Богадельня

Глава 1

БОГАДЕЛЬНЯ

Рассказ

На рождество Христово погода случилась теплая, солнечная. Каркали вороны на серебряных крестах над зелеными куполами единственной сохранившейся в городе церквушки, а на площади перед ней звонко чирикали воробьи и гнусаво ворковали почти разучившиеся летать голуби, подбирая с грязного снега щедрую милостыню. От совсем весеннего птичьего шума щемило в радостной тоске сердце и поневоле думалось о том, что тосковать было бы еще радостнее под колокольный-то перезвон...

В былые времена, в те редкие годы, когда ледоход начинался на пасху, народ толпился на Урале – высоком правом берегу реки —неподалеку от белокаменного мужского монастыря и – через ельник по другую сторону дороги – городского кладбища, начинавшегося когда-то с небольшого погоста. Далеко внизу шумно вздыхала река, кричали ребятишки, но всего этого не было слышно– все это заглушал звон монастырского колокола. С соседнего холма ему вторили колокола женского монастыря (между двумя обителями, сказывали, существовал тайный подземный ход...). К. их разговору присоединялись праздничные голоса еще полутора десятков церквей – и плыл их перезвон над городом и набиравшей силу рекой, и ветер относил его еще дальше – через левобережную тайгу в сторону горного Урала...

Потом церкви все, кроме одной, снесли. Мужской монастырь превратили в тюрьму, и колокольня его стала вышкой для наблюдения. Колокольню женского вообще порушили, что-то там еще подстроили, и получилась хлебопекарня. Потом все вновь пристроенное тоже порушили, снова что-то подстроили, и опять порушили, и образовали краеведческий музей. Но по загадочной ли прихоти смутной памяти, или подтрунивали таким макаром над персоналом новоиспеченного культурного учреждения, долгое время состоявшим из десятка трясущихся служительниц-старух и нескольких «пришибленных» же сотрудников, но только прозвал народ музей богадельней. А может быть, тому виной был нищий не нищий, юродивый не юродивый, а так – тоже богом обиженный ветхий и живучий старик по имени Шаньга, что часами простаивал у входа в музей, опершись на кривой посошок и беззвучно шамкая пустым розовым ртом, как раз на том самом месте, где потом соорудили памятник вождю, который потом поменяли на памятник другому вождю, но и тот, второй памятник, долго не простоял...

Последний памятник сооружен был уже при новом, молодом директоре. Он же побеспокоился заменить ограду вокруг всей территории музея. Он же набрал новый штат молодых грамотных сотрудников и вообще много обо всех хлопотал, самолично ездил во все командировки, чего-то там выбивал, организовывал, устраивал – сотрудники, и особенно старушки служительницы, очень его уважали. Сотрудники, те, правда, нет-нет да и поговаривали, что-де и им не мешало бы по командировкам поездить, свет повидать, себя показать – ну да и это со временем уладилось. Принимая на работу, директор между прочим не то пугал в шутку, не то предупреждал всерьез, не то просто считал своим долгом сообщить, что коллектив у них дружный, тихий, но, сами понимаете, в тихом-то омуте черти и водятся... Ну, насчет чертей, положим, это он напраслину возводил, а вот ведьмы и духи в богадельне определенно имелись. Дня не бывало, чтобы кто-нибудь из служительниц, да та же Анастасия Михайловна, не жаловалась бы той же Ираиде Егоровне, что опять перед ней все прошлое дежурство голая женская пятка мелькала, а подруга в свою очередь ей сообщала, что сама, мол, недавно чьи-то русалочьи волосы нечаян- но в дверях прищемила... И явственно мерещились старушкам не то поцелуи, не то вздохи с томными стонами, не то шепот чей-то горячий, не то плач, а порой как будто и смех... А то, бывало, кто-то вдруг простучит быстро-быстро по парадной лестнице... И страшно старушкам ходить по закоулкам древнего помещения и натыкаться в самых неожиданных местах его на сосредоточенно работающих сотрудников... Уж на что Мирза Игнатьевна закаленный житейски человек, но и она, сидя на своем посту в отделе природоведения, среди чучел птиц и зверей, и слушая в неведомо какой раз лекцию про альбинизм в животном мире, но и она все что-то не то слышала, чего вроде бы и быть не должно...

Через дорогу от парадного крыльца богадельни торчит бельмом в глазу приплюснутый карамельный цех кондитерской фабрики. Там недавно сгорел деревянный склад. Богадельские первые заметили пожар, сообщили о нем куда следует и не ушли от окон до тех пор, пока склад не потушили. То есть пока он совсем не сгорел. А сгорел он весело и быстро, потому что набит был битком бумажными рулончиками фантичной обертки. Ребятишки долго потом таскали по всему городу пестрые обрывки ее, а в местной газете начали регулярно появляться статьи о копеечных кражах на фабрике – кто коробку конфет пытался унести, кто две, кто сахара кило, а кто лимонного сиропа пузырек... Между тем газета толком ничего не писала о том, почему, к примеру, «Птичье молоко» с фабрики отправляется бог знает куда, а местным жителям приходится довольствоваться «Дунькиной радостью»... И вообще, надо сказать, соседство кондитерской фабрики породило у богадельских кондитерскую же какую-то философию: как с конфетами было, так, казалось, было и с людьми – все сколько-нибудь выдающиеся уезжали в столицы, а здесь, в этом чудном, прекрасном далеке от всяческих центров, оседала одна «Дунькина радость»... Уж богадельским-то это известно лучше других – все великие сограждане (благо, их не так и много) ими учтены, пронумерованы, зашифрованы и подшиты...

Газету богадельские называют любовно «сплетницей», что, однако, не мешает им исправно ее выписывать и активно сотрудничать с ней. Одно время имели они на газету большой зуб – после того, как та неосторожно опубликовала письмо жительницы города Саратова, восхищавшейся здешним краеведческим музеем и заметившей, в частности, что некоторые экспозиции музея и в ее родном Саратове вызвали бы большой интерес. Саратовский уровень оценки их труда оскорбил богадельских не на шутку, и они выдержали жесткую конфронтацию с редакцией «сплетницы»...

Справа от богадельни, по другую сторону Нагорного переулка, стоит деревянный домишко. В нем живет беспутная Эля с двумя ребятами. Старшему, Костьке, двенадцать, а его сестренке Светланке всего два годика. Костька мать к сестренке не больно подпускает, ухаживает за ней сам и учиться успевает. Самостоятельного. Костьку очень уважает весь переулок. Эля несколько раз бралась за ум, устраивалась даже дворничать в богадельню, но долго не выдерживала: приводила очередного «суженого», гуляла и потом бежала в больницу. Случалось, что она вместе с «суженым» пыталась построить светлую жизнь, да это оказывалось вдвое тяжелей, чем строить ее одной. «Суженый» иногда тоже нанимался дворником в «заведение напротив», но и его хватало едва до первой получки. С дворниками, что и говорить, богадельне не везло. Объявление на этот счет все висело, да никто его уж не читал. Мужики, работающие на кондитерской фабрике, торопясь на обед, все же подумывали о приработке в соседнем учреждении, но, возвращаясь обратно, сытые, благодушные, сморкались в сторону музея и махали на его объявление рукой – ну их к лешему! Пусть сами огребаются!..

– Заткнись, сволочь! – это Костька так цыкает на сестренку, заботливо меняя ей обфуренные колготки, и спустя минуту слышно, как Светланка заливается простуженным смехом под боевую песню неунывающего брата. – Венцерэмос, венцерэмос!..

В бывшем доме купца Кокорина, что по левую сторону от богадельни, в одном из самых красивых зданий города, с высокими дверями, высокими потолками и высокими окнами, теперь занимаются пионеры. В сторону богадельни выходят окна танцзала, где детишки из года в год все репетируют одну и ту же польку да «Эх, яблочко...». В нынешнюю зиму, вот тоже событие, к этим двум прибавился еще один танец – молдавский. Леня, плешивый баянист, выводит лирическую мелодию очень задушевно – можно без конца слушать

и смотреть на падающие снежинки, смотреть и слушать, слушать и смотреть.- Леню, что греха таить, тоже пробирает до самого донышка, отчего он выскакивает во дворик чаще обычного, на ходу нахлобучивая шапку и вынимая из внутреннего кармана пиджака заветную фляжку, к которой прикладывается уже за углом, где его никто не видит, кроме богадельских. Богадельские Леню не смущают. Богадельские – не пионеры. Леня иной раз и помочиться может в их сторону...

А за глухой задней, с единственным окошком стеной богадельни – сад. Почему сад, когда в нем одни липы —никто уже не знает. Внизу под окошком, несмотря на грянувшие вслед за крещенскими сретенские морозы, все «горит костер рябины красной...». Последние его искры доклевывают толстопузые снегири. Меж стволов бегает шайка четвероногих космополитов; на ходу перестраиваясь в длинный караван, – куцые загогулины хвостов мелко-мелко трясутся, и до смерти тоскливо смотреть, как умные собачьи глаза сверлят на бегу грязную точку под чужим хвостом, подставляя одновременно свою точку другим умным собачьим глазам...

Зимним лунным вечером в саду страшно. Черные стволы лип неотличимы от собственных черных теней на лунном снегу. И чудится, что ведьмы влетают в богадельню именно из сада через единственное окошко, кажущееся снизу не больше дупла... И именно из этого окошка надумала кинуться несчастная Даша в тот вьюжный февральский вечер...

А потом придет весна... И будет свадьба. В саду под липами накроют столы. Чертом окажется сам директор – вскружил-таки голову красавице Марине, соблазнил очаровательную завфондами... Как хороша она будет в своем длинном подвенечном платье, как будет эффектна на парадной лестнице, с букетом заглушившей вечный карамельный запах сирени...

Справят свадьбу весело. Придет с «Птичьим молоком» директор кондитерской фабрики. Придет Леня с баяном и будет пить не пьянея и играть не уставая. Придут к ограде Костька со Светланкой, принесут несмелые букетики для молодых – их обласкают, накормят, и мамке их тоже гостинцев вышлют...

Поначалу будут еще бояться ее прихода, но вскоре от кого-то узнают, что она уже далеко, и простила все искусителю-черту, и лишать себя жизни из-за него впредь не намерена... и успокоятся все.

И вот уж хмельные мужчины без пиджаков соберутся кучкой около жениха возле той самой глухой стены, и начнут покуривать и поглаживать теплую, вишневого цвета, трехсотлетнюю кладку, и ухмыляться, слушая рассказ о том, будто бы раствор тогдашние каменщики замешивали на яичном желтке...

А женщины, взяв в плен Леню-баяниста, споют невесте красиво и стройно про взгрустнувшую рябину:

– Ой, рябина кудря-ава-а-я...

Голоса их, звонко и гулко ударяясь о стены богадельни, полетят к белокаменному пленнику над полноводной рекой, и ветер станет относить их дальше, туда – через левобережную тайгу в сторону горного Урала... В ту же дальнюю синюю даль будет устремлен неподвижный взгляд молодых раскосых глаз смугленького скуластенького охранника на бывшей колокольне бывшего монастыря...

Потом песня стихнет, и станет слышно, как с бомбардировочным гулом, предвосхищая близкие раскаты грома, пролетит над свадебным столом майский жук. Стол длинный, а жизнь у жука короткая: не дотянув немножко до края, жук хряпнется на белую в синих цветочках скатерть, дзинькнув по касательной о пустую рюмку...

И потемнеет небо—то приедет поздравить молодых на своей еще по-язычески громыхающей колеснице Илья Пророк...

И уж под первыми каплями дождя начнут, с визгом и хохотом, переносить столы в богадельню...

Пройдет еще время, и сад наполнится пчелиным звоном – наступит пора цветения лип...

Потом все доживет до осени, когда целые роты безобидных усатых красно-камзолых «солдатиков» – лесных клопов – будут сонно греться на чуть теплых солнечных сторонах стволов родимых лип...

Потом придет зима, и там, к исходу декабря, Марина, может быть, родит богатыря.