Бочка, полная добра

Глава 1

1

Петр любил в жизни две вещи — работать и отдыхать. То, что вещи эти никогда между собой не пересекались, делало бытие удобным и приятным, хотя он никогда об этом не задумывался. Некогда было. Обоим своим увлечениям Петр отдавался целиком и без остатка. Если уж работал, то работал, не отвлекаясь ни на что, и тогда дети боялись ночью встать по малой нужде, потому как отец мог поймать их и заставить помогать. Даже на еду Петр старался потратить как можно меньше времени и горячий, почти кипящий борщ съедал махом, не тратя времени на всякие глупости вроде постудить или подождать, пока остынет.

Если же случалось отдыхать, то длилось это несколько дней кряду, и тогда перечить Петру не стоило, все домашние знали — лучше отойти в сторону, спрятаться и ждать, когда всё закончится, хотя ждать иногда приходилось долго. Трижды отдых заканчивался тем, что Петр отправлялся куда-то верхом, а возвращался домой в исподнем и с батогом. Что случилось, никто даже не пытался спросить, а Петр о таких мелочах не беспокоился. Зарабатывал он не то чтобы легко, всё же работу бондаря лёгкой не назовешь, но деньги дома водились, потому потеря коня, а, тем паче, каких-то штанов, в разорение не вводили. Петровы бочки славились отличным качеством, за ними приезжали издалека и говорили уважительно, чуть не кланяясь: Петр мог и отказать, а если отказывал, то это случалось один раз и навсегда. А таких бочек под Елисаветградом больше никто не делал. Так что дом он выстроил большой, крытый железом, чтобы не тесно было, и ему, и жене, и четверым детям.

Чуть ли не ежемесячная смена властей Петра тоже беспокоила мало. Череда коммунистов, махновцев, Директории, Петлюры, атамана Григорьева, Соньки Золотой Ручки, деникинцев — обходила Петин дом стороной. Наверное, тот, самый первый дармоед, чудом убежавший от тяжелой дубовой клепки, которой Петр целил ему в голову, таинственным путем передал всем последующим, что вот этого лучше не трогать, особенно если он работает — и представители меняющихся с неимоверной скоростью властей Петру не досаждали никак.

Вот и сейчас он заканчивал делать бочку. Насадил обруч, посмотрел. Бочка, как ей и положено, стояла ровненько, клепки прилегали одна к другой без зазора, обручи строго равнобежно земле. Удовлетворенный результатом, кивнул сам себе, отряхнул руки, и оглянулся — что-то постороннее в окружающем мире мешало, нарушало сложившийся порядок. Оказалось — жена, Ивга, молча стояла в сторонке и ждала, когда он закончит работу и можно будет обратиться.

— Чего? Обедать? Говорил же, не мешать мне, — раздраженно сказал он.

— Петя, там военные... — робко начала она, вытирая внезапно вспотевшие ладони об юбку.

— Не дам ничего, гони их, — Петя отмахнулся, как от надоедливой мухи.

— Нет, Петенька, офицера главного на постой к нам определили, — наконец, договорила Ивга, на всякий случай отступая на полшага назад.

— И что? — удивился он. — Не знаете, что делать? Постелите ему, накормите и пускай потом катится, — пробурчал он и начал сосредоточенно рассматривать заготовку для клёпки, дав понять, что все указания уже сделаны и мешать ему не надо.

— Просит, чтобы ты пообедал с ним, говорит, без хозяина невместно.

Петр крякнул от изумления — такого ещё никогда не случалось. Покачав головой, он с досадой бросил заготовку назад и пошел мыть руки да менять рубаху.

Едва Петр вошел, офицер встал и шагнул навстречу. Показал, значит, уважение. Мужчина высокий, худощавый немного, под сорок, на висках и в усах проблескивала уже седина. Погон на кителе не было, так что Петр сразу узнать, кого к ним на постой определили, не смог.

— Здравствуйте, хозяин дорогой. Вы уж извините, что пришлось побеспокоить. Побудем у вас немного на постое, — сказал он спокойно, с достоинством.

— И вам здравствовать. Как же вас звать-величать? — так же спокойно спросил Петр.

— Александр.

— Сашка, значит. Как моего прям. Вон, бегает, тоже Сашка. А я Петро, значит. Что же, давай обедать, постоялец, — сразу перейдя на «ты», хозяин показал на уже накрытый Ивгой стол. — Без разносолов, не до того, — сказал он для порядка, постоялец должен был и сам понять, что разносолов, даже будь таковые, ему здесь не предложат.

Сели. Выпили. Офицер употребил ядреный самогон спокойно, не скривился, не потянулся бегом за закуской. Выпил стопку как воду, аккуратно поставил на стол, не спеша заел. От предложенной тут же второй не отказался, опрокинул так же неспешно и аккуратно. «Силен, с таким, пожалуй, справиться непросто выйдет», — подумал Петр.

Потекла неспешная беседа, с завидной, как по часам, периодичностью прерываемая очередной стопкой. Александр рассказал немного о себе, как рос на Волге в небольшом имении, как учился в училище, служил у чухонцев, воевал с четырнадцатого года, пять лет уже, значит. Посетовал, что весточки из дома нет давно, да и куда по нынешним временам ту весточку слать? Заинтересовался бондарным промыслом. Петр больше слушал, рассказывал мало, подливать не забывал, про изготовление бочек рассказал так, по верхам, больше и не надо. Что офицер может понять в таком тонком и серьезном деле? Это тебе не шашкой размахивать да дурным голосом на солдатиков орать.

Первый полуштоф исчез, как и не стоял на столе, К этому моменту дети, вот только что бегавшие по двору, внезапно затихли и затаились где-то, наверное, предчувствуя возможные последствия, и только Ивга осторожно и беззвучно приносила закуску, да сменила опустевшую бутылку.

Второй полуштоф сменился третьим. И только к его концу у Александра начал немного заплетаться язык. Впрочем, когда решили прерваться, чтобы сходить до ветру и постоялец мог бы покурить на крыльце, стало понятно, что держится офицер из последних сил, на одном упрямстве. Впрочем, и Петр чувствовал, что тоже его тоже хватит ненадолго: мысли предательски путались, а выговаривать продуманное становилось всё труднее.

— Хороший ты парень, Сашка, — надумал он наконец-то приступить к вопросу, который до сего момента задавать не стоило.

— И т-ты, Петя, мне нравишься. Жаль, раньш не встр... втре... тьфу ты, не встретились, стал бы... мне... другом, — не слишком твердо ответил офицер,

— Вот что я скажу тебе, Сашка, раз ты мне друг, — Петр положил ему руку на плечо. — Твои же сейчас начнут жидов щипать?

Офицер печально кивнул. Любая власть первым делом начинала выяснять, не осталось ли чего у евреев после предыдущих ребят.

— Так вот, Сашка, у меня во флигеле живут жиды, — Петя показал в сторону сада, обозначая направление. — И ты их не трогай. А если тронешь... — тут Петру внезапно стало ясно, что духу на такую долгую речь понадобится немало, и надо немножко передохнуть, — то жить у меня ты не будешь.

Тут силы совсем покинули организм Петра и он прислонился к стене, чтобы ненароком не упасть.

— Петя, для тебя — что угодно. Не нужны мне... — тут уже организм Александра дал небольшой сбой и он икнул, но, сделав усилие, продолжил: — никакие жиды.

Они еще немного постояли молча, потом офицер, собравшись с силами, крикнул:

— Эй, кто там... есть... ко мне!

Из сгущающихся сумерек вынырнула немного нескладная фигура солдата.

— Слушаю, господин штабс-капитан.

— Ты кто?

— Штычка. Леонард Штычка, отставной...

— Да помолчи уже... помню... флейтист... Так, Штычка, бегом к хорунжему... скажи, — тут предательская икота опять прервала его, но с мысли не сбила, — если кто Петиных жидов тронет, тому я лично... яйца оторву... да, сам. Бегом, — и тут опять пришлось икнуть, отчего окончание команды раздалось уже вслед удаляющемуся в темноту Штычке, — марш!

Весть об исключительном положении Петиных постояльцев распространилась мгновенно — как среди тех, кто решал еврейский вопрос в одном отдельно взятом селе, так и среди тех, с кем этот вопрос решали. Так что когда хитроумный Штычка через полчаса пошел к флигелю пошукать насчет самогона в честь такого хорошего известия, то обнаружил там стоящими человек тридцать, если не больше, евреев, тихо переговаривающихся между собой. Сидеть, а тем паче лежать в домишке места не нашлось бы даже самому маленькому из них. Впрочем, переговорам это нисколько не помешало, и бутылку с самогоном Леонарду передали, посчитав его запрос справедливым. Отставной флейтист тут же вытащил из горлышка кукурузный початок, в три глотка ополовинил сосуд, вставил пробку на место и ушел, не забыв вежливо пожелать господам евреям спокойной ночи.

Утром Петр проснулся, как обычно, с первыми лучами солнца. Мысли о том, чтобы отдохнуть, потому что вчера выпил лишнего, у него никогда не возникало. Работа разгонит любую дурь.

Выйдя в сад, он увидел стоящего под яблоней, как раз возле брошенной вчера заготовки, своего постояльца Исаака. Тот переминался с ноги на ногу, поджидая его. Несмотря на мешки под глазами и общую помятость облика — когда тебе под пятьдесят, бессонные ночи оставляют свой отпечаток намного глубже, чем в молодости — выглядел он так, будто только что узнал о самой большой в жизни удаче.

— Петя, спасибо, век не забудем, — сказал он, и поклонился низко, до земли, так что стало видно протертую на правой лопатке рубаху. — Ведь вчера и Соломона, и Сруля старого, и..., — он беззвучно заплакал, не вытирая слез.

— То пустое. Брось, Исаак, — сказал Петя, не останавливаясь, подошел к бочке с дождевой водой, окунул голову, вынырнул, отфыркиваясь, и бросил через плечо, переходя на идиш: — Ты так и будешь бездельничать? Неси вон ту штуку, что у тебя под ногами, помоги мне здесь.

2

Зиму с тридцать второго на тридцать третий худо-бедно пережили. Хорошо, что Наташу отдали замуж, а Сашка поехал учиться в Одессу, в мореходку. И даже один раз приезжал на побывку — привез килограмма два сухарей.

Вот те сухари и помогли дотянуть до весны. Сашке, конечно, повезло: кормят хоть и не от пуза, но хватает, даже смог гостинцев набрать. Да и легче там, в городе, и столовки есть, а некоторые исхитряются детей на время в приют сдать, чтобы их там кормили. А тут... хорошо, до тепла дотянули, трава пойдет.

Кто из соседей дожил до весны, узнать было просто — по протоптанным дорожкам. Тех, кто рядом, конечно, знали и так, а кто подальше — по следам. И было тех непротоптанных тропинок... много. Как снег сошел, начали хоронить распухшие гниющие тела в неглубоких могилах. Копать сил не было.

Колхозные дела прошли мимо Петра. Почти мимо, краешком зацепили. Обвинить его в чем-либо было невозможно — он не пахал и не сеял, имел маленький участок под баштан на поле да крошечный огородик возле дома. И работал он сам на себя. Даже флигель во дворе давно разобрал за ненадобностью. Как Исаак уехал в город, захватив свою бесчисленную родню, так и перестал сдавать, не хотелось уже.

Советскую власть Петр поначалу не очень и замечал. Он работал, а они что-то там свое делали. Флагами всё завесили, потом деньги поменяли, так это и при царе случалось, и после тоже. Бочки их если и интересовали, то бондарь об этом не знал. Но в прошлом году выяснилось, что этой самой власти нужна железная крыша на его доме.

От имени Советов выступили известные всем гуляки и бездельники. Они пришли к дому и толкнули вперед Илюху Коваленко, который, дыша перегаром, громогласно заявил, что они решили Петра записать в куркули и сейчас начнут его раскуркуливать. Хозяин с этим не согласился и добавил к несогласию дубовую клепку. На следующий день Советы вернулись и уже не так громко попросили прощения за вчерашнее. Также они сообщили, что ошибка исправлена и Петр больше не куркуль. Но надо бы пойти Советской власти навстречу и кровлю железную отдать.

А к весне, глядишь, уже не про железо на крыше думаешь, а про крапиву и лебеду. Быстро всё поменялось. Только понятно, что на одной траве долго не протянешь, а урожай когда еще будет. К тому времени и их дорожка зарастет.

— В город завтра поеду. Попробую купить крупы какой-нибудь, — сообщил Петр жене, когда они легли спать.

Был первый день, когда не топили печку на ночь.

— Да куда же ты, Петя? — охнула Ивга. — Время-то какое, а ну что случится?

— Случится то, что мы тут сдохнем, — пробурчал он. — Сказал, поеду, значит, так и будет. Много ты разговаривать начала.

Он повернулся на бок и постарался побыстрее уснуть, чтобы хотя бы на время сна забыть тянущее и неотступное чувство голода.

***

До станции идти было километра три. Дорога ровная, хорошая. В прежние времена он одолел бы ее за полчаса, неспешно прогуливаясь. Но сегодня шел раза в три дольше, и на станцию пришел мокрый как мышь. Поезда ждать не стал, а пошел к старому знакомому, Грише, который здесь работал старшим куда пошлют. К счастью, Гриша сидел на бревнышке и курил, даже искать не пришлось.

— Скоро будет поезд, через час примерно, — обрадовал он Петра. — Засунем, не переживай.

Всю дорогу до Елисаветграда Петр просидел в тамбуре. Сначала на корточках, а потом сполз и вытянул ноги. Там и ехать-то было всего ничего, пару часов — и на месте. На эти два часа он просто выключился из окружающего мира. Кто-то проходил рядом и переступал через его ноги, какие-то люди выходили, курили, разговаривали, но Петр не прислушивался. В голове билась одна мысль: надо найти еду. Именно этой зимой, когда народ вымирал семьями, то и дело рассказывали о пойманных людоедах, Петр понял, насколько он мал. Даже когда хотел что-то сделать — не мог.

Контролер дернул его за плечо. Оказывается, он рядом с ним стоял уже давно. Петр очнулся от своего полусна и поднял голову.

— Собирайся, говорю, — немного раздраженно сказал железнодорожник. — Сейчас приедем.

Петр, кряхтя, поднялся и прошел следом за контролером в рабочий тамбур. Поезд качнулся, дернулся раз, другой и, чихнув напоследок, остановился.

Народу на привокзальной площади было неимоверно много. Гораздо больше, чем на ярмарке в селе. Петру это многолюдье не очень нравилось, каждую поездку в город он расценивал как неприятное испытание, но сейчас было не до того. Проходя сквозь здание вокзала, он увидел замызганную девочку лет четырех в заплатанном платьице, тощую до прозрачности, стоявшую посреди зала и тихо плакавшую. К ней подошел милиционер в белой гимнастерке и о чем-то расспрашивал. Наверное, кто-то ее здесь оставил, не в силах смотреть, как она будет умирать.

Петр пошел по адресам. Тем, где жили его знакомые. Но раз за разом натыкался на один и тот же ответ: «Таких больше нет». Кто-то умер, кто-то уехал, а кто-то сидел в тюрьме. Не было никого. Наконец, казалось, удача улыбнулась Петру и дверь открыл тот, кого он ожидал увидеть. Только помочь этот знакомец ничем не мог. Сам сидел дома без работы. Даже не предложил поесть. Виданое ли дело?!

Петр устал. Вроде и ходил немного, а спина опять мокрая. Надо бы посидеть, отдохнуть. Вон, на скамеечке вроде сидит уже кто-то, но место есть. Взгляд прикипел к скамейке, Петр ни на что больше не смотрел. Сейчас, сейчас... посидеть немного... потом пойти на рынок. Может, удастся продать или сменять на крупу отрез ткани и карманные часы. Надо было сразу на рынок, только время напрасно потерял.

— Петя, дорогой, ты? — послышалось сзади.

Он не обратил на это внимания: до заветной лавочки оставалось всего несколько шагов, перед глазами мелькали мушки. Звавшего Петр заметил только когда тот схватил его сзади за плечо.

— Чего надо? — он развернулся и увидел перед собой Исаака, своего жильца. Постарел, конечно, но не узнать трудно.

— Здравствуй, Исаак, — слабо улыбнулся он и повторил на идише: — Шелом алейхем.

— Петечка, дорогой мой, да что же с тобой?.. Что же это творится, азохен вэй, что творится! Пойдем к нам, Петя, пойдем, мы тут недалеко живем, Фирочка будет так рада тебя увидеть...

Исаак разве что вокруг не бегал: и обнимал, и снова благодарил небо за такой подарок — встречу со старым товарищем. Хоть идти было и вправду недалеко, под конец он уже буквально тащил Петра на себе. На третий этаж они взобрались с пятью или шестью остановками.

Дома у Исаака Петра ждал поистине царский прием: его и помыли в ванной, полной теплой, почти горячей воды, и переодели в чистое, а потом усадили и накормили супом на настоящем мясном бульоне. Петр еле сдерживался, чтобы не бросить ложку и не начать пить вкуснейшую пищу прямо из тарелки, через край.

Исаак с Фирой сидели по другую сторону стола и рассказывали о своей жизни. Оказалось, что старшая, Соня, вышла замуж и живет где-то в Сибири. А младший, Сеня, выучился, закончил техникум и теперь работает директором мельницы. От такого известия Петру чуть не стало плохо. Он даже прекратил есть.

— Я ведь приехал, думал... еды купить... — выдавил он, посмотрев на своих бывших жильцов.

Отроду никого ни о чем не просил. Но не до гордости сейчас.

***

Фира отдала ему жилетку, пришив к ней огромные карманы, чтобы не было видно из-под пиджака. В эти полости уместилось килограмм десять, если не больше, пшена. Исаак хотел дать ещё, но Петр отказался, понимая, что и этот груз надо унести, а сил почти не осталось. И часы, которые Петр хотел отдать, вроде как в подарок, вернули. И посмотрел на него Исаак при этом так, что Петру стало неловко.

Вдвоем с Фирой они довели Петра до вокзала. Он снова глянул на многолюдье на привокзальной площади, увидел двух женщин, дерущихся за картофелину, и понял, что в поезде ехать нельзя. Первый, кто наткнется на него в тесноте вагона, сразу поймет, что под одеждой что-то есть. Эти десять килограмм пшена стоят нынче больше, чем золото того же веса. Вон, люди за гораздо меньшее готовы глотки друг другу перегрызть.

Петр порывисто обнял Фиру, потом Исаака.

— Пешком пойду, — тихо сказал он. — На поезде, боюсь, не доеду. Спасибо вам.

Он поклонился и пошел, не оборачиваясь. Нечего им на слезы его смотреть.

***

Шел он два дня. Полсотни километров дались тяжко. С дороги Петр постоянно отходил в сторону. всё боялся, что кто-то увидит и поймет, какой груз он несет. Заночевал в лесочке, зарывшись в прошлогоднюю листву, чтобы не замерзнуть, перед этим долго выбирал место посуше, чтобы крупа не отсырела. Проснулся от тихого шебуршания и отогнал полевку, которая пыталась прогрызть плотную ткань и добраться до пшена.

Полдня, пока не стемнело, он таился в кустах недалеко от села. И только когда на небе загорелись звезды, тихонечко, огородами, пробрался к себе домой.

Дверь была закрыта изнутри, свет в окнах не горел, но он знал, что свои дома. Да и куда бы они делись за три дня? Петр подошел к окну спальни и тихонько постучал в стекло. Мелькнуло лицо жены, через считанные секунды дверь открылась и он, наконец, зашел в дом.

— Петя! Вернулся, слава Богу! — запричитала Ивга, обнимая его. — А что у тебя с волосами? Пылью припорошило? — спросила она, поднося свечку поближе к его голове.

Петр отодвинул ее руку, начал расстегивать пиджак.

— А куда бы я делся? Что ты мне этой свечкой тычешь? Помоги лучше сбрую снять. Исаак и Фира тебе привет передают.