи для того, чтобы заслужить почет и уважение. И вот, как он зарылся в книги, так и пропал на год. Пил и ел мало, на женушку не обращал внимания, так та и ушла. А он, представляете, даже и не заметил сего знаменательного события. А он и привык, что она ему подавала жрать и пить, а потом всё за ним убирала. Надеюсь, хотя бы она его не купала, но об этом история умалчивает. Так вот...Знаете что? Он так и умер. Прям за печатной машинкой, да-да. Его ещё и книгами до кучи завалило, еле откопали. Так-то, студент, учеба - учебой, а к жизни надо быть приспособленным, она та ещё дура, иногда приласкает, а иногда такого леща отвесит, мама не горюй!

Арсений в ответ лишь закатил глаза и поспешил сесть в машину, за ним же последовал Андрей Иванович, подергивающий странно плечами. А его насупленный, хмурый вид навевал определенные мысли. Тем временем паром уже почти достиг берега, но Виктор Ефимович, прежде чем Чехов успел вновь возвратиться в свою конуру, спросил:

–Это ты сам придумал или..?

–А я что, знаю? Истории живут во мне собственной жизнью.

5

Виктор Ефимович нетерпеливо ёрзал на стуле, пока жена наливала щей, и вот она уже поставила блюдо прям перед казаком, а тот только потянулся ложкой зачерпнуть вкуснейшую еду свете, как тут же получил поварёшкой по руке.

–Ты куда лезешь, а? Не по-людски без хлеба то хлебать. Погоди, схожу за ним.

–Да успокойся, сам я, сам, - остановил Шуру Виктор Ефимович и со скрипом поднялся из-за стола.

Казак вошёл в кухню, оглядел её: ничего не изменилось и не собиралось меняться — хорошо! Слева старенькая, но надежная тахта и печка, у противоположный стены низкий, вместительный холодильник, а справа столик, раковина, а под ней ведро, куда стекает вода. Окно тут же, а на подоконнике подсыхающие фиалки. Справа в углу низенький кофейный столик с кучей подставок для посуды и столовых приборов, откуда Виктор Ефимович вынул нож и несколько раз его прокрутил в руке, пока другой доставал свежую буханку хлеба из печки. Он помял хлеб, понюхал его, словно впервые после длительной голодовки почуял аппетитный запах. Корочка по бокам буханки окончательно затвердела, и после постукивания по ней казак случайно сравнил раздавшийся звук с тем звонким гулом, которым отзывается на удар костяшками пальцев армейская каска. Ножом Виктор Ефимович орудовал быстро и четко, нарезая идеально ровные ломтики. Дальше он положил нарезанные куски на тарелку и с предвкушением потрясающего обеда вернулся в зал и сел за стол. Шура же расположилась на диване, прикрыв ноги тонким квадратным одеяльцем — её всегда морозило от любого сквозняка, а дверь в последний месяц весны и все лето практически не запиралась — и читала газету. И вот Виктор Ефимович закатал рукава повыше, причмокнул, и не в силах больше терпеть аромат, исходящий от тарелки, накинулся на щи. С аппетитом у него никогда не было проблем, поскольку огород, уход за скотиной и состоянием двора требовали много сил. Кроме того, Виктор Ефимович имел несколько лошадей, одна уже, к большому его сожалению, умерла от старости. Коровы, свиньи, гуси и куры тоже водились, а выпасом занимались в основном младшие сыновья, которые как раз и вернулись со школы, влетев в дом и тяжело дыша.

–От кого бежали? - спросила Шура, тут же отложив газету в сторону и поспешив к Саше и Славе. Виктор Ефимович поздоровался, одним укусом уполовинил хлебную горбушку.

–Да мы так, на перегонки, - ответил задыхавшийся Саша.

–Хорошо, ешьте. Через час надо будет стадо на выпас гнать, сказал отец.

–И сколько?

–Часа три, лучше четыре.

–Да пожалей ты детей, пускай хоть отдохнут после школы, - вступилась Шура за детей.

–Так, Александра Федоровна, не лезьте! Не надорвутся.

–Но нам ещё уроки у..- попытался вставить Слава, но осекся.

–Успеете, - Виктор Ефимович замолчал и, громко сопя, продолжил есть, гремя ложкой.

Ребята понурые проскользнули в следующую комнату. Но не успели они скрыться за дверью, как в дом вошли Миша с Колей, о чем-то бурно перешептывавшиеся.

–Приятного аппетита.

Виктор Ефимович не рискнул открывать набитый рот и только кивнул.

–Ты слышал? Андрей Иваныч с сынком приехали.

Вместо слов - вновь утвердительный мах головой.

–Мы вот гадаем, чего это они вдруг приперлись. Думали к семье, но у них же никого и не осталось. И теперь не знают, у кого остановится.

Дожевав, Виктор Ефимович ответил.

–Не нравится мне всё это.

–Вот мне тоже! - сказал Миша и покосился на брата. - А вот Коля считает, что они, видите ли, с друзьями решили повидаться.

–Ну так да. Почему нет? - возразил Коля оправдательным тоном.

–Ладно, не имеет значения. Покормите гусей, вычистите загоны. Славка и Сашкой как раз пасти скот пойдут. Чтоб всё блестело.

–Хорошо..Я, кстати, пять по русскому получил! А Миша по математике, - сменил тему разговора Коля, но отец его продолжил, не обратив на сказанное никакого внимания.

–Ах да, потом воды натаскайте. А я на огород пойду с мамкой.

И братья без лишних возражений и слов, но со странными каменными выражениями лиц, прошли дальше в дом под звонкие постукивания ложкой по металлической тарелке.

6

На следующий день Виктор Ефимович опять встал раньше всех, беззвучно проник на кухню, погрел завтрак и, с небольшими трудностями встав из-за стола, за которым поел, выбрался на улицу, предварительно сунув ноги в шлепки и накинув рабочую одежду: рубашку да широкие штаны. Казак умылся в ёмкости, вода в которой нагревалась очень быстро, несмотря на то что находилась под тенью деревьев, а затем двинулся к загонам посмотреть на работу сыновей. Брошенные рядом инструменты уже разочаровали Виктора Ефимовича, который, хоть и был местами неряшлив, особенно в отношении себя, любил порядок. Собрав лопаты, он приставил их к стенке и вошел внутрь. Некоторые коровы ещё спали, другие жевали сено. Хозяин прошелся туда-сюда несколько раз, заглянул во все стойла, раздраженно покачивая головой. Виктор Ефимович вылетел на свежий воздух, прихватил на ходу лопаты и уже устремился надавать подзатыльников Коле с Мишей, но почему-то передумал, резко развернулся, отнес лопаты на место и покинул участок.

Он вдруг понял, что есть дела поважнее, чем очередная возможная ссора с детьми из-за их лени. Правда время было раннее, а потому Виктор Ефимович сбавил шаг. По улицам станицы уже активно разливалась жизнь: люди ходили к колодцу за водой, шли на работу или по каким другим делам. Утренняя заря щекотала глаза первыми лучами солнца, оттого все щурились и выглядели ещё более сонными. Виктор Ефимович вновь спустился вниз, к парому, на котором уже хозяйничал Чехов, зажав с зубах тростинку и надвинув на глаза потертую кепку.

–Доброе утро! - поприветствовал паромщика казак, через мгновение запнувшийся обо что-то. - Черт! Чуть не упал. Проклятая нога, чтоб тебя.

–Доброе, - поздоровался Чехов со снисходительной улыбкой. - Вы чего пожаловали на мое корыто в такой ранний час?

–Да тут вопрос. Где остановился Андрей с «сыночкой»?

–Да их Петька приютил у себя. Радушный мужик, конечно. За улыбкой своей зла окружающих не видит, - произнёс Чехов траурно.

–Ты о чём? - спросил с неподдельным интересом Виктор Ефимович.

–Да просто Андрей Иванович не очень то и рад прибытию. А вот как только речь у них с Петькой зашла о ночёвке, так наш городской сразу же — милейшей души человек.

–Вон как...Интересно. Я пойду, как раз к ним наведаюсь, - сказал казак и, развернувшись за секунду, принялся осуществлять сказанное, даже не расслышав Чехова, что-то ему вдогонку говорившего.

–Ой, что-то будет...Так, надо чайку навернуть! - паромщик скрылся в своей каморке, где уже минуты три как вскипел чайник.

Виктор Ефимович же удивительно легко преодолел подъём, поздоровался по пути с несколькими односельчанами, спешившими к переправе. А вместе с тем в голове у казака начинала складываться неприятная картина того, зачем же появились городские. Он не знал и не утверждал ничего, однако смутными, исключительно интуитивными мазками обрисовал ситуацию, и она ему не нравилась совершенно. По-хорошему собачье чутье подсказывало, что Андрей Иванович здесь по своим каким-то темным, тайным делишкам. А сынок его взят либо для прикрытия, либо для обучения грязным махинациям. Никак не могло быть иначе. Ведь если так подумать, то эти люди давно превратились в чуждых, их ничего не держало в Новогригорьевке, кроме, разве что, корыстного интереса. Чем ближе был дом Петра, тем больше Виктор Ефимович уверялся в сделанных выводах, приводя один за другим аргументы в доказательство собственной правоты. И нанести визит то он решил лишь с единственной целью — всё разузнать и, если необходимо, вывести на чистую воду папку с сынком. Жил Петр со своей женой и новорожденным сыном в обветшалом доме, построенном, казалось, с самого основания станицы. Не раз чиненный, не раз крашеный, переживший не одну войну, но всегда уютный и ожидающий приема гостей, он обладал скромными размерами. С прибытием же нежданных гостей пришлось семейству тесниться, а самому Петру спать на полу, расстелив тонкую перину и подбив под голову плоскую подушку. Жена же Петра не обрадовалась такому внезапному появлению бывшего односельчанина и его сына, а потому относилась к Андрею Ивановичу, и особенно к Арсению, с подозрением, но не выставляла своего настороженного отношения напоказ, чтобы не огорчать мужа. Возможно из-за излишней, зачастую вредной для организма сдержанности, Полина — так звали суженную хозяина дома — слишком резко отреагировала на появление Виктора Ефимовича, который был старше неё лет на двадцать.

–Чего вы в такой ранний час, а?! - спросила она, стоя на крыльце и увидев казака, вставшего перед калиткой.

–Да так, слышал у вас остановились городские...

–Ага, у нас! Вышла гусей кормить, а они всё спят. Петька на работу ушел...А вам чего надо?! - спрашивала Полина возбужденно и с нетерпением.

–Да ты потише говори, я не глухой. Поговорить надо с Андреем Ивановичем.

–Поговорить? Ну говорите, идите и будите, а я пошла.

–Нет тогда, раз уж спят, я...- Виктор Ефимович не успел окончить фразу, как из дверей хаты вышел Андрей Иванович, услышавший голоса на улице.

–Доброе утро, - сказал он, потягиваясь.

–Доброе. Я тут с вами поговорить хотел...

–Не поверите! Я тоже, Виктор Ефимович, я тоже. Сейчас, подождите секунду, пойду приведу себя в подобающий вид! - сказал Андрей Иванович и скрылся в доме. Полина, до сих пор стоявшая рядом, приблизилась вплотную к казаку и прошептала ему на ухо.

–Поосторожнее с ним, он...Я чувствую, что он с гнильцой...

Виктор Ефимович кивнул, прищурившись. Полина же наконец вспомнила о своих намерениях и отправилась кормить гусей, сразу же окруживших её и голодно гоготавших. Куры с петухами тоже всполошились и присоединились к общему шуму-гаму, который и ознаменовал собой обыкновенное станичное утро.

Андрей Иванович вышел в футболке и джинсах, специально взятых в деревню в качестве «рабочей» одежды. В руке он держал непрозрачный пакет с неизвестным содержимым. Правда с первым же шагом гостя Новогригорьевки внутренности пакета дали о себе знать: звонко застучали стеклянные банки или бутылки со стаканами. Виктор Ефимович пропустил земляка, открывшего калитку, и пошёл вслед за ним к машине.

–Мы поговорим...Где-нибудь есть уединенное местечко? - спросил Андрей Иванович, покосившись на казака.

–Можем у меня дома или во дворе. Дети уже в школе или скоро туда пойдут. Жена не станет мешать, она женщина толковая.

–Отлично. Тогда, пожалуй, пешком, - сказал Андрей Иванович, засовывая только-что вытащенные ключи от автомобиля в карман.

И они пошли, держась на приличном, в пять-шесть шагов, расстоянии друг от друга. И ничто не могло заставить их сократить эту разницу, о которой они даже не задумывались. Она сохранялась совершенно естественным образом, существовала как константа. И ни житель деревни, ни городской обыватель не были в силах заполнить пропасть, что распростерлась между ними.

Молчали. Даже не смотрели друг на друга, упираясь глазами во что угодно, лишь бы не встретиться взглядами. Так они и дошли до дома Виктора Ефимовича. Шура трудилась в огороде и тащила копну сорванных сорняков к углу участка, где уже валялась огромная куча травы, уже пожелтевшей на палящем солнце.

–Доброе утро... - сказала Александра Федоровна, скинув с себя груз, а потом добавила, вытирая пот с лица. - Ух...Что ты будешь делать со всем этим, а?! Горб скоро на спине вырастет, ей богу.

–Да, доброе. Так, Шура, раз уж ты устала — так отдохни! Пойди в дом, а мы тут пока...Да, иди в дом, - командным тоном сказал казак, и жене не оставалось ничего, кроме как послушаться мужа.

7

Виктор Ефимович и Андрей Иванович уселись за стол, недалеко от крыльца, в тени дома и некоторое время провели в молчании. Хозяин участка несколько раз кашлянул, будто готовился наконец-то начать разговор, но ему словно не хватало воздуха для слов. В итоге Андрей Иванович прервал эти неудачные попытки казака:

–Прекрасно...Хорошо здесь, Витя, очень хорошо!

–Не жалуюсь.

–Ты чего такой зажатый? - спросил Андрей Иванович и продолжил, улыбнувшись.- Я знаю, как это исправить.

И он достал содержимое пакета, про который уже почти успел забыть. На столе теперь стояли банка с соленьями, водка, пара стаканов. В довершение ко всему, Андрей Иванович выложил колбасу, сыр и шоколад. Виктор Ефимович вопросительно посмотрел на приезжего.

–Негоже с пустыми руками приходить. Шоколад детям, у вас его здесь явно в недостатке! Да его и в городе удается иногда достать только с помощью добрых отношений с продавцами...Хотя это даже к лучшему, Сенька мой в детстве замучил этим шоколадом. Пап, купи! Ну купи, папа! Знаешь, я и не верю, что он вырос. Я тут поймал себя на мысли, что надо было здесь оставаться, в спокойном мире, а не в бесконечном потоке дел и людей, - Андрей Иванович бросил быстрый взгляд на собеседника, но тот никак не хотел поддерживать диалог и всем своим видом показывал, как ему безразличны пустые россказни. - Да, я тоже думаю, что мы как-то неправильно сидим...

Городской налил в оба стакана горячительного — себе раза в два меньше — и кивнул Виктору Ефимовичу, который с сомнением смотрел то на человека напротив, то на прозрачную жидкость. В итоге он почесал шею и откинулся на спинку стула, сложив руки в замок.

–А я все-таки выпью, потому что...На кладбище вчера был. Навеяло тоску какую-то, стыдно мне стало, и горечь во рту. Тут и мои родственники лежат, и чужие. А мало кто заботится о их могилах, ведь некому...Кого переселили, кто сам уехал. Но стыдно, нет никаких оправданий! - сказал Андрей Иванович.

Виктор Ефимович немного встрепенулся, легкий озноб охватил его и тут же отпустил.

–Ох...Я даже не представляю, что тебе пришлось пережить. Ты, как я знаю, до Берлина дошёл, верно?

–Да, - ответил казак.

–Действительно, мне и представить трудно те ужасы, которые ты видел. Отец мой в одно время успешно бежал в Америку, а когда все стихло, то лишь благодаря какому-то чуду возвратился домой. Как его только за шпиона не посчитали, ума не приложу. Мне повезло, повезло. Может, потому и не скорбел практически по погибшим двоюродным братьям, дяде и тёте, ведь война не коснулась меня, я лишь видел её грязный след: разрушенные судьбы, дороги и села. Пожалуй, ещё выпью, - Андрей Иванович подлил себе, ещё меньше, чем в первый раз, и вновь покосился на Виктора Ефимовича. - Помянем героев славных. Глядишь, совесть отпустит.

Казак долго молчал и всё-таки поднял стакан и осушил его. Зная о своём пристрастии, Виктор Ефимович постоянно пытался избегать терзавших его душу тем, но на этот раз не вышло. Теперь он прикладывал максимум усилий, чтобы не погрузиться целиком в воспоминания, прожжённые огнем войны и тяжелым молотом обрушивающиеся на его истерзанное сердце. Андрей Иванович поставил свой стакан на место полным и подлил спиртного новогригорьевскому старожилу. Тот отвернулся, странное чувство тревоги и бессилия пронзило его с головы до пят.

–Зачем ты здесь, Андрей? Говори честно, не надо мне лапшу на уши вешать.

–Я уже ответил, - сказал с долей раздражения городской и через секунду продолжил совершенно о другом. - Мне довелось недавно пообщаться с одним психологом, работающим как раз с ветеранами.

–И что же он рассказал?

–Война не заканчивается, когда пушки замолкают. Как-то так он мне ответил. Выпьем, - сказал Андрей Иванович и, когда Виктор Ефимович уже откинул голову, пропуская согревающую жижу внутрь, незаметно вылил свою порцию на траву.

***

Закуска была уже нарезана толстыми неаккуратными ломтями — нож всегда носил при себе Виктор Ефимович. Колбасу успешно съели, а сыр был наполовину уничтожен, и казак всё больше расслаблялся, отдаваясь приятному дурману. Солнце желтым пятном растеклось над головой и как будто увеличилось многократно в размерах — настолько сильно источало жар.

–… и дети перенимали эти душевные метания, а потом изрядно страдали, повзрослев и обзаведясь своими семьями! - Андрей Иванович стукнул кулаком по столу, отчего стакан его повалился на бок и едва не скатился с деревянной поверхности. - Избиения! Ссоры! Апатия! Даже самые стойкие и честные люди ломались и срывались на близких.

Виктор Ефимович с прикрытыми глазами и залившимся в поту красным дутым лицом слушал приезжего вполуха, а сознанием медленно уплывал куда-то на многие годы назад.

–Витюша! Я тут чего подумал, чтобы ты больше уделял времени детям, тебе нужно перебраться в город, квартиру я тебе отдам. А землю твою заберу себе, так уж и быть. Моему Сеньке как раз полезно будет иногда оторваться от мамкиной юбки.

–Че-чего? - раздался вялый, хриплый голос Виктора Ефимовича.

–Да того, Витя! Ты только представь, как ты со своими детьми переезжаешь в город. Перестанешь зависеть от совхоза, хотя он и так мало на что влияет, перестанешь трястись над проклятым огородом — не дай бог неурожай. Будет тебе спокойная жизнь. А надо всего-то пару бумажек оформить...

–Но как же...Как же я покину совхоз? Разве так вообще можно? И менять землю на квартиру?

–Я понимаю твои сомнения, однако ты забыл мудрейшее изречение: блат важнее наркомата. Всё пройдет гладко, не переживай по этому незначительнейшему поводу. Я возьму все на себя. Тем более давно поощряется ведение собственного независимого хозяйства, так что не переживай, отпустят тебя! - Андрей Иванович говорил максимально вежливо и мягко.

Головы начинало припекать. И Шура, полная заботы и сострадания к мужу, уставшая сидеть дома и смотреть через окно, как нагло спаивают её Витю, вылетела во двор.

–Вы совсем рехнулись?! Жара сумасшедшая, а вы тут водку хлещете!

Домой, Виктор, домой пора!

- Уйди, женщина. Тут разговор важный, - ватно и расхлябанно ответил Виктор Ефимович жене, а затем уже обратился к городскому. - Нет, как же я родные края покину, нет... Не уверен, что хочу.

–Я и вижу, бутылка почти кончилась. А ты чевойто такой трезвый? спросила Андрея Ивановича, а тот с невинным видом икнул и, привстав из-за стола, потянулся целовать Александру Федоровну в щёку. Та в ужасе отстранилась. - Нет, такой же дурак.

Шура схватила Виктора Ефимовича и повела в дом, с силой удерживая его за руку. Городской тоже стал собираться, абсолютно уверенными движениями складывая со стола весь фуршет. Какая точность движений, без дрожи и медлительности! Постановщики спектаклей и режиссеры все как один вздохнули — какого великолепного актера они упустили. Когда выдающегося «актера» окликнула Шура, тот совершенно случайным образом рухнул прям перед калиткой, словно ноги сплелись.

–Ой, да что творится-то, а?

–Да тут...Это...Зап..Запнулся, да, - Андрей Иванович указал на небольшой участок корня, который так и не выкорчевал Виктор Ефимович предыдущим утром. - Сейчас я встану! Опа. Встал.

–Ты доберешься сам?

–Конеч-ч-чно!

Александра Федоровна, бросив последний настороженный взгляд на гостя, махнула рукой. Она вошла в дом, когда Андрей Иванович закрыл калитку с обратной стороны, насвистывая въедливую мелодию. Отряхнув запыленные джинсы и протерев платком вспотевший от волнения и жара лоб, городской поплёлся усталый, но полный никому неизвестных надежд обратно к хате Петра. А в доме №1 Виктор Ефимович погружался в хаотичный, скомканный сон под звук шагов жены, спешившей на кухню смочить тряпку холодной водой и положить её на лоб мужу.

Александра Федоровна села рядом с ним на табуретку и гадала, кто такой этот Андрей Иванович и что он хотел. Однако другие заботы сбивали женщину с мысли. Взглянув на часы, она вспомнила о детях, которые вот-вот должны были вернуться со школы, а значит требовалось накрыть на стол. И Андрей Иванович вылетел из головы вместе с его специфичным поведением, внешностью и манерой говорить — надменной и немного ленивой. Однако сыновья и любимица дочка задержались на школьном стадионе, не заслужившем столь громкого названия. По большей части поле — истоптанный десятками ног грунт с зелеными клочками травы, с футбольными воротами в виде трёх железных перекладин. Мальчики играли в мяч, а Наташа наблюдала за ними со скамейки с учебником в руках. Рядом с ней лежали рюкзаки, небрежно брошенные братьями и поднятые, сложенные аккуратно сестрой. Мальчики пинали мяч, били по воротам и смеялись от казусов, возникавших регулярно. После того, как Слава неловко промахнулся мимо футбольного снаряда и едва не упал, Саша сложился пополам и долго не мог продохнуть от распирающего грудь смеха. Но братские шутки и колкости были беззлобными. И как всегда Миша с Колей принялись учить младшего, показывая, как надо бить, как правильно ставить ноги при ударе, чтобы не потерять баланс. Результат этих объяснений последовал незамедлительно: тычок ногой с носка и мяч, со свистом разрезав воздух, улетел в далекие края.

–Чур не я! - крикнул Саша и коснулся указательным пальцем кончика носа. За ним повторили Слава и Коля, а Миша, раздосадованный своей нерасторопностью, трусцой побежал к деревьям, обрамлявшим стадион со стороны центральной дороги.

Среди кустов и древесных стволов нигде не было мяча, и как бы внимательно юноша не вглядывался в затененные участки земли, он нигде не мог обнаружить белый в черный горошек шар. Миша выбрался из наслаждения с несколькими тонкими царапинами от веток на щеках и лбу. Братья с тревогой на лицах оказались рядом, а по обеспокоенным изгибам их бровей становилось ясно, что они тоже тщетно пытались отыскать потерянное. Почесывая затылки, принялись они обсуждать, что же им делать, заранее понимая, чем грозит их общая оплошность. Никто и не собирался обвинять Славу в чересчур мощном ударе, беду разделяли все в равной степени. Но тут, продираясь сквозь кусты, пополняя багаж ребят все новыми ругательствами, вышел на стадион Арсений, держа мяч над головой.

–Это ваше?

–Ой, да. Спасибо! - ответил Коля и сделал пару шагов навстречу Арсению, но тот вытянул руку ладонью вперед.

–Стоп! Эта фигня угодила в меня, а вы теперь наивно рассчитываете получить фигню назад? Блин, чему только этих детей учат...

–Извини, конечно, но мы же не специально. Верни мяч, пожалуйста, - включился в диалог Миша.

–Что за, блин, неуважение? Что за «извини» и «верни», когда правильно «извините» и «верните»?! - напыщенно и с должным высокомерием спросил Арсений, вытянув губы в трубочку и задрав подбородок вверх. Вас, мальцов, здесь не учат этикету, я не пойму? Я старше тебя лет на шесть, а то и семь, паренёк.

Саша со Славой переглянулись с трудом удерживая уголки губ в ровном положении. Надменность студента их забавляла. Старший из братьев смотрел на Арсения, стоящего чуть ли не на цыпочках, чтобы казаться больше, сверху вниз . Арсений попытался расправить узенькие плечи, но не справился, и ему стало стыдно до тошноты.

–Ну...Извините. И верните. Пожалуйста, мы в вас не целились.

–Ну уж нет! Да и тем более...Думаю вам все равно негде будет играть рано или поздно, - глаза Арсения злобно блеснули, а выражение его лица не сулило ничего хорошего ребятам.

Студент пошёл вдоль стадиона, вслед за ним - братья, продолжавшие упрашивать городского о возвращении мяча. Тот их и не слушал, шёл волнистой, искусственной походкой, имитирующей движения персонажей комедийных фильмов, и в то же время напевал что-то на английском языке. На самом деле он повторял одну строчку с разной интонацией, правда звучание оставляло желать лучшего.

–Don't stop 'til you get enough...don't stop 'til you get enough! У-у-у..О!..А!...Touch me! - Арсений готов был отплясывать но, к огромному облегчению окружающих, не стал.

–Он очень странный. И довольный. И что это значит: вам негде будет играть? - спросил Саша у Коли и Миши, но те пожали плечами, не отрывая глаз от приезжего. Даже Наташа прекратила читать и обратила внимание на Арсения, продолжавшего витиевато шагать по пыльной земле.

–А что вы поёте? - спросил Слава, не поспевающий за широченными шагами старших.

–Как что? Вы...Ах да! Хотя не может такого быть, чтобы вы не знали..Вы же в курсе? - спросил Арсений, обращаясь к Коле и Мише. Те отрицательно покачали головами, отчего студент ошеломленно вытаращил глаза. - Это же Майкл Джексон! Как вы...Не может такого быть! У него же альбом не так давно вышел! Куда я попал...Ну ничего, ничего...

Ребята остались стоять на месте, а Арсений отошел от них, ссутулившись и разговаривая с самим собой. Невозможно было различить, о чем он рассуждает, кроме отдельных, ничего не проясняющих фраз.

–Они....Скоро отец наведёт порядок....В городе спокойнее....А отец же им хотел квартиру....

Вдруг он взбодрился, вновь выпрямился и с жаром воскликнул.

–Я знаю, что вам нужно, да! Вы наверняка никогда и не бывали в городе, так?

–Были пару раз. Тесно у вас и все угрюмые.

–Ой, да вы не в тех местах бродили. Да и первое впечатление обманчиво. Вам обязательно надо жить там, тогда вы почувствуете, какого это — получать от жизни всё! У моего папы как раз квартира на примете есть, знаете ли... Он вашему отцу её отдаст, но в обмен на кусок земли.

–Чего?! - спросил с толикой возмущения Миша.

–Тише, тише. Это очень, блин, выгодно. Вы сразу прикоснетесь к цивилизации. Начнете одеваться по последнему писку моды, слушать музыку, которую слушают ваши ровесники, вы прекратите быть изгоями! Братья сохраняли молчание и с опасливым интересом смотрели на Арсения. Но тут, словно из ниоткуда, появилась Наташа и громким, поставленным голосом заявила:

–Хватит тут. Отдайте, пожалуйста, наш мяч и мы пойдем домой, нас ждут.

–Нет, я оставлю его себе как залог того, что вы намекнете своему папе о квартире и о возможном переезде, хорошо? - студент опять важно выпрямился и вытянул губы, надув щёки, как маленький ребенок, пытающийся изобразить взрослого.

8

Дети вернулись домой, уставшие после игры. Стол был уже накрыт для них, Шура вместе с Наташей разными способами угождала любимым мальчикам. Виктор Ефимович спал как убитый, и лишь мерно вздымавшаяся грудь и здоровый цвет кожи отличали его от мертвеца. Миша рассказал о случившемся на стадионе маме, но умолчал о предложении Арсения. Шура качнула головой в сторону спящего.

–Ему потом скажите.

Миша разочарованно поджал губы. Пообедали ребята плотно, и мать, удостоверившаяся в том, что сыновья сыты и довольны, вышла работать в огород. Наташа занялась вышиванием. В доме была машинка для шитья, за которую пришлось пару лет назад отдать приличную сумму, но оно того стоило. Одежду делали прямо дома за несколько часов работы. Да, штаны и рубашки выходили грубые, но со временем качество их повышалось.

Коля сел напротив Наташи и смотрел, как та строчит ткань под звуки стоящего на тумбочке телевизора — а там новости про Афганистан и войну. А мальчик, следивший за мастерскими движениями рук сестры, все сидел, печальный и вдумчивый, закусив нижнюю губу. Вдруг он спросил :

–Тебе не надоело?

–Что именно?

–Шить, работать, жить здесь..?

–Что это с тобой?

–Ничего, - сказал Коля и тяжело вздохнул.

Тут из зала донесся крик Александры Федоровны, и началась пугающая суматоха. Дети вскочили со своих мест и вбежали в комнату.

Виктор Ефимович сидел на полу и ртом хватал воздух , схватившись одной рукой за искаженное ужасом лицо, а другой держал за руку Шуру. Она морщилась от боли — так сильно в неё вцепился муж. Костяшки пальцев на его руке побелели. На лбу казака блестела испарина, Слава с Сашей стояли перед ним на коленках, а он смотрел сквозь них куда-то вдаль невидящими глазами. Коля с Наташей тревожно взглянули друг на друга, после чего девочка побежала на кухню и налила в здоровую отцовскую кружку воды. Мальчик же присоединился к братьям, что пытались привести отца в чувства. В дом вошёл Миша. В коридоре он едва не столкнулся с сестрой, несшую кружку, наполненную до краёв, с превеликой осторожностью, как хрустальную хрупкую вазу. Миша, взглянув на толпу перед Виктором Ефимовичем, сразу догадался, в чём дело, но не смог сдвинуться с места и так остался стоять в коридоре, прислонившись к стене. Слава, пододвинувшись ближе к папе, попытался взглянуть в его глаза, но не выдержал и отвёл взгляд в сторону. Глаза были пустыми и одновременно переполненными, из них сочилась смертная тоска на пару с ужасом, высасывающим душу, превращающуюся в завядший, рассыпающийся цветок. Беззвучный крик стучался сквозь роговицу, просился наружу. Виктор Ефимович моргнул, на мгновение показалось, что он пришёл в себя. Попытался встать, но ноги не слушались. Он не знал, что он делает на полу, кто те люди, что окружили его. В ушах гудело, рубашка прилипла к телу, внутри, в области живота, неприятно щекотало. «Пап?» раздался знакомый голос. Виктор Ефимович ещё раз моргнул, показывая, что он слушает. «Что с тобой?» - раздался более тонкий голосок откуда-то слева. Виктор Ефимович поморщился, нахмурился. А вправду, что с ним? Холодок пробежал по спине, во рту пересохло. Дикий хоровод из воспоминаний вскружил ему голову, казак ещё сильнее сжал руку жены, а та с волнением смотрела на мужа. Тот будто бы погрузился в беспокойный транс, делая судорожные вздохи. Саша со Славой почти одновременно, дрожащими голосками воскликнули: «Пап!».

***

Трое разведчиков двигались сквозь густой лес в сторону близлежащей деревни. Держались на расстоянии друг от друга, но при этом не терялись, постоянно координировались в нужном направлении. Уставшие после долгого перехода, они решили передохнуть в небольшой низине, со всех сторон окруженной высокими ветвистыми кустами. Виктор Ефимович открыл флягу и отхлебнул немного. Затем приложил ладонь к горлышку, обмакнул небольшой пятачок водой и растер влагу по лицу. Товарищи проделали то же самое. Рядом нашелся пенёк, на котором удобно расположился казак, опередив соратников.

–Ну ты и жук! - сказал вполголоса Алеша Сорокин.

–Весь в тебя, - так же негромко ответил молодой казак и вытянул ноющие ноги. - Я освобожу попозже. - Паша, ты чего делаешь?

Третий разведчик отломал небольшую ветку, отсёк ножом мелкие прутья и начал обмахиваться самодельным веером.

–Жарко. И комары, собаки, хуже фрицев.

Виктор Ефимович кивнул и как раз прихлопнул москита, присевшего сзади на шею. Кроме того в глаза, и в нос, и в уши лезла мошка, кружила вокруг неприкрытых лиц молодых солдат, заставляя их щурить глаза и опускать головы вниз. Но им приходилось легче многих, ведь на Дону в конце весны и начале лета нельзя и шагу ступить, чтобы не взбудоражить огромный рой противных насекомых. С самого детства юноши ходили на рыбалку и часами сидели без движений, ожидая клева, а в это время их незащищенные одеждой части тела пухли от укусов.

–Сколько нам ещё идти? - спросил Сорокин, натирая тряпкой пистолет, который и так блестел от чистоты.

–Часов шесть, может меньше, - ответил Паша, доставший из сумки записную книжку и карандаш.

–Дела... - протянул Виктор Ефимович и замолк.

Он никогда не отличался многословностью, любил помолчать в приятной компании. Для себя молодой казак подметил очень важную вещь: дружить лучше с теми, с кем можешь продуктивно провести время в тишине. Так и было. Солдаты отдыхали, каждый занимался своим делом и при этом чувствовал себя защищенным. Никто из них не озирался обеспокоенно по сторонам, хотя на самом деле следовало бы. Но каждый знал, что товарищ прикроет, товарищ предупредит. Тем более знакомы юноши были с детства, сдружились быстро, несмотря на различные характеры и происхождение.

Паша усиленно грыз карандаш, прожигая взглядом дырку в листе бумаги. Его от природы тонкие губы превратились в нитки, так он их сжимал от внутреннего напряжения. Алеша почесал подбородок, с интересом наблюдая за Пашей, к которому Сорокин попытался в итоге подкрасться, но под ногой неожиданно громко хрустнула ветка.

–Ты чего так пугаешь, господи?! - взревел Паша, вскочивший с земли одним удалым прыжком.

–Не ори ты, тише...Чего делаете, товарищ Угрюмов?

–Пишу...Писал, пока один дурак не напугал! Дай отдышаться...Чего тебе?

–Что делаешь? - спросил ещё раз Сорокин, пытаясь заглянуть в исписанные листы товарища.

Паша, смущаясь и краснея, сложил все свои вещи обратно в сумку, пропихивая их как можно глубже. Виктор Ефимович не наблюдал за происходящим, лишь прислушивался и в то же время листал фотокарточку, которую ему подарили перед уходом на фронт. Наполовину незаполненная, она все равно дарила простую радость видеть близких друзей и семью. Казак поднял взор к небу, после чего, недовольно вздохнув, сказал:

–Наверное, стоит здесь переночевать. Тучи собираются, не хотелось бы под дождь попасть в дороге.

–Так точно, - в шуточной манере ответил Алеша. На самом деле Виктор Ефимович был настоящим лидером троицы, направлял товарищей, поддерживал необходимую атмосферу в коллективе. То проявлялось с ранних лет, когда нужно было решить, во что поиграть и куда пойти. Более того именно Виктор разделял Алешу и Пашу, когда ожесточенный спор между этой парочкой переходил в драку. А такое случалось частенько и инициатором потасовки практически всегда становился Лешка Сорокин. С самого детства чрезвычайно энергичный задира, смышленый, но нетерпеливый до крайности. Подобная черта омрачала впечатление об этом пареньке. Пускай и хулиган, пускай и дерзкий местами, он умел быть обаятельным, с легкостью завлекал людей безграничным энтузиазмом, бьющим из него ключом. Однако нетерпеливость...

–Так что у тебя там, Паша? Мы же не кусаемся, ответь!

–Да ничего...Неважно.

–В каком это смысле неважно? Мы же друзья, поделись с нами! - не унимался Сорокин.

–Нет, нет и нет. Это личное, не хочу я никому показывать, отстань, отрезал Паша. Для него несвойственной была резкость, он всегда отличался мягкостью и робостью. Но общение с Лешей закаляло Угрюмова и заодно делало его все более и более молчаливым, погруженным в себя.

–Ну и ладно, - протянул Алеша изменившимся тоном, закатив глаза.

И вроде бы он потерял интерес к тому, что скрывает в себе записная книжка, и пошёл собирать палки для костра, но, притащив здоровую кипу хвороста, за которой его то толком не было видно, вернулся к начатой теме.

–Нет, ты все-таки объясни! - вспылил вдруг Сорокин, швырнув палки себе под ноги. - Ты что, мне или Витьку не доверяешь? Мы не достойны узнать, что ты скрываешь? А может ты, - Леша водил глазами из стороны в сторону в попытках найти вылетевшую из головы мысль. - Вдруг ты вообще...Предательские заметки строчишь, а?

Угрюмов, вытаскивавший из сумки котелок, застыл, до конца не выпрямившись. Он медленно повернул голову в сторону Сорокина, а тот пытался скрыть лицо за ладонью, как будто он увидел что-то непристойное и пошлое. Паша поправил воротник гимнастерки, а потом расстегнул несколько верхних пуговиц — его распирало от возмещения, не хватало воздуха. Затем он отхлебнул смачно из фляги, вытер стекающую с подбородка воду своей огромной, в какой-то мере не пропорциональной к размерам тела рукой. Сделал это Угрюмов с максимальной злобой, потому что отчетливо было слышно трение кожи о щетину на расстоянии около десяти-пятнадцати шагов. Тут даже ничего не страшащийся, излишнее самоуверенный Алеша попятился, покачивая указательным пальцем из стороны в сторону.

–Не надо, Паша, не надо. Сглупил я, ты меня знаешь. Я не это имел в виду. Ой, да хватит тебе, ты же всегда такой добродушный! - сказал Сорокин и нервно хихикнул.

Угрюмов не ответил. Его грудь тяжело вздымалась, кулаки то сжимались, то разжимались. Тут слово вставил Виктор Ефимович.

–Успокойся, Паша. На то Алеша и балабол, чтобы не следить языком. Ты же его знаешь. Если бы его били после каждой дурацкой фразы, то мы бы дружили с отбивной, - казак улыбнулся и, поднявшись, положил руку на плечо рассердившемуся товарищу. Тот подтянул штаны за ремень, обтер вспотевшие ладони об рукава, гневно сопя. Где-то вдали молния разрезала пространство ослепительным блеском, через секунду прогремел гром. Пока не полил дождь, разведчики успели развести костер и разогреть себе мясных консервов. Бойкий Сорокин продолжал трусливо коситься на игнорирующего его Угрюмова, прокручивая в голове разные варианты извинений. В итоге он остановился на самом действенном, как ему показалось. Из закромов — из одного подсумка — Алеша достал ещё одну флягу, завернутую в белоснежную ткань, чтобы никто ничего не заподозрил. Открутив крышку, Сорокин понюхал содержимое фляги и с довольным видом протянул её Паше. Тот тоже принюхался и сразу одернул голову, после чего по телу его пробежала дрожь. Паша протянул флягу Виктору Ефимовичу, покачавшему головой. Алешка с грустным видом вновь бережно обернул сосуд и положил его обратно. Спустя некоторое время и пары забавных фронтовых анекдотов солдаты, не зная чем себя занять, разошлись по палаткам, предварительно составив небольшое расписание дежурств.

Казак лежал в палатке, уткнувшись взглядом в брезентовый потолок, по которому стучали капли дождя . Сквозь этот водный марш были слышны звуки далекого боя, глухим эхом доносившиеся до разведчика. Залпы артиллерии и гром танков заполняли ночную тишину, не давали заснуть, несмотря на отдаленность происходящего сражения. Разведчик крутил указательный палец левой руки, ворочался, никак не находя удобной позы. И даже завернувшись посильнее в шинель, используемую как одеяло, Виктор Ефимович не смог выкинуть из головы цепкий грохот войны. Когда дождь стих, казак выбрался из палатки подышать воздухом. Он не удивился, увидев Алешу и Пашу, вытащивших ноги, в армейских штанах и черных кожаных сапогах, на воздух и поглядывающих на хмурое небо. Темно-серые облака несколько раз вспыхнули огнем и вновь потухли.

–Самолёты, - тихо произнёс Угрюмов, шмыгнув носом.

Бесчисленные стволы деревьев и раскидистые кроны мешали определить, где же и на каком расстоянии проходит бой, лишь сторону. Разведчики почти всю ночь провели в тишине, обменявшись всего парой фраз, и внутренне переживали не видимый для них бой. Сердца их тяготились молчаливым бесцельным ожиданием сферического чуда или, наоборот, норовили выпорхнуть, ведь возможно именно тогда советские войска гнали фашистов с родной земли. Однако светлые представления о творящемся за километры от леса кровопролитии сменялись более реалистичными: что никто никого не гонит, что обычные молодые парни валяются в грязи, словно куклы, что по ним топчутся и свои, и чужие, плюющиеся в бездыханные тела. Война давит романтиков, ломает реалистов. Но лишь здесь, из круговорота смертей и убийств, на почве из трупов, вырастает цветок высших человеческих качеств. Только не об этом думали трое разведчиков, скрестивших пальцы за победу своих соотечественников. Вскоре шум сражения стих, исход — неизвестен, но разведчики, полные надежд на успех бойцов красной армии, легли спать. Утро выдалось тяжелым. Невыспавшиеся солдаты с закрывающимися глазами собирали палатки и уничтожали следы своего пребывания. Виктор Ефимович несколько раз перепроверял, не оставили ли они чего. И не зря! Записная книжка Угрюмова, прикрытая листвой, как раз была пропущена сонными разведчиками. Да и сам казак нашёл её случайно — просто наступил на неё.

–Спасибо, Витя! Как же я ... - поблагодарил Паша Виктор Ефимовича.

Но ловкий, хитрый Сорокин схватил книжку первым.

–Так, теперь прочтём! - воскликнул он, с видом проказника поглаживая кожаную обложку.

Паша стоял как вкопанный, ожидая, что же предпримет товарищ. Тот, недолго думая, открыл последнюю страницу и, театрально прокашлявшись, начал читать написанное вслух.

–Идем мы в бой, и бойкий шаг отзывается в сердцах, и знаем мы, что дрогнет враг — не бывать нам в кандалах.. . - по мере чтения ехидный настрой Сорокина исчезал, улыбка поблекла, а в зрачках потух злодейский огонёк. - И рота за ротой тонет в крови, из подвига их рождается жизнь. Дети поймут, а внуки простят отцов и дедов, что не вернулись назад. Это стихи...

Голос Алеши в конце дрогнул. Парень стыдливо сжался и, не поднимая глаз, протянул книжку Угрюмову, выдернувшему её из рук задиры.

–Хорошее стихотворение, - похвалил Виктор Ефимович товарища, пытавшегося как можно скорее отправиться в путь, чтобы не обсуждать своё творчество.

Пошли дальше часов в семь утра, поёживаясь от холода. Вдали пробежал кабан, над головой шумели вороны. Сырая листва прилипала к сапогам, лесная подстилка оставалась на подошвах, а на обнаженной сырой земле извивались повыползавшие бледно-розовые черви, жуки и прочая гадость. Лес пронизывала безмятежность, он поражал своей простой красотой и невозмутимостью — рядом гремит война, а он цветёт жизнью. Разведчики пересекли по бревну, сваленному бобрами, речушку, замутненную грязью, стекшей в воду после ночного ливня.

Через несколько ничем не примечательных часов спокойной ходьбы троица вышла на опушку леса, перед ними раскинулись цветущие луга и пахотные земли. Разведчики пригнулись и под прикрытием кустов начали осматриваться. Сквозь линзы бинокля Сорокин увидел деревню в нескольких километрах от них, однако странный дым, исходивший от неё, не понравился Алеше. К деревне вела обычная сельская дорога с огромными колеями, естественно непригодная для передвижения крупного транспорта. После дождя она пришла в полную негодность: огромные лужи, месиво из грязи, пучков травы и коровьих лепешек препятствовали передвижению по ней. Вдали Сорокин также увидел несколько сбитых в кучу брошенных повозок.

–Деревню же должны были эвакуировать, верно? - спросил Виктор Ефимович.

–Да, но, видимо, что-то пошло не так, - проговорил своим глухим голосом весь напрягшийся Угрюмов. - Здесь несколько вариантов: либо жители бросили телеги и пошли пешком, либо они так и не покинули деревню.

–Надеюсь на первое, но видишь ли, из двух возможных событий всегда случается худшее. Я не вижу, - Сорокин постучал пальцем по биноклю,- следов на дороге или притоптанной травы дальше в поле. Никто не ушёл, а бой то не так далеко был! Им надо было бы поторопиться! Чего сидим? Вперёд! - сказал, проглатывая концы слов, Алёша и вскочил на месте.

–Хорошо, но не лети вперед паровоза, - сказал Виктор Ефимович и тоже поднялся.

Группа двинулась параллельно дороге в сторону деревни сквозь стебли ковыля и типчака. Теперь передвигались гораздо быстрее, чуть подогнув колени, делали небольшие остановки, чтобы оценить обстановку, но ничто не указывало на присутствие врага. Возможно, их телодвижения были топорными и неумелыми, но что с них взять — они даже не входили официально в состав красной армии, а причислены были в местный партизанский отряд. Недостаток подготовки, выучки и дисциплины мешали молодым партизанам, однако они с гордостью называли себя солдатами. Угрюмов, пускай и стукнуло ему двадцать лет, по состоянию здоровья был демобилизован, а Виктор Ефимович и Сорокин должны были поступить на официальную службу только через год, но они бы с радостью «заплатили» комиссии, чтобы их приняли. Это желание диктовалось и стремлением помочь родине в трудный час, и чисто мальчишеской установкой: они пойдут служить, а я чем хуже!

Чем дальше пробирались разведчики, тем сильнее тревожились. Со стороны деревни доносился запах гари, усиливающийся с каждым шагом, а поле впереди все было истоптано, словно по нему пробежался табун лошадей. Так и было — Виктор Ефимович наткнулся на хорошо отпечатавшийся след копыта. Казак не знал, радоваться ли ему или нет. На секунду он подумал, что другие представители благородного воинского сословия собрались вместе и сорганизовались в боеспособный мобильный отряд, но обострившаяся подозрительность подсказывала, что добра лучше не ждать.

Партизаны достаточно приблизились к покинутым повозкам, всего их было штук восемь. Часть из них пустовала, некоторые были разгружены наполовину, а часть содержимого валялась в грязи: детские игрушки, иконы, безделушки, одежда, матрасы. Разведчиков, прижавшихся к земле, осенила одна и та же мысль, но озвучил её самый болтливый.

–Похоже на разграбление, - сказал Сорокин, тяжело вздохнув.

Ему никто не ответил, лишь Виктор Ефимович кивком головы указал направление, в котором надо было троице ползти. Угрюмов хлопнул товарища по спине и указал пальцем на одну из повозок. Ничего сначала не поняв, казак пригляделся и обнаружил: из-под транспорта торчала рука, которая даже пошевелилась. Ещё раз повнимательнее осмотревшись, Виктор Ефимович, приказав товарищам ждать, пополз к повозке. Отпихивая локтями разный хлам и, как ледокол, пробиваясь грудью сквозь густую маслянистую грязь, разведчик добрался до цели. Рука принадлежала старичку. Он едва дышал, усы над верхней губой окрасились кровью, стекавшей со лба и переломанного носа, рубашка на нем была порвана, а обувь с него стащили, оставив умирать босиком. Дед приоткрыл отекшие глаза, под одним из которых набухала ссадина, и попытался сказать хоть слово, но из рта вырвался только свист и отталкивающий хлюпающий звук. Вытащив раненого из-под телеги, Виктор Ефимович осмотрел его на предмет более серьёзных увечий, кроме синяков и порезов ничего не нашёл. После казак приподнял безвольно болтающуюся голову старика над землей и дал отхлебнуть из фляги, но вместо того, чтобы сделать глоток, дед выплюнул воду и громко с надрывом закашлял.

–Потише, ну что же ты, тише, - попросил Виктор Ефимович, гадая про себя, услышали ли враги старика, который ещё раз отпил из фляги, прополоскав рот от крови.

–Чёрт...Зубы последние повыбивали ироды... - с длительными паузами сказал старик, тыкая языком в пустующие ячейки в деснах.

–Кто? - спросил разведчик, не забывая поглядывать то на товарищей, наблюдавших за окрестностями, то на деревню.

–Коневоды проклятые! Ещё это дождь, черт бы его побрал. Уже погрузили детишек, мужики подготовили обоз, никто не сомневался в успехе нашей эвакуации. Плюс роту солдат прислали проследить за сим действием. И дождь все испоганил! Мы даже выехать потом не смогли. Постарались, конечно, чуть ли не на руках протащить телеги, но всё напрасно. И тут с той стороны, - дед попытался указать рукой на поле за спиной Виктор Ефимовича, но не смог. - Оттуда...Дай отдышусь нем...ного.

Старичок захрапел. После перенесенных испытаний, бессонной тяжкой ночи и пережитого стресса организм его только сейчас нашел минутку расслабиться, но казак хотел знать продолжение истории и грубоватыми пощечинами разбудил рассказчика.

–Да чего ты так бьёшь то? Силы нема! Да...На чем я остановился...Оттуда прискакали на лошадях грабители. Мы подумали, что это казачки местные, ан нет! Губители наши! Пока командир присланной роты разбирался свои это или чужие, разговаривая с лжеатаманом, кони влетели в колонну с другой стороны. Они обскакали деревню и таким образом вышли во фланг...Часть солдат убили или ранили на месте, а остальных — в плен! А с нас то деревенских что взять... Мужики даже сделать ничего и не пытались — хуже было бы. Некоторые трусы попытались сбежать, но всех поймали, а я пытался за девчушку заступиться...Но что я мог поделать? По голове дали, ногами, пока я валялся в беспамятстве, добавили, сапоги стащили и оставили подыхать как подзаборного пса. Под тележку вот залез от жары спрятаться.

–Стой, а это немцы были? Откуда у них кони? Я о таком не слышал...Если только украинские скакуны, но...- рассуждал вслух Виктор Ефимович, но его прервал старик.

–Нет, не немцы. Русские и украинцы, вроде ещё белорусы, а может ошибся. Предатели. Я слыхал, как их начальник с нашим ротным говаривал на чистейшем русском языке. С говором своеобразным, видимо, настоящий казак. У него даже шашка имелась, но не боевая, скорей наградная. Награда за предательство. Ему наградой смерть будет! - сказал стиснувший от злобы зубы старик, ударив кулаком по земле. Виктор Ефимович опешил. Он не ожидал, что казаки способны на такую подлость, свинство. Предательство! Но нужно было увести деда в безопасное место, обработать ему раны и оставить отдыхать и набираться сил., а потом уже...

–Вы сможете идти?

–Как будто есть выбор! - ответил старик, с протяжным вздохом поднимаясь с помощью разведчика на ноги.

Немного пошатываясь, мужик сделал первый шаг, а затем второй, после чего постоял и снова пошёл вперёд. На помощь поспешил Паша, подхватив деда под правую руку (Виктор Ефимович поддерживал под левую), так дело продвигалось куда быстрее и скоро все, включая Сорокина, отошли обратно к опушке леса, оставшись никем не замеченными. Виктор Ефимович пересказал историю старика, с горечью в голосе поведав о перебежчиках-казаках. Причем молодой партизан так сильно переживал внутри себя этот позорный момент в истории целого военного сословия, что голос его в конце дрогнул. Возмущенный Алеша, даже не пытавшийся скрыть эмоции и подумать о дальнейшем плане действий, тут же предложил, яростно жестикулируя, наказать перебежчиков. Угрюмов, предпочитавший хранить молчание, неожиданно согласился с Сорокиным, несколько раз кивнув для подтверждения слов головой. Виктор Ефимович впервые за долгое время потерял опору, почувствовал себя потерянным. Хорошо, что Сан Саныч, так представился дед, ответил требующим справедливости разведчикам емкой фразой: «Успокойтесь».

–Я не меньше вашего хочу освободить несчастных, но вы, как я понял, разведчики, вы не должны лезть в пекло, глупо подставляясь. Вы — глаза и уши армии, так что не глупите, молодые люди.

–А что нам делать? Просто наблюдать за тем, как ЭТИ издеваются над нашим советским народом? Как ЭТИ будут пить, есть, кутить, разорять нашу землю? А дождавшись частей вермахта, они оседлают коней и пойдут грабить следующую деревню, убивать стариков, женщин, детей! Вы хотите беспомощно наблюдать за чумной волной, не пытаясь истребить крыс, что её распространяют?! Я вот не хочу, чтобы ЭТИ.., - у Сорокина не хватало дыхания, а потому он просто закрыл рот, бешено глядя на окружающих.

Виктор Ефимович составлял план в своей голове, но постоянно сбивался на ровном месте и переписывал порядок действий заново. Он никак не отреагировал на эмоциональные выкрики Алеши, а тот не желал мириться с таким безразличным отношением к собственной персоне. Он грубо схватил казака за рукава и потянул на себя, но тот с легкостью вырвался и удивленно, словно на нелепого ребенка-проказника, посмотрел на Сорокина.

–Пошли, чего сидеть, Вить! Идем! Помоги, Пашка.

–Идем, Витя, - буркнул Угрюмов, голос его звучал более глухо и нечетко, чем обычно.

–Куда вы ломитесь, дураки? - спросил негодовавший Виктор Ефимович.

–Мы дураки, конечно...Да только храбрые! - пристукнув ногой, ответил Сорокин под едкий смешок Сан Саныча, забавлявшегося речами юных партизан.

–Да толку от твоей храбрости! - воскликнул Виктор Ефимович, но уже в спину Алеши, рвущегося в бой. Сделав несколько длинных, похожих на прыжки шагов, Сорокин остановился, Угрюмов тоже.

–Скажи честно...Ты же своих покрываешь, да? Не думал, что ты трус, громко и надменно отчитал своего товарища Алеша, не желая даже повернуться к тому лицом.

Виктор Ефимович стоял обескураженный и возмущенный. Его рука будто бы дернулась за пистолетом, но он сдержал это неоправданно глупое движение. Старик, во время спора поглаживавший усы для успокоения, обратился к Угрюмову.

–Послушай, сынок, успокой ты друга своего. Горячая голова его вас обоих погубит.

В ответ Паша почесал затылок, так и не решившись пойти против Сорокина, к которому, несмотря на взбалмошность его и эмоциональность, привязался и которого хорошо понимал.

–Я тоже не люблю предателей, - коротко ответил Угрюмов.

9

Сан Саныч, оставшийся в одиночестве, долго смотрел на уходящих вдаль партизан. На Виктора Ефимовича, что последовал за товарищами, не пожелав оставить их. Старик, сделав себе обмотки на ноги вместо обуви, сидел с гложущим его чувством близившейся неотвратимой угрозы. Подул ветер, ветви деревьев скрипуче повиновались теплым порывам воздуха. Птицы с недовольными криками взлетели с насиженных мест. Муравей, быстро перебирая шестью лапками, заполз на руку Сан Саныча, впавшего в старческие раздумья. Щекотно. Дед приблизил руку к себе и увидел кружащееся и ничего не понимающее насекомое, жаждавшее проникнуть под рукав рубашки. «Вот куда вы все спешите, а?» - подумал Сан Саныч, бережно взявший муравья за брюшко и опустивший его на землю, предварительно понаблюдав за тем, как букашка забавно двигает жвалами. Взгляд старика вновь обратился к почти скрывшимся из виду разведчикам.

Они подобрались к деревне, из которой как раз в этот момент выехал патруль из пяти человек на гнедых лошадях. Предатели о чем-то оживленно переговаривались, некоторые курили наверняка сворованный табак, а другие ели, жадно набивая щёки. Разодеты были наездники действительно по-казачьи: кубанки с красными звездами (иронично) и синими и красными макушками — на головах, шаровары, на ноги натянуты сапоги, на теле — рубахи, похожие на бешметы, таких же небесных и алых цветов.

–Как будто с Кубани, - протянул Виктор Ефимович, разглядывая в бинокль одежды противников.

–И что нам это дает?

–Что они хотя бы не донские, - с тенью улыбки произнес Виктор. Он убрал бинокль, ощупал нашитые на воротник гимнастерки кавалерийские петлицы, отличавшие его от большинства разведчиков, и с облегченным сердцем последовал за Сорокиным, спрятавшимся за одним из домов.

–Ты куда побежал? - спросил казак с явным упрёком в голосе. Алеша безразлично пожал плечами.

Разведчики плавно продвигались вдоль деревянных стен, пригибаясь перед окнами, чтобы избежать случайного обнаружения. Первым делом они пытались выискать глазами хоть какие-то подсказки о том, где держат пленных. Угрюмов, всегда отличавшийся наблюдательностью и усидчивостью, указал пальцем на невысокую церквушку, которая все равно превосходила размерами все дома в деревне. Логичным было и предположение Паши, что именно туда, как скот, загнали местных жителей и солдат. Сорокин устало прикрыл глаза, тихо прошептав: « Как я сам не догадался». Но церковь находилась в отдалении, потому напрямик до неё нельзя было добраться — только в обход. Партизаны огибали деревню, перебираясь с одного скотного двора на другой, ловко преодолевая заборы и прочие препятствия. В один момент разведчики перепугались, когда из-за небольшого бугра появился патрульный отряд. Хорошо, что Угрюмов быстро среагировал на внезапную угрозу и затащил товарищей в открытый, полуразвалившийся сарай. Когда кавалеристы скрылись в березовой роще, партизаны покинули временное убежище. Но на этом неприятные сюрпризы не кончились. Проникая на очередной двор, по которому шныряли куры и громогласные гуси, Виктор Ефимович услышал доносившийся из дома шум и, подав знак Алеше и Паше лечь на землю, скрылся за огромной емкостью, полностью засыпанной влажным после дождя зерном. «Не успели убрать» - подумал Виктор Ефимович. Выглянув за угол металлической, не успевшей сильно нагреться коробки, он подал знак товарищам, что те могут спокойно перелезать плетеный забор.

–Вить..прости за труса, - вдруг извинился, почесывая затылок, Сорокин, севший рядом. Лицо его осунулось, как будто бы постарело, а глаза наполнились всепоглощающей тоской.

–Чего? Господи, нашел время извиняться, - ответил казак, несколько испугавшийся такому поведению друга. Виктор Ефимович посмотрел вопросительно на Пашу, но тот пожал плечами.

Шум из дома усиливался: смешались голоса, звон бьющегося стекла и грохот деревянной мебели, будто кто-то перевернул стол несколько раз подряд. К тому же птичьи крики и похрюкивание перепуганных поросят из свинарника в другой части двора перемешались со звуками разбоя, довершая оглушительную картину. Двое казаков вывалились из здания, роняя на ходу награбленное. На нетвердых ногах и заплетающимися от выпивки и постоянной болтовни языками они пытались утащить как можно больше ценностей. Один из мародеров чуть не упал из-за подвернувшегося под ноги гуся, которого грабитель не пожелал оставить безнаказанным. Второй двинулся в сторону центральной площади деревни, горланя песню. Оставшийся казачок, носившийся некоторое время по двору за птицей, приблизился к резервуару с зерном. Разведчики напряглись, а казачок все перебирал ватными ногами, схватившись за голову — все у него поплыло перед глазами. Он оперся на железную стенку емкости, пытаясь удержать равновесие. Партизаны слышали его сиплое дыхание, и нервы Сорокина, без того никчемные, сдали. Он внезапно вылетел на противника с ножом и несколькими точными ударами под ребра прикончил пьяного казачка.

–Ты чего сделал? А если его пойдут искать? - Виктор Ефимович шипел от злобы, схватив окровавленный труп под руки и потащив его в свинарник.

–А что? - начал было спорить Алеша, но Угрюмов утащил нетерпеливого обратно в укрытие.

Виктор Ефимович торопился, почти бежал с нагрузкой в виде обмякшего тела. Убитый был успешно спрятан среди навоза и нечистоплотных животных. Обыскав труп, Виктор Ефимович нашел табакерку, окаймленную золоченным сплавом, с выцарапанными на гладкой поверхности буквами, гласившими: «Собственность Геши Швабрина». Наверняка наворованная собственность...

10

Угрюмов сверлил тяжелым взором дорогу сквозь запачканное окно с прогнившей рамой. Сорокин коротал время за неосознанным подергиванием нижней губы, а Виктор Ефимович — за мозговым штурмом.

Партизаны разместились на отдалении от церкви в зашарпанной и давно заброшенной лачуге, полностью отсыревшей и пустовавшей не один год. В неё не заходили во время всеобщего погрома — двери были заперты, а на пыльном полу не отпечатались следы сапог — а значит вряд ли кто захотел бы её посетить просто так. Разведчики несколько часов как вели наблюдение и кое-что выяснили: пленных действительно, судя по постоянной охране в несколько человек, держали в церквушке; противники же заняли недавно построенную школу, а небольшой патруль все время кружил вокруг деревушки. Предатели расхаживали по захваченному селу свободно, без страха, продолжая таскать из хат все, что можно продать или выменять, а главный псевдоатаман несколько раз прогуливался по центральной площади, насвистывая мелодии и раздавая для потехи самолюмия распоряжения подчиненным.

Виктор Ефимович около часа сам сидел у окна и успел насчитать до ста казаков, действовать прямо перед носом которых он не желал. Более того, он слабо представлял себе возможность безопасно вывести людей. Лошади. Численный перевес. Открытая местность ( за исключением леса на отдалении и пары жиденьких рощиц). Все против разведчиков. Сорокин, всегда избегавший скуки и утомительного тихого ожидания, посчитал уместным рассказать не самый смешной фронтовой анекдот, цель существования которого — побыть отдушиной для солдат. Удивительно, но даже Угрюмов издал отрывистый смешок, а Виктор Ефимович смеялся так громко, насколько позволяли обстоятельства. Результат удовлетворил Алешу, довольно сложившего руки на груди.

Прошло ещё два или три часа. Стало душно в доме, а на улице — убийственный зной, настоящая баня. Угрюмов постоянно тер лицо тыльной стороной ладони, пытаясь не терять из виду дорогу и несколько дозорных, жадно искавших тень, чтобы скрыться и остыть. Другие казаки забились в школу, откуда не вылазили до определенной поры. Партизаны продолжали выжидать свой шанс — это и был их план, высказанный Виктором Ефимовичем в лаконичной форме: «У нас есть два козыря: ночь и любая суматоха». Никто и не спорил с ним. Угрюмов встрепенулся, но уже не напряженно, а с оживленным интересом. Несколько дежурных покинули свои посты и откликнулись на зов о помощи. Со стороны, куда побежали казаки, поднялся столп дыма. Паша обрадовался, посчитал это подарком судьбы, а Виктор Ефимович, успевший согласиться с товарищем, переменился в лице.

–Зерна! Влажные! Труп! - выпалил он, держась за голову.

–Что?

–Зерна в емкости...Загорелись они, это точно. Влажные зерна нагреваются, так один раз дом соседский чуть не загорелся, дядя Толя самогонку гнал.

Сорокин задергал с усилием губу. Угрюмов как всегда молчал, но словно по-другому, не как обычно. Виктор Ефимович же просчитывал дальнейшие шаги, выглядывая из лачуги в бедный дворик, заросший и заваленный мусором. Сквозь покрытый лозой и диким виноградом косой забор — серебрился небольшой пруд. И простая мысль возникла сама собой. Виктор Ефимович вернулся в домик, сгребая по пути разложенные вещи.

–Куда идем? - спросил Сорокин, запихивая пистолет Коровина в сапог.

–Покажу...Сейчас, если обнаружат труп, а его, я уверен, обнаружат, начнут повсеместный обыск. И если мы будем сидеть здесь, то потеряем пространство для маневра и окажемся в настоящей ловушке.

Пруд был искусственный: в нем жители деревни разводили рыбу — но неухоженный и запустелый с самого начала войны. И как результат - камыши покрыли собой грязный бережок, торчали членистыми стеблями из воды. Росли невысокой стеной, за которой без проблем можно было укрыться, что и предложил сделать Виктор Ефимович, на корточках пробиравшийся сквозь густую поросль. За ним без возражений последовали товарищи. Разведчики легли на живот, отползли чуть поближе к воде, а Сорокин, достав бинокль, принялся следить сквозь зеленьза оживленными передвижениями казачков. Через несколько минут столп дыма исчез, а затем вереница людей с громкими криками вышла на центральную площадь. Двое людей несли мертвеца, увидев которого Алеша побледнел и выругался. Виктор Ефимович подполз поближе и без какого-либо бинокля увидел тело Геши Швабрина.

Лжеатаман выбежал из здания школы, поправляя на ходу фуражку, наспех нацепленную. Увидев труп, он стал махать руками и обвинять подчиненных в глупости и невнимательности, его очевидно накрыла паника своим ожесточающим и отупляющим одеялом. Ещё больше взмахов руками, нервная ходьба вперед-назад, громогласные вопли, а затем — тишина... Несколько казаков были отправлены в церковь, но большая часть, вооруженная немецкими винтовками, выстроилась по периметру площади в разрозненном строю.

–Что они собираются делать? - спросил Сорокин, сжимая со всей силы бинокль.

Виктор Ефимович не отвечал, он лежал на спине и смотрел прямиком в небо. «Сейчас начнется расстрел...» - думал он, скрупулезно разглядывая пушистые облака разных фантасмагорических форм. Но дома и облака белее, и небо ярче. Виктор Ефимович представил, как он вернулся домой, но отбросил эти мысли в сторону. Хватит бредить. Сейчас пленных — в линию, а затем по очереди в расход пустят...А вон та роща недалеко, да и до леса тоже. Может уйти? Но это поступок труса, поджавшего боязливо хвост. Виктор Ефимович надеялся на появление бомбардировщика фашистского, который одним залпом разрешил бы проблему предстоящего выбора...

Обреченных выводили на свет, ласкающих их словно в последний раз перед вечным мраком. Дети цеплялись за материнские платья и прохладные руки. Солдаты, побитые и испачканные после того, как их волокли по земле, высоко и с гордостью подняв головы, выходили в ровном строю, который держали чуть ли не на подсознании. Обычные мужики с предчувствием чего-то плохого перешептывались между собой, высказывали разные предположения, но ни одного верного. Верное так и не прозвучало, но каждому резало ножом по сердцу, орало изнутри, чтобы на него обратили внимание. Солдаты готовились к худшему, но не озвучивали догадок. Тут же рядом дети и женщины, а им вредно знать, что произойдет в следующий миг. Старики не менее гордо, поддерживая друг друга и шаркая ногами, выходили из церкви. Два-три человека крестились и открывали рты в немой молитве, но их, задерживающих колонну, пихали в спину. Толчки, крики, волнение, из-за которого сухо во рту... Получив новые ссадины и ушибы, пленные выстроились на площади в несколько рядов, вдоль которых прошелся лжеатаман в сопровождении двух казачков, вытянувшись важно в струну. Солдаты с силой сжимали кулаки — там концентрировалась их ненависть и отвращение, но ни один мускул лица не напрягся и не исказился, чтобы не дать предателям и шанса насладиться всеобщим к ним пренебрежением.

Мальчик белесый и курносый в потертых башмаках и в штанах с дырками на коленках уткнулся лбом в мамину ногу, а кругом — тишина. Только громкий, неумолимо приближающийся звук шагов заставлял его невольно вздрагивать, а в ответ на каждый его пугливый шорох мать проводила рукой по непослушным волосам. Мальчик вспоминал, как с друзьями ловил ящериц по округе, соревнуясь в скорости и ловкости, а затем тайком приносил животину домой, храня её в высоком отцовском сапоге, который тот никак не мог потом отыскать, и подкармливая всяким: съедобным и не очень. Чистейшая мальчишеская любознательность двигала ребенком, и вот, оторвав лицо от материнской ноги, он опять полюбопытствовал — посмотрел на источник жутких, промозглых шагов. Грозный человек с длинными усами, рябой кожей и здоровой родинкой на подбородке приближался и пугал. Мальчик не отвернулся, выпрямился и задрал носик вверх, подражая взрослым.

Человек остановился напротив матери и потирал кончики усов пальцами, бессовестно разглядывая женщину, любуясь её миловидным притягательным лицом. Человек наглейшим образом стянул платок с головы покрасневшей от стыда женщины, растрепав тем самым её белокурые волосы. Человек долго ощупывал платок, вытирал им грязные руки, а потом кинул и втоптал в землю. « Тебе лучше без него» - процедил он злобно...И мальчик не выдержал, пнул оскорбившего мать в колено с короткого разбега и отскочил назад, приняв исходное положение по стойке «смирно». От удара лжеатаман вскрикнул, схватился за ушибленное место, а подчиненные уже были готовы схватить нарушителей порядка и увести их куда-нибудь в сторону...Но вместо этого взяли лишь мальчика под вопли женщины, от которых стыла кровь в жилах. Её удерживали пленные из ряда позади, чтобы она не кинулась разъяренная на амбразуру, а ребенка её тем временем крепко держали сзади за тонкую шею, неприятно надавливая на неё. Лжеатаман оправился и вытащил пистолет из кобуры, помахивая им на ходу, чтобы на него обратили внимание все присутствующие и особенно разведчики.

Сорокин сильно прижал бинокль к лицу в попытках ещё ближе увидеть перепуганного мальчугана и подбирающегося к нему змея, натянувшего широкую улыбку с опущенными уголками губ, чтобы скрыть страх. Лжеатаман уже самолично держал мальчика под руку и подвел к его виску дуло «Люгера», улыбнувшись при этом до омерзения широко, так,что верхняя губа задрожала и с неё капал стекающий с сальных волос пот.

–Ну что же! Вот и всё! - в этот момент мать ребенка попыталась очередной раз вырваться вперед, но неудачно. - Выходите, мы знаем, что вы здесь! Считаю до трёх, бог же любит троицу, верно? А любит ли он этого мальчика? Раз!

Сорокин откинул бинокль в сторону, его подхватил Угрюмов, а Виктор Ефимович снимал оружие с предохранителя, готовясь к предстоящему бою.

–Мы не можем начать стрельбу! Тогда и мы, и те люди обречены...- Алеша покачивался на коленях, рассуждая вслух. Виктор Ефимович сжал рукоять ППШ, и косточки на пальцах побелели, и лишь одна единственная верная мысль посетила его, как старая подруга, с которой он не виделся очень давно. Он улыбнулся печально, тогда и принял решение, но подул сладкий, последний ветерок...

–Два! Как тебя зовут, а? - обратился лжеатаман к мальчику, и тот что-тоему неразборчивое ответил. - Саша...Сашенька...Ты любишь своих родителей, Сашечка?

Виктор Ефимович поднялся и отряхнулся - некрасиво умирать неопрятным. Угрюмов, а потом и Сорокин, уставились на него, а он шепотом произнес: «Отвлеку, постараюсь». Алеша потащил товарища обратно вниз, яростно качая головой из стороны в сторону.

–Нет! Я виноват, мне и платить! - и он рванул с места быстро, чтобы не смогли остановить, а Угрюмов, ни секунду не медля, последовал за другом.

–Стой...Я с тобой. В одиночку в разведку не ходят, они не поверят. Вить, ты поймешь, когда стрелять.

Они расстались без лишних слов, только на миг Сорокин и Угрюмов задержались, а затем, не оборачиваясь и не думая ни о чем, кроме спасения пленных и ребенка, вылезли из камышей, громко крикнув: «Сдаёмся!» Казаки на площади оживились, нацелились на двух партизан, высоко поднявших оружие над головой и не делавших резких движений. Угрюмов переваливался по-медвежьи с ноги на ногу, словно хромой, а Алеша громко вздыхал, пытаясь справиться с нараставшим волнением. Но вот их уже и обступили, и вот они уже кинули оружие на землю подальше от себя, чтобы выглядеть убедительно. Говорил по обыкновению Сорокин и все время, пока он в излюбленной манере вешал лапшу на уши лжеатаману, он по миллиметру сокращал дистанцию между собой и ребенком. Но главный змей не верил. Он перевел пистолет на Алешу, а тот замолк и замер.

–Вас точно двое?

–Да.

–Проверим, - раздался выстрел, и Сорокин вскрикнул и схватился за бедро. Виктор Ефимович едва не нажал в ответ на курок, но удержался. Провокация, жестокая и такая очевидная. Лжеатаман после своего выстрела долго прислушивался, как какой-нибудь вор, пробирающийся в господский дом. Но упоительная, обманчивая тишина медом растеклась по душе, и склизкий змей опустил оружие, и предатели смыкать начали круг...Сорокин, продолжавший находиться в согнутом положении, встал на одно колено, как будто бы демонстрируя полную покорность...

Выстрел громче предыдущего заставил дернуться в испуге нескольких казаков, затем несколько секунд крутящихся на месте в поисках врага, но он был под носом и стоял на колене, сжимая вытащенный из сапога пистолет. Угрюмов оказался расторопнее всех и неловко передвигая ногами подбежал к белесому мальчишке с окровавленной щекой и лежащему рядом с ним поверженному змею. Подхватив ребенка на бегу, Паша прокричал остолбеневшим пленным: «В рассыпную!». Раздались новые выстрелы, Сорокин упал замертво, и Виктор Ефимович дал длинную очередь по предателям, окончательно их обескуражив. Беготня, стрельба, первые жертвы среди своих и чужих, беспорядок, который пытались устранить солдаты. Угрюмов неловко бежал с мальчишкой на руках, молясь после очередной просвистевшей рядом пули за жизнь ребенка. Мать Саши отпустили, и она побежала навстречу, не отрывая взгляда от маленького личика сына, исказившегося от шума, криков первых раненых и бьющихся в предсмертной агонии. Поднявшаяся пыль дымкой покрывала поле боя, и в этом тумане мать и сын воссоединились вновь. Угрюмов же кинулся в самую горячку, где смешался в водовороте дел, сцепившихся в страшном, молчаливом и напряженном рукопашном бою. Виктор Ефимович вышел из камышей, отстреливаясь попутно от казаков — несколько из них упало. Сражение затягивалось, прибывали новые группы предателей, которые находились в других частях деревеньки, а конный патруль появился со стороны искусственного пруда. Солдаты погибали в попытках дать женщинам, детям и старикам несколько дополнительных секунд на побег. Виктор Ефимович закричал во весь голос, пытаясь направить всю толпу к лесу. С помощью подоспевшего Угрюмова, у которого пробился голос — сильный и глубокий, удалось справиться со сложной задачей: сбить в управляемую кучу народ и отправить его в необходимую сторону. Партизаны бегали по всей площади, стараясь помочь везде. Выстрел. Удар. Ещё. Быстрее. Крик. Лежащего в крови Сорокина втоптали в пыль мчащиеся вперёд кони. Один из кавалеристов занес саблю и уже готов был опустить её на голову Виктора Ефимовича. Толчок Угрюмова, крик. Второй соратник и друг рухнул. Кони поскакали дальше пугать и сбивать, а всадники рубить и стрелять в спины убегающим. Виктор Ефимович, шокированный и дезориентированный, подполз к Угрюмову, уснувшему вечным сном с улыбкой. Это была улыбка человека, погибшего не зря. Площадь опустела, освободившихся пленных преследовали. Надо было уходить.

–Я вернусь за вами ребята, - сказал разведчик, сглотнув непролитую слезу, и скрылся в улочке между домами.

Продвигаясь по опустевшей в одно мгновение деревне, партизан мысленно ещё находился на площади. Сколько людей, сколько судеб оставлено...Из-за угла показался, ведя за собой коня Сан Саныч, раненный в бок.

–Вот ты где. Я видел дым, затем услышал выстрелы..А где твои..?

–Только я.

Сзади послышались приближающиеся голоса, явно принадлежащие предателям. Они даже звучали омерзительно. Старик протянул поводья Виктору Ефимовичу, кивнул в сторону леса. Разведчик все понял, отдал Сан Санычу винтовку, подхваченную где-то по ходу сражения. Предатели вышли на ту же улицу, Виктор Ефимович вмиг оседлал коня, без особого сопротивления со стороны животного. Раздался выстрел, и практически одновременно с ним ногу казака пронзила острая боль. Ранили. Сан Саныч начал ответный огонь. Опять суматоха, опять запах пороха и затем — стремительный галоп, воздух, обтекающий бледное обескровленное лицо казака. Он видел вереницы людей, ещё не достигших леса, и повел их за собой, наблюдая, как соотечественники, отбившиеся от основной группы, падали под ударами кавалеристов и пулями пехотинцев.

11

Поникшие брови, глаза, покрытые пленкой прошлого, звон в ушах от оглушительной волны воспоминаний. Виктор Ефимович оттаял, пришёл в себя. Несколько раз похлопав ресницами, он поднялся с помощью сыновей, отхлебнул из стакана, поданного Наташей. Шура провела по его щеке сморщенной ладошкой — задрожали колени.

–Не надо. Мне на воздух бы, - прошептал Виктор Ефимович, сделав несколько неуверенных шагов, но отказавшись от поддержки со стороны жены.

–Сама еле ходишь! Вдвоем упадем из-за тебя ещё! - потом добавил. -Спасибо.

Казак вышел на улицу, умылся, а потом, сорвав с ветки яблоко, висевшее прямо над головой, протер фрукт о рубашку, откусил и выкинул. Щебет воробьёв, ржание лошадей в стойле...Умиротворение. Но оно не нужно было Виктору Ефимовичу, оно тяготило его, и он пошёл туда, куда звало его сердце.

Всё те же едва заметные холмы, низкий металлический забор, покрашенный в сине-зеленый цвет, засохшие на жаре цветы и густое сплетение сорняков, закрывавших некоторые, наиболее старые плиты; всё это заставило казака стыдливо опустить голову. Но не он один пришёл почтить память усопших. Петр сидел за одним из деревянных покосившихся столиков. Виктор Ефимович, похрустывая насыпанной на дорожку галькой и валяющимися камушками, шёл вдоль рядов надгробий, вычитывая фамилии и имена, многие из которых были ему знакомы. Петр сидел неподвижно, уткнувшись носом в руку и постукивая ногтями по поверхности стола. Он никак не отреагировал на появление Виктора Ефимовича, расположившегося на скамейке напротив. Казак повернулся к плите, на которой белыми буквами и цифрами было выведено: « Александр Степанович Герасимов. 1922-1963». А поверх слов — фотография мужчины, выглядевшего на все шестьдесят, с впалыми щеками, мешками под глазами, обвисшей на шее кожей.

–Это же отец твой?

–Да, - раздался приглушенный голос Петра.

–Рано он умер, нехорошо как-то.

–Пить не надо был, вот и всё. Мама говорила, что он изменился после войны, да и иначе быть не могло. И я хотел бы верить, что он был хорошим человеком, по крайней мере в молодости, но у меня ничего не получалось. Он пил, он бил, он никогда не интересовался моей жизнью, как будто меня не было. Да и мать со временем тоже перестала заботиться обо мне, но на неё я зла не держу хотя бы потому, что до этого она каждый раз заступалась меня и пыталась защитить. И я защищал её. Помню, однажды отец пришёл домой страшно пьяный, он даже сказать ничего толком не мог, мычал да и только. И среди почти неразличимых звуков слышались одни и те же слова о войне, о страхе и грядущей победе. Он не спал всю ночь, а бродил по кухне, словно потерянный ребенок. Мы сидели с мамой в комнате и слушали радио, но даже так у меня не получалось отвлечься от монотонного потока повторяющихся фраз, что раз за разом говорил отец.

–Слушай, я.. - пытался что-то ответить Виктор Ефимович, но Пётр его не слушал.

–И знаешь, я его искренне боялся. И любил тоже. На самом то деле, когда он был трезв и весел, то мы с ним подолгу болтали ни о чём, так что иногда он всё-таки проявлял ко мне родительский интерес, но чаще просто отбивался от моей наивной навязчивости несколькими фразами, после которых я чаще всего бежал к матери и донимал расспросами и рассказами уже её, а она терпеливо отвечала, улыбаясь, и ждала, когда же я наговорюсь. Удивительно, но папа умудрялся идти после попоек на работу! Там он и умер от сердечного приступа, оставив меня и мать с долгами в старом разрушающемся доме без какого-либо хозяйства. А через год и матушка покинула меня, и я остался сиротой, пашущем в колхозе за копейки. Приходил домой — валился с ног и, подремав пару минут, вскакивал, чтобы покормить животину, убрать загоны и так далее. Мне было всего шестнадцать. И все свои последующие годы я мечтал только о двух вещах — о нормальной, хорошей семье и жилье в городе, подальше отсюда, подальше от знакомых мест, родных и страшных. Извини за излишнюю откровенность.

–Твой отец просто многое пережил, Петя, ты это понимаешь? Главное, что он работал, ты сам сказал, он обеспечивал и тебя, и жену, и себя как мог. Да и проблема тут в другом, - Виктор Ефимович говорил непривычно эмоционально, словно защищал самого себя.

–Какая же проблема? Пил и бил, вот и вся проблема.

–Нет! Война — это то, что ломает ребра изнутри и остаётся ждать, когда сердце вылетит из груди. Но сильные люди молчат, я сомневаюсь, что твой отец хоть раз пожаловался, такой бы не выжил в то время...И вот в чём вся загвоздка: сильные люди молчат, пока не сломаются, а говорят только тогда, когда уже поздно.

–Да если и так! К черту это всё, не буду больше здесь оставаться. Пришел лишь проститься с отцом, каким бы он не был — он дал мне жизнь. И с матерью, с ней тяжелее расставаться, но нужно. Ты видел мой дом? Я, кажется, уже сказал, от кого он такой красивый достался. Мертвым нет дела до живых, но я то хочу жить! Без содрогания и боли находиться в своём доме! Здесь не получится, я ужасно сплю каждый божий день и каждый божий день я просыпаюсь с надеждой покинуть станицу, как бы не трепетала моя душа при виде всех этих красот, как бы я не ладил со всеми нашими ребятами. Я лишь хочу, чтобы меня правильно поняли...

–А ты куда собираешься? У тебя есть куда переезжать? - спросил Виктор Ефимович не без иронии.

–Появится, когда с Андреем Иванычем окончательно договоримся.

–Он тебе предложил квартиру?

–Да, откуда знаешь? Да и не суть, он предложил обмен, а я только и рад!

–У него же явно свой какой-то интерес, вряд ли он такой щедрый с пустого места взялся, - сказал Виктор Ефимович, пытаясь образумить Герасимова.

–Все, не переубедишь! Никто не переубедит. Плевать мне, какую выгоду он получит, главное, чтобы меня не обделил! - Петр сорвался в конце на крик. Шея его покраснела, а щёки раздулись от жара.

Виктор Ефимович открыл было рот, чтобы что-то возразить, но одернул себя — спор ни к чему. Да и казак устал. И только горячий ветер носился по округе, завлекая в свой круговорот сухую траву и пыль. Порывы ветра нетерпеливы, как и обиженный судьбой человек, требующий перемен.

Пётр подорвался из-за стола и, прошептав извинения перед надгробием матери и швырнув холодное «прощай!» могиле отца, развернулся на каблуках и вскоре скрылся из виду. Виктору Ефимовичу показалось, что он услышал смиренный стон покойного Александра Степановича, но нет. Всего лишь обман старческого воображения.

Сорокин и Угрюмов, счастливые и молодые, лучезарно улыбались на фотографиях. Оба. Живые. Уложенные в обитую бархатом кровать с крышкой и укрытые одеялом земли молодые ребята, самоотверженно возложившие себя на алтарь победы. С детства вместе — вместе и погибли, оставив Виктора Ефимовича с грузом вины на душе. Он вернулся за ними через день. Бой, огни которого отражались в хмуром небе за ночь до гибели ребят, окончился небольшой победой красной армии, несколько рот которой отправились в деревню, захваченную казаками. Предатели быстро оседлали лошадей, а Виктор вернулся за товарищами, но сначала получил необходимую помощь. Сан Саныч погиб в том переулке, истратив патроны. Его похоронили за церковью, а Алешу и Пашу Виктор Ефимович попросил отвезти в город, где с ними могли проститься родственники, трудившиеся на предприятиях.

И Сорокин, и Угрюмов получили медали за отвагу, о чем позаботился Виктор Ефимович, как только отчитался перед руководством. Сам он также получил медаль, которой не радовался, она ему не нужна была, как и слёзы матерей, что оплакивали его мертвых друзей. А ему приходилось успокаивать несчастных женщин, которые, принимая его соболезнования, в сердцах обвиняли его во всех смертных грехах, ведь он жив, а их дети — нет. И в этом он виноват, и сам себя корил, и проклинал судьбу, но и благодарил её за жену и детей, дом и хозяйство, за его маленький рай, за Дон и степь. Умиротворение с железным привкусом на губах — вот что он получил, вот чего тяготился.

Уже позже Алешу и Пашу перезахоронили по просьбе их родителей, но и они сами то недолго прожили и вскоре воссоединились с сыновьями. И их могилы, за которыми некому было следить, заросли травой, а затем рядом с двумя бугорками возвысилась акация, символ забвения.

Виктор Ефимович заметил её в противоположном углу кладбища, и ему сделалось тошно, противный ком подкатил к горлу. Казак, на коленках стоявший перед серыми изображениями друзей, кряхтя, поднялся. Не смел он больше находиться там, давила его паршивая безнадёга, вновь хотелось выпить. Виктор Ефимович, подгоняемый усиливавшимся ветром, устремился поскорее домой, не оборачиваясь, будто бы за ним гнался кто-то.

12

Дети оживленно переговаривались меж собой, Шура как всегда копошилась на кухне, перебирая что-то в своих маленьких, нежных руках. В зале шумел телевизор, а в коридоре, свисая на извилистом проводе, горела одинокая лампа . Смеркалось. Виктор Ефимович, ведомый потребностью отвлечься, спустился к реке, где вновь слушал болтовню Чехова, заскучавшего за день. Не получив желаемого облегчения, казак вошёл в дом, запомнив несколько новых несмешных анекдотов про Брежнева и его политбюро, от которых паромщик заливался звонким заразительным смехом.

Бывший разведчик достал из холодильника ледяную бутылку самогонки и, пока Шура хлестала его по спине заляпанным полотенцем в цветочек, налил грамм пятьдесят. Жена продолжала махать полотенцем во все стороны, притоптывать ногами, а Виктор Ефимович стоял отрешенный и вдумчивый и теребил мочку уха. На кухню заглянул Миша, озадаченный неразборчивой торопливой руганью матери. «Ну хоть ты что-то сделай с окаянным!» - просила она сына. Виктор Ефимович осушил стакан, вздрогнул, будто бы по телу пробежал слабый разряд тока, и начал говорить медленно, с расстановкой, и каждый последующий слог накатывал волной сильнее, чем предыдущий.

–Да что он сделает, бестолковый, ленивый трутень, а? Все они одинаковые, сейчас одного такого на кладбище встретил, но тот ещё и дурак. Миша, ты мне вот объясни. Что непонятного было в моей просьбе убрать загоны? Николая Викторовича ещё позови, он не менее хорош. Побросали лопаты и всё, побежали развлекаться. Когда тебе вручил кортик, помнишь, что я сказал? Всё есть ответственность, даже свобода, и нет второго без первого. А ты так поступаешь. И ещё пытаешься похвастаться результатами в школе или тем, какого коня вы с братом поймали. Чего молчишь?

–А что говорить? Ты пьян.

–А ты мне тыкать этим вздумал? Я завтра то пойду на работу. Я уезжаю на точку и сижу там два-три дня, ты меня не видишь большую часть времени. Я приезжаю и занимаюсь хозяйством, мама твоя занимается хозяйством, а ты то что?

–Я помогаю! Мы то коней не просто так ловим, но и продаём! И себе часть денег оставляем каждый раз. Иначе бы с чего гитару бы купили?

–Чего?

–То! Кортик твой выменял с небольшой доплатой на гитару, вот! И она мне принесла гораздо больше счастья, чем этот ножичек, да!

Виктор Ефимович пошатывался как оглушенный и гневно смотрел на сына, презрительно сморщив нос.

–Это был не просто кортик, не просто символ. Это знак уважения, это традиция, это память, которую ты продал ради какой-то безделушки, а самое страшное — ты даже не сознался в том, что сделал, даже не поговорил со мной...

–А когда с тобой говорить? Тебе плевать на меня, ты ни разу не поинтересовался моей жизнью. Когда мы с тобой дома одни — я словно берёза посреди степи! И не чувствую в эти моменты, жив я или во сне, потому что мне даже поговорить не с кем — ты же спишь или просто пытаешься отвязаться от меня!

Виктор Ефимович схватил сына за ворот и подтянул к себе, заглядывая тому прямо в душу. Шура, прижавшаяся к стене от страха, попыталась разнять мужа и сына, но её оттолкнули, она ударилась бедром о стол.

–Я же все делаю ради вас...Неужели ты этого не замечаешь?

–Как ты меня, - ответил Миша, избавившись от отцовского хвата.

Виктор Ефимович ударил кулаком по столу, и лежавшие на нём ложки подлетели и со звоном упали обратно. Казак хотел было что-то сказать, но не находил слов и метался из стороны в сторону, вскидывая руки к потолку и пытаясь унять злость. Ссора не разгорелась вновь лишь благодаря Славе, появившемуся в проходе. Его пухлое лицо выражало недоумение и легкую панику, с которой ему пришлось справляться самостоятельно — брат, мать и отец разошлись по разным местам, не проронив ни слова.

Виктор Ефимович, измотанный потрясениями последних дней, завалился на кровать без сил. Он не спал, хотя очень хотел поскорее отринуть этот день и оказаться в завтрашнем, когда в доме вновь воцарят порядок и взаимопонимание. Сколько раз ссорились — столько же раз и мирились, причем в короткие сроки, но в этот раз не было былой уверенности в крепости семейной любви. Что-то пошатнулось, но Виктор Ефимович не мог понять что именно. Слава подошёл к нему на цыпочках, не желая шуметь и нервировать отца, правда тот был более чем спокойным.

–Пап, - произнес мальчик, потирая штаны ладошками.

Но папа ему не ответил, притворился спящим, демонстративно захрапев. Сын отправился во двор по просьбе Шуры, а Виктор Ефимович лежал, сложив руки бугорком на груди, поражаясь самому себе. Так он и уснул, не пошевелившись за ночь ни разу, словно мертвый. На следующее утро, собравшись как можно скорее и бесшумнее, казак поспешил на работу, запрыгнув в повозку к односельчанину. И опять Виктор Ефимович молчал, лениво поддерживая беседу с таким же чабаном, как и он, и мечтал он лишь об одном: поскорее бы оказаться в поле подальше от людей и даже от любимой семьи.

Миша с братьями прогуляли школу, о своем намерении сообщив напрямую Шуре. Та не возражала, опять попросив Наташу помочь по дому. Мальчики убежали в степь, прихватив бутылки с водой и бублики на перекус. Они пошли к одинокому дереву, под которым день назад Миша и Коля играли на гитаре, которую в этот раз не взяли. День был не такой жаркий, как предыдущие, ребята чувствовали прилив энергии и много играли — в основном в догонялки. Затем Коля предложил посоревноваться: кто же быстрее вскарабкается на дерево. Он сам одержал победу без особых проблем. Затем мальчики рассыпались по лугу в поисках ящериц, вылезавших из-под камней на ласковый солнечный свет.

–Чем вы тут занимаетесь? - громко спросил Арсений, облокотившийся о дерево и покуривающий сигарету.

Мальчики удивлялись его самодовольной ухмылке, а потому промолчали. Студент подозвал их к себе, впервые он соответствовал своему возрасту — был спокойным, но при том сохранял дурацкую улыбку.

–Чего тебе?- спросил Миша.

–Да попрощаться хотел, увидел вас издалека.. Мяч вам, кстати, возвратил, закинул на ваш участок.

–Спасибо. Так ты уезжаешь?

–Да, отец закончил здесь дела. Пора домой, хотя я бы задержался на пару деньков, мне тут понравилось. Будешь? - Арсений протянул Мише пачку сигарет, а тот неуверенно вытащил одну штуку, но не торопился совать её в рот.

–А что за дела?

–Успешно выменял участок земельный на квартиру. Сейчас поедем показывать её какому-то Пете, не суть, - студент хмыкнул, глаза его злобно и весело блестели. - Мир меняется, детишки, и мы к переменам готовимся. Отец скупает и выменивает, где может, землю, чтобы потом её выгодно сбыть. Вам бы валить отсюда, ребятишки.

–Что ещё за перемены?

–К лучшему, - Арсений расхохотался удачной шутке, которую только он и понял. Затем он дал прикурить Мише, пожелавшему попробовать что-то новое. - Давай, малец, только папка твой вряд ли одобрит...

Миша закашлял, во рту появился неприятный привкус гари и дыма, разъедавший горло и язык. Но он продолжал втягивать дым в рот, представляя кричащего в гневе отца, заставшего своего сына за таким вредным и ничем не привлекательным занятием. Миша наслаждался этой фантазией и продолжал вредить себе на зло родителю. Но ему же всё равно. Миша ликовал, чувствовал себя победителем принципиально важного, но бесполезного соревнования. Миша широко улыбнулся Арсению, а затем посмеялся слегка безумным смехом. Коля безучастно пожал плечами и пошёл пинать траву, разгоняя кишащих в ней кузнечиков. Саша не обращал внимания на братьев, и сидел у дерева, и раскладывал пред собой найденные им камни разных цветов и размеров. А маленький Слава ни с того ни с сего побежал молча домой, вытирая на ходу полившиеся слёзы., но никто не окликнул его. Его исчезновение никто и не заметил, не придал ему значения.

13

Чехов сначала не поверил своим глазам, но пригляделся внимательнее. Да, это был он, исхудавший и с серой кожей, с залысинами и синяками под бесцветными глазами, в затертых джинсах, кроссовках с отваливавшимися подошвами, в кожаной куртке поверх грязной футболки, свисавшей внизу неровными лоскутами. Петр плелся к парому, сильно кашляя. Как только он зашёл на палубу, Чехов включил двигатель и паром потащился со скрипом к станице. Петр оперся руками о борт и смотрел вниз, продолжая сотрясаться от мелкого сухого кашля.

–Ты каким судьбами здесь, Герасимов?! - спросил Чехов, встав рядом с бывшим односельчанином.

–Хорошо здесь, вот и пришёл. Прикурить есть?

–Конечно.

Петр некоторое время с удовольствием выпускал дым изо рта, но, поймав на себя любопытствующий взгляд паромщика, начал говорить.

–Знаешь, зря я уехал, хотя ты и сам видишь — я не красавчик.

–Что случилось? - Чехов пребывал в недоумении. Он вдруг понял, что не желает слушать сегодня никакие истории. Он уже ужасался тому, что ему предстояло узнать о нелегкой жизни Герасимова.

–В мышеловку попал настоящую. Сначала в городе было лучше, чем здесь, но потом страна начала разваливаться, как карточный домик. Полки опустели, что ты наверняка видел, а предприятия, в том числе и то, где я работал, позакрывали. Всё пошло по одному месту. Хорошо, что Полина работала. Сначала горничной у одной богатой, но жестокой дамы, избивавшей свою дочь. Полина разок вступилась за девочку и тут же лишилась работы. Затем она устроилась в инфекционное отделение поломойкой, вдобавок ещё и горшки больных таскала и чистила. Не того Полина ожидала, сам понимаешь. Потом, в один прекрасный морозный день, я вышел за хлебом. И вот, когда я проходил мимо одного захолустного двора, увидел любимую жену на лавочке с трясущимися руками, державшими заполненный какой-то дрянью шприц. Наркотики, она откуда-то доставала наркотики. И её так сильно ломало, что она решила принять дозу прямо на улице. Я замечал, что с ней творится что-то неладное, но я и предположить не смел, что она употребляет какую-то дешёвую дрянь. Ты бы видел её некогда прекрасное лицо в тот момент. Бледная, улыбается, а глаза животные. Дико возбуждённые, жадные. Естественно, мы через некоторое время развелись. Развода я не боялся и был уверен, что выиграю сына, но забыл совершенно, что тёща то - юрист, черт её дери. Юрист! - Петр болезненно рассмеялся. - Я остался и без сына, и без дома. Хотя на улице жилось не хуже, только ночами холодно делалось. И голодно. Но сынок заботился, приносил еду, а потом перестал...Переехали они в другой город, не знаю куда. И я, тварь такая, оскотинился... - наступила долгая пауза. - Знаешь, я никогда не умел плавать, а жаль. Дон всегтяда был добр ко мне... - Петр бросил сожженный до самого основания бычок в грязное ведро, стоявшее у кабины Чехова.

–Да... Сочувствую, правда сочувствую и не знаю, как тебе помочь, хотя.. Слухай, ты можешь пожить у меня. Год выдался прошлый более менее урожайным, прокормимся. А потом что-нибудь придумаешь.

–Да нет, спасибо. Я не жить сюда пришёл, - сказал Пётр и прыгнул за борт. Чехов остановил паром и бросился следом, но вынырнул из мутных вод реки один.