Блокнот кота учёного

В Сибири, там, где Обь течёт

В Сибири, там, где Обь течёт, Волной играя шаловливой, Давно живёт Учёный кот, Живёт вольготно и счастливо

Ни в академии наук, Ни на дубовых крепких ветках Его не встретите вы вдруг, А если встретите, то редко.

Но чем приметен этот кот Среди других мурлык хвостатых? А тем, что кот ведёт блокнот Своей большой пушистой лапой.

Мурчит пушистые стихи, Рассказы шепчет прямо в уши: — Привет, читатель, проходи! Садись, меня, кота, послушай!

Судьба

Судьба. Или не судьба… Что это такое? А кто такие ангелы-хранители и о чём гласит закон подлости? Как часто мы думаем об этом, или думаем, что думаем об этом? Часто или никогда. Не до конца понимая происходящие с нами вещи, или не понимая их вовсе.

Раннее субботнее утро. Не в лесу, где утро началось ещё раньше, где воздух наполнен пением птиц и шелестом листьев, где жучок, взбираясь на лист травы, заставил бы умилиться охочих до него зоологов или художников пейзажистов.

Нет, это было утро в мегаполисе. В городе-миллионнике. Где другой ритм жизни, где спешка стала частью обыденности, и все воспринимают её как данность. По кольцу площади ползли с ровным, глухим лязганье трамваи, огромные троллейбусы гармошки, будто гигантские зелёные гусеницы вползали в остановки и поглощали одних людей, выплёвывая других. Жёлтые маршрутки словно бабочки на цветы слетались к выходам из метро и разлетались будто испуганные хищником, с появлением автобуса. Все были чем-то заняты, все куда-то спешили. И чуть за остановкой, рядом с киоском общественного питания, в некогда серебристой, а ныне — просто грязной машине сидели Он и Она. Они обсуждали свои планы на день, и были вполне уверены, что всё получится именно так, а не как не иначе. Ведь сейчас они перекусят хот-догами, пробегутся по магазинам, а потом поедут к друзьям. Встреча с друзьями была обговорена заранее и оставшиеся до неё три часа должны были пролететь легко и быстро. Наверное, правы те, кто говорит, что, если хочет рассмешить Бога, расскажи ему о своих планах.

Девушка в павильоне общепита была занята своими мыслями и щебетанием с подругой, работа занимала её не сильно. Поэтому хот-дог рассыпался в машине после первого укуса. После третьего сосиска выпорхнула на свободу и оставляя за собой красный шлейф из кетчупа, яркой кометой пронеслась по салону. Настроение было испорчено вместе с курткой. Правый рукав из тёмно-серого стал красно-серым… Срочно! Салфетку! И что, что руки заняты?! Ты же видишь?! Да не буду я ждать! — вот и семейный скандал на ровном месте…

А чем отличается семейный скандал от любого другого? Участниками. Если в уличной драке противники готовы порвать друг другу глотки зачастую просто по факту, то, допустим, в боксе — соперники друг друга уважают. Но всё равно бьют друг друга. А что же в семейной ссоре? А в семейной ссоре оппоненты друг друга… любят! Поэтому их слова бьют больнее, их слабые места давно друг другу известны, а взаимные упрёки отполированы за годы использования. Однако в какой-то момент, Он и Она поняли, что лучше быть счастливыми, чем правыми. А может быть, вмешался кто-то свыше. Так или иначе, но конфликт, отнявший целых полчаса был погашен. Поход по магазинам без куртки в феврале, очень проблематичен, а в куртке, изляпанной кетчупом, просто невозможен. На счастье, Она работает рядом, а значит, куртку можно спасти или хотя бы отделаться меньшими потерями.

Педаль газа уходит резко вниз, машина со свистом срывается с места, вторая передача, третья, разрыв между полос, руль влево, ручник рывком на себя, газ в пол, есть! Чуть боком по кольцу и лишь где-то сверху еле слышный усталый вздох… Парковка рядом с бизнес-центром это всегда лотерея. А как же иначе, если офисов несколько сотен, а парковочных мест всего двадцать? Вот и приходится людям парковать машины на тротуарах, на остановках и на пешеходных переходах. Нет, конечно, дальше тридцати метров от бизнес-центров есть парковки и на них можно смело и бесплатно ставить железных коней, не нарушая правил дорожного движения и не остерегаясь эвакуаторов. Ну кому же захочется идти пешком эти тридцать метров туда, а потом ещё и обратно, когда можно приткнуть машину «вот тут, рядышком, на минуточку». Надо ли говорить, что Он поступил точно так же, понадеявшись на русский авось. И конечно же расплата не заставила себя долго ждать. Ровно через пять минут машины уже не было на месте.

Он и Она ошеломлённо смотрели на то место, где только что стоял их автомобиль. Их серебристый металлический конь. Который за четыре года владения стал чем-то наподобие домашнего любимца с чуть заметной японской косинкой в глазах. Угнали! — эта мысль не пронзила Его мозг, как это обычно описывают в других рассказах, а залетела туда ласточкой, осмотрелась и решила тут гнездиться. Следующая мысль об эвакуаторе показалась спасением, и Он ухватился за неё как за соломинку. Эту же мысль подтвердили и люди на остановке и водитель маршрутки с неизменным стаканом кофе в руках. И так верный друг, боевой железный конь стреножен и увезён в плен. Что в таких случаях делают жёны? Зачастую ругают горе-муженька за… А за всё подряд — начиная с непосредственной ошибки, заканчивая прошлогодним взглядом на соседку, который длился на целую секунду дольше разрешённого «ни секундочки». То, что соседка стояла на фоне машины и муж смотрел не на её ноги, а на диски, сверкающие как у кота глаза, таких жён не смущает.

Однако она была не такой и тут же забыв о недавней ссоре, постаралась помочь, успокоить и ободрить Его. Совместными усилиями через несколько часов железный конь был спасён и, радостно помахивая красными наклейками с надписью «опечатано», выведен со штрафстоянки. Поездка к друзьям состоялась, но не через три часа, а через пять. А поход по магазинам не состоялся вообще. Сидя у друзей, Он сетовал на злой рок и кривые руки девушки из общепита, которая и заварила эту кашу на полдня, а Она нежно гладя на мужа, поправляла: «Хорошо, что не угнали, хорошо, что эвакуатор…»

Эпилог: Справка из Небесной канцелярии, форма№5. Наименование события: ДТП со смертельным исходом. Время: первая половина 58 дня текущего года. Статус: предотвращено. Количество действий: три. Негативные последствия устранены — куртка отстирана, ссора забыта, машина возвращена. Реакция объектов: «Он» жалуется на невезение. Объект «Она» благодарит Бога за помощь. Заключение: наблюдать дальше, хранить ради объекта «Она».

Приданое

— Вот делать тебе нечего! Нормальные-то мужики давно уже спать завалились! — женщина лет сорока в просторной холщёвой сорочке ниже колен, стоя посреди комнаты, ворчала на своего мужа.

— Ну значит, я ненормальный, — он улыбнулся, утёр пот со лба и отложил в сторону заготовку.

— Ну точно ненормальный! Ну на кой она тебе сдалась-то? Ты её уже полночи скоблишь! И ещё завтра будешь, а то и послезавтра!

— Надо будет — и ещё несколько вечеров поскоблю, а потом и холщой натирать до блеска стану, — примирительно сказал он, — но ты же знаешь сама, какая красота выйдет из этого куска рога и железины.

— Ты бы из этого куска рога лучше нож охотничий сделал, да на ярмарку отнёс. Полинке купили бы обновок! А то толку с эдакой безделицы? Ну кому эта глупость когда пригодится? Только сил зазря поиздержишь!

Женщина критически оглядела мужа: вроде и не дурнее других мужиков, не беспутный, а вот уже полночи мастерит эту блажь бестолковую.

— Так я для неё и стараюсь, — всё так же миролюбиво отвечал мужчина, и усталая улыбка скользнула по его губам, чуть задержалась в густой окладистой бороде, да и растаяла без следа. Только в глазах так же светились доброта и любовь, которые свойственны человеку, делающему что-то не по принуждению или необходимости, а от души. — Вот вырастет она, выйдет замуж и вилку эту унесёт в новую семью, как память обо мне и о тебе, как кусочек детства. А потом её дети передадут вилку эту своим детям, и новые люди будут ей пользоваться и вспоминать о нас и о Полинке. Пусть не весть какая ценность, но такой ни у кого не будет, будут похожие, да не такие. А она пронесёт частичку нас через века! Ну что скажешь?

— Ну тебя, блаженный! — женщина поджала губы и ушла за печь. Заскрипели полати, и наступила тишина. Мужчина снова взял в руки заготовку, задумчиво её осмотрел, примерил к металлической части и улыбнулся…

***

Может быть, всё было и не так, а может быть, и так. Только необычная вилка ручной работы два столетия спустя и ко мне перешла по наследству. И дальше будет передана, чтобы память о рукастом предке не сгинула в веках.

Разговор

Ну вот что ты не подошёл ко мне, не поговорил? Может, я бы тебя и понял.

Ах да, ты подходил… Сигарету стрельнул… А я отказал… Помню. Обиделся я тогда на тебя. Неужели тебе так курить хотелось? Или это был лишь предлог, а я просто не понял?

Да, наверное, если бы ты подошёл и заговорил со мной, ничего бы не изменилось… Ну чего молчишь? Так оно и есть… Я ведь про тебя знал. И ты про меня знал. Вот поэтому-то не смогли мы и во второй раз разговор завязать. А может быть, что-то и изменилось бы… Жизнь бы у обоих пошла по-другому. Может быть, смогли бы друг друга понять, принять и уважать. Я младше, и мне, конечно, проще сейчас всё на тебя свалить, ты же смотришь и молчишь, и в ответ ничего не возражаешь. Это ты взял и сломал мою жизнь, а сейчас молчишь…

А всё могло бы быть иначе! Мы, кстати, очень похожи с тобой. И чисто внешне, и чертами характера. У тебя даже волосы так же топорщатся у ушей, как у меня. Хотя это у меня, как у тебя… А насколько ты виноват, я не знаю. И виноват ли кто-то вообще или нет — тоже не знаю, может и нет вины. Просто ты почему-то взял и сломал мою жизнь. Или не ты… А как теперь узнать правду, да и зачем? Зачем мне та правда? Годы идут, и по возрасту я скоро тебя догоню, наверное… Сможем говорить на равных, если, конечно, сможем. Хотя ты же молчишь…

Только сигаретка еле тлеет, да калитку ветром бьёт сильно.

Смогу ли я тебя понять, когда мы станем ровесниками? Наверное, нет, ведь мы всё равно слишком разные. Но я думаю, обижаться я уже прекращу, прощу тебя… Ну что молчишь? Молчишь.

Я ведь к тебе в гости не ругать тебя пришёл, а поговорить… Но я говорю и говорю, а ты молчишь…

Я же тебя ждал, а ты не пришёл. Так и не пришёл… Двадцать лет ждал, а теперь почти десять лет сам к тебе хожу. Прихожу и ругаю, а ты молчишь.

А я-то не ругаться хожу, а сказать, что простил тебя. А сам сижу на лавке и ругаю вот… Ладно, давай, не обижайся. Молчишь…

Пойду я. Через полгодика снова забегу, поболтаем. Или через год, как получится… Бывай… Ты же в угоду своей жизни мою скомкал. Молчишь, а мне тебя жаль.

И мою жизнь скомкал, и свою не устроил… А сейчас молчишь.

Я же твоего голоса даже не помню. Я же тоже характер тогда проявил, не стал с тобой разговаривать. И во второй раз не стал. А теперь ты со мной не говоришь. И кому я что доказал? А ты чего добился? Сейчас-то виднее, что и как надо было.

Сейчас, когда уже ничего не важно...

Сын шёл от могилы отца, а в спину смотрел такой же взгляд таких же глаз, только с памятника. Сигарета на земле дотлела до фильтра, а куст тысячелистника качал облезлой серой верхушкой, будто бы споря: «Важно! Очень важно!»

Счастье — это просто

На лужайке перед добротным бревенчатым домом играют два малыша, два друга. Юра догоняет, а Вася убегает. А потом наоборот. И снова Юра догоняет, а Вася убегает. Бегают они от забора до тополя, но иногда и дальше. Особенно Вася. Они с Юрой очень похожи, но в то же время очень сильно отличаются, как и два любых ребёнка. Юра говорит много и часто, будто колокольчик звенит в луговой траве. А Вася мало и веско. Но к словам друг друга дети прислушиваются всегда, ведь они же лучшие друзья.

Иногда выходит мама на крыльцо и кричит в сторону тополя:

— Дети! Бегом молоко пить! И бегут они к ней наперегонки, кто быстрее до маминых ног дотронется. Потом молока напьются и в дом.

— Мама, мама! — кричат на два голоса, на колени к маме оба запрыгивают и ластятся, а мама смеётся и шутя их сгоняет:

— Ну вас, все коленки отдавите, богатыри вы мои! Бегите уже, играйте!

И бегут дети по траве от забора до тополя, а потом в траве у забора валяются, отдыхают. Но каждый за другим наблюдает украдкой, вдруг тот подскочит и первым побежит до забора. Тут уж зевать некогда, надо и самому подскакивать и догонять! Так и живут два друга изо дня в день. Вечером помогают Юриной маме грядки полоть, поливать капусту с помидорами, черпая воду из большой ванны пластмассовой зелёной леечкой. Поливает Юра, а Вася ходит за ним от лунки до ванны и обратно. Вася не ленивый, но поливать он не может, ведь Вася — всего лишь маленький полосатый котёнок.

Мама Юры помнит, как сын принёс его за пазухой в дом и попросил оставить, пообещал сам убирать за другом и кормить его из своей тарелки. А Вася, когда вырастет, всех-всех мышей в доме переловит!

Не смогла мама отказать Юре, будто себя в нём разглядела. Она никогда не забудет, как сама шла несколько лет назад из дома малютки, сжимая в руках большой пищащий конверт с Юрой. Как несла домой своё счастье.

Трое

Очередная капля дождя с шипением расползлась по подрагивающей сигарете и окончательно её потушила. Однако молодой человек этого даже не замечает, погружённый то ли в наблюдение, то ли в собственные мысли. Он и сам мокрый, как эта сигарета, и оттого выглядит очень жалко. Дождь стекает по его кепке, по волосам, слипшимся в сосульки, и затекает за шиворот. Парень иногда зябко водит чуть сутулыми плечами под серой промокшей ветровкой, но из-под дождя по-прежнему не уходит. Ветви деревьев, растущих у подъезда, не спасают его от сырости и лишь прячут фигуру от жёлтого тоскливого света одиноко стоящего во дворе фонаря. Парень — не шпион и не маньяк, а обычный влюблённый. Только несчастный. И здесь, под дождём, он смотрит в окна своей бывшей невесты. Когда-то у них всё было хорошо, но они не смогли это оценить, сохранить и как-то по-глупому растеряли свою любовь в ссорах и скандалах. Горечь обиды рождает ещё большую обиду, и слово, брошенное в сердцах, ранит не хуже ножа. Но почему-то в это время мало кто задумывается, что важнее: быть правым или быть счастливым. Вот и летят жестокие слова в адрес любимых людей, увеличивая и без того большой груз взаимных упрёков и обид, выросших на пустом месте.

У ссор между любящими людьми есть одна печальная особенность. В таких ссорах противники прекрасно знают слабые места друг друга, бьют всегда по самому больному и точно в цель. Вот и расстались двое любящих друг друга людей. Но он почти каждый вечер приходит сюда, под её окно, смотрит на улицу, где они гуляли под руку, целовались и мечтали. Где теперь эти мечты? Их смыл холодный осенний дождь. Иногда кажется, что в тёмном окне появляется силуэт и будто бы тоже высматривает кого-то в ночной темноте. Парень знает, что это всего лишь его фантазии, но вопреки всему хочет верить, что всё-таки это она. Надеется на это, но боится. Страшится зайти в дом и предложить начать всё сначала, потому что вместо желанного согласия может услышать в ответ «Нет. Уходи!» И если сейчас у него есть хоть и небольшая, но надежда, то после отказа у него не останется ничего. И хотя в случае согласия у него будет всё, парень всё так же нерешительно топчется под мокрыми ветвями…

А за шторкой окна напротив стоит девушка. Ей тоже безумно стыдно и за тот скандал, и за их расставание. Вечерами, когда заканчиваются все дела, за которыми можно прятаться от липкого одиночества, она украдкой смотрит в окно. И там, под деревьями, в свете фонаря ей видится одинокая продрогшая фигура. А может быть, это лишь затейливое переплетение ветвей? Может быть, ту фигуру она не видит, а только хочет видеть? Конечно, можно выбежать туда, к подъезду, и убедиться, что он там, что он ждёт. Ну а если его там нет? Если то, что даёт ей хоть какие-то силы — всего лишь каприз воображения, и под её окном нет никого и ничего, кроме тени деревьев и пустоты? Значит, любимый давно про неё забыл, и всё, что она видела в сумраке ночи — только самообман…

Неожиданное движение заставляет девушку вздрогнуть. Да ведь это машет ей любимый, зовёт к себе! Сердце пропускает удар, падает камнем вниз и тут же взмывает к облакам! До конца не веря в то, что видит, девушка, бежит на улицу, навстречу своей судьбе и своему счастью.

А что же парень? После её призывного взмаха он тоже спешит к подъезду. Объятия, поцелуи и извинения, слова, которые значат в тысячи раз меньше взглядов, горячий шёпот, который никто не слушает, но слышит. Порывистые прикосновения, прожигающие насквозь душу…

А на кухне в это время сидят три ангела. Двое взрослых — парень и девушка, а третья — совсем ещё ребёнок, девчушка с золотистыми волосами. Она восторженно смотрит на старших и заливисто смеётся:

— Какие же вы молодцы! Если бы ты не внушила своему, а ты не внушил своей этот взмах, то мой бы уже никогда не родился! Полотно судьбы в полночь изменилось бы навсегда!

Ангел-девушка, ласково потрепала младшую по волосам, улыбнулась и ответила:

— Ну, теперь-то он точно родится, и ты у нас будешь самой замечательной хранительницей во всём мире!

Любовь зла

В курилке стояли двое коллег и оживлённо беседовали. Из них курящим был только один, второй же всегда ходил за компанию. Оба собеседника были того неопределённого возраста, когда «за тридцать» плавно перетекает в «под пятьдесят». Оба были в чёрных лакированных туфлях, чёрных брюках и рубашках с галстуками.

Мужчины весело что-то обсуждали, периодически посмеиваясь и толкая друг друга в плечо.

— Ну что, пойдём, раз докурил. Пора уже и потрудиться на благо.

— Айда! Ты успел почитать, кто там?

— Глянул вполглаза. Вроде супружеская пара, молодые ребята, дальше не успел. Кто меня за рукав в курилку поволок?

— Да не поволок я тебя! К твоей белоснежной рубашке и притронуться-то нельзя, не помни, не порви, ой, пятнышко поставил! То ли дело у меня — чёрная, и я плевал на условности!

— Ты во всём чёрном на смерть похож, только косы не хватает, Толя!

— А ты в белой рубашке на банковского служащего, Вик! — в тон ему ответил собеседник.

Мужчины остановились у двери своего кабинета, переглянулись, поправили друг другу галстуки и, согнав с лиц улыбки, вошли в кабинет, серьёзные, будто портреты в школьном классе. Там на диване сидели парень и девушка и о чём-то тихо беседовали. При виде вошедших они торопливо и чуть растерянно поднялись.

— Сидите, сидите, — жестом остановил Викентий, — не люблю этот официоз. Позвольте, мы с коллегой быстренько ознакомимся с документами. — Он повернулся к Анатолию, но тот уже увлечённо листал папку с фотографией пришедшей девушки на обложке. Викентий взял со стола папку с фотографией парня. Через несколько минут мужчины поменялись папками и продолжили читать. Первым тишину нарушил Анатолий.

— Юрий Иванович, Вы практически безгрешны, к тому же погибли не по своей вине. Если Викентий Викентьевич не возражает, — Викентий Викентьевич отрицательно замотал головой, — то вы направляетесь в Рай! Поздравляю!

Он энергично потряс смущённому Юрию руку и обратился к девушке:

— А вот с вами, Юлия Николаевна, дела обстоят хуже. Вы и грешили немерено, и мужа пилили, и сострадания лишены напрочь! Даже к котятам. Ну и самое главное — это непреднамеренное убийство двух и более человек, то есть себя и мужа! Забыли газ на кухне выключить? Забыли! А за убийство у нас что полагается, Юлия Николаевна? Правильно — Ад! Викентий Викентьевич, вы поддерживаете обвинение?

— Да, Анатолий Фёдорович.

— Минуточку! — вмешался Юрий, молчавший до этого времени. Одной рукой он сжимал ладонь супруги, другой энергично жестикулировал в такт каждому своему слову. — Минуточку! Значит, меня в Рай, а Юлю в Ад?

Анатолий медленно и торжественно кивнул в ответ.

— Я не согласен! Простите её, она же не специально! Это был несчастный случай!

— Молодой нечеловек! Прощение ей не светит, убийство — это убийство, и ничего тут не попишешь! — вмешался уже и Викентий Викентьевич.

— Но вы не имеете права разлучать нас! Мы любим друг друга!

— А вы текст клятвы помните? «Пока смерть не разлучит нас…» Всё! Разлучила! Проходите, располагайтесь! — Анатолий был категоричен.

— Он прав! — Викентий хоть и соглашался с коллегой, но в глаза Юрию с Юлией старался не смотреть.

— Поясните: Ад — это наказание, а Рай — это поощрение, так? — Юрий же, напротив, смотрел с вызовом.

— Именно так! По крайней мере, на моей памяти ни разу не было иначе! — насмешливо ответил Анатолий.

— Значит, будет! — вспылил Юрий. — Я отказываюсь от поощрения и требую, чтобы меня отправили в Ад вместе с моей женой!

Оба ангела, светлый и тёмный, ошарашенно уставились на Юрия. Жена в знак благодарности сжала ему руку.

— Мужик! Ты точно соображаешь, что говоришь? Ты от РАЯ отказываешься! Сколько людей безуспешно пытались туда попасть! Они же такое творили, чтобы обрести хоть надежду на Рай! А ты сам отказываешься. Люди в церкви всю жизнь служат, сомневаясь в существовании Бога, только чтобы обрести шанс попасть в райские кущи. В крестовых походах детей не брезговали убивать, и тоже ради Рая! Наркоторговцы на храмы жертвуют и на благотворительность, чтобы в Ад не попасть! А ты туда добровольно лезешь! Ты думай, что говоришь-то! — Анатолий воздел руки к потолку.

— И что, хотите сказать, эти лицемеры своего добиваются и попадают в Рай?

— Нет, конечно! — Викентий задумчиво повертел в руках автоматическую ручку в форме гусиного пера и уточнил: — Так ты подумай, попрощайся с супругой и вперёд, в райские кущи, яблочко хрумкать! А?

Юрий обнял жену и прижал её к себе.

— Я всё сказал! Отправляйте куда хотите, но только вместе. Хоть в Рай, хоть в Ад.

Девушка смотрела на мужа с обожанием. На её глазах выступили слезы, и она прижалась к нему ещё плотнее.

— Пойдём покурим, Толя! — Викентий потянул коллегу за руку к выходу. — Пойдём, пойдём!

В курилке он протянул руку к пачке с ароматными вишнёвыми сигаретами.

— Ты же бросил лет двадцать назад! — удивился Анатолий.

— Так я и жить бросил семьдесят лет назад, но это ни о чём не говорит, — ангел слегка закашлялся от первой затяжки, но уже где-то с третьей в голове почувствовалась лёгкость, кашель отступил, и он картинно выпустил вверх несколько колец сизого ароматного дыма и продолжил рассуждать. — И что нам делать? Может быть, показать ему Ад? Глядишь, тогда и передумает!

— Переубеждать его надо! Её мы в Рай не имеем права пустить — это факт! А если праведника в Ад попробуем отправить, то сами вперёд него туда и загремим. Невесело! — Анатолий смотрел на стену так внимательно, будто там было написано, как же можно выйти из столь щекотливой ситуации. От весёлого настроения прошлого перекура не осталось и следа. Викентий рассматривал своё отражение в туфлях, будто сейчас это было самое важное занятие.

— Может, к начальству сходим? — наконец нарушил он тишину. — Попросим за эту Юлию Николаевну? Может быть, всепрощение, человеколюбие и ещё что-нибудь, типа годовщины воскрешения Лазаря, качнут чашу весов в нашу сторону, а? Давай хотя бы попробуем! Ты же бывший юрист, попробуй обосновать законность нашей просьбы.

— Ага! А ты бывший писатель и бывший врач. Вот сначала сочини, а потом и залечи начальству, почему такую колоритную парочку надо пожалеть! А может, ещё и на землю отправить! — тёмный ангел прошёлся по курилке и неожиданно со всей силы ударил кулаком в стену, но кафель, как ни странно, даже не шелохнулся.

— Так что, пойдём? — Викентий стоял у двери. — Других вариантов я всё равно не знаю!

Неожиданно дверь в курилку распахнулась, и на пороге появилась девушка в чёрном деловом костюме с весьма пикантным декольте.

— Прохлаждаетесь, значит! Надымили, как в преисподней, а работать за вас мне? Ну, вы и оборзевшие ангелы, вам что, нимбы начистить? Или крылья пощипать, как курятам?

— Девушка! Вы о чём? — попытался остановить скандал Викентий, но с тем же успехом можно было тушить пожар бензином.

— Я о чём? Да вот об этом! — и она показала папки с фотографиями Юрия и Юлии в своих руках. — Я ребят уже отправила на Землю, в новую жизнь. Они любовью заслужили свой второй шанс. Документы я забираю в свой отдел, а вы, если ещё раз попытаетесь разлучить влюблённых, так у меня выхватите, что до Второго пришествия помнить будете, бюрократы чёртовы!

Девушка вышла, хлопнув дверью с такой силой, что кафельная плитка со стены рухнула на пол и разбилась на кучу мелких осколков, подняв в воздух столп пыли. В наступившей тишине был слышен только затихающий цокот каблучков неожиданной гостьи. Викентий недоумённо уставился на закуривающего Анатолия.

— Кто это? Юру с Юлей в жизнь вернула, на нас накричала, курилку разнесла… Кто она такая, что за фурия?

Анатолий медленно и смачно затянулся, выдохнул струю вишнёвого дыма и, чуть прикрыв от него глаза, ответил:

— Это ЛЮБОВЬ! И, как видишь, она зла!

Мерга

Солнце подымалось из-за макушек деревьев и медленно, пядь за пядью побеждало сумерки. Лес заметно оживал, и ночной мир животных уступал свои права дневному до самых вечерних сумерек. Молодой серый волчонок жадно лакал загустевшую кровь, лужицей натёкшую из бока мужчины, сидящего у ствола дерева на лужайке рядом с озерком. Волчонок был ещё мал и потому кусать тело всё никак не решался, а только лакал кровь, чуть трусливо косясь на человека и поджимая тонкий хвост к полусогнутым задним ногам. Окрик «А ну брысь!» застал его врасплох, и щенок отскочил в ближайшие заросли низкого кустарника, с испугом оглядывая оттуда поляну. На противоположной стороне, ближе к озеру лежали ещё двое мужчин в неприметной серой одежде. Один сжимал в коченеющих руках арбалет, а рядом с другим в траве лежал короткий меч, примерно на треть испачканный кровью. У обоих мужчин не хватало примерно по пол-лица.

Девушка, отогнавшая волчонка, внимательно осмотрела поле боя и лишь после этого приблизилась к лежащим. Преодолевая брезгливость, она их обыскала и безо всякого зазрения совести переложила к себе в карман два мешочка с мелкими монетами, охотничий нож, кремень и еду из заплечных походных мешков. Третий боец отличался от остальных более крупным телосложением, отсутствием бороды и длинными русыми волосами, собранными за спиной в хвостик. Хоть на нём и не было кольчуги, но опытный взгляд безошибочно определил воина. И не самого последнего! Уважение вызывал уже тот факт, что он в одиночку сумел убить двух разбойников и даже пытался уползти в лес, но рана от короткого меча бандита была слишком глубока. Когда узкая ладонь с тонкими пальцами скользнула к нему за пазуху, то он попытался схватить девушку за запястье. Но на деле получилось только неловкое трепыхание и хрип. Девушка вскрикнула и отскочила, а мужчина окончательно провалился в беспамятство.

— Ну и что мне с тобой делать? — вслух спросила охотница и сама себе ответила: — Лечить! Негоже тебя тут бросать, живой же человек-то!

Она достала нож и аккуратно разрезала одежду вокруг раны. От этого рана снова закровоточила, но девушка довольно споро отхватила ножом низ рубахи, отрезала от него кусок и прополоскала в озере. Омыв им края раны, остальной полосой она перевязала мужчине бок, тем самым остановив кровотечение, и неожиданно услышала за спиной треск веток. Резко обернувшись, она выставила перед собой охотничий нож, но это был только волчонок, который пытался стащить окровавленные тряпки с лежащим на них мечом. Ноша была непосильной, и он смешно упирался передними лапами, пятясь назад, в сторону кустов.

«А в этом что-то есть!» — подумала девушка. Взяв меч, она срубила несколько молодых деревьев и соорудила из них волокуши. Стволы перевязала найденной у одного из разбойников верёвкой.

Девушка с трудом уложила раненого на ветки и, обмотав верёвку себе вокруг пояса, медленно поволокла импровизированный возок вглубь чащи. По утренней росе ветки скользили охотно, но и ногам приходилось несладко, потому что они скользили точно так же и постоянно норовили подвернуться. А сбоку неотступно, словно тень, следовал волчонок. Сухой сук, брошенный в его сторону, действия не возымел.

— Вот же паразит! Расчухал кровь, теперь не отстанешь! — девушка бросила ещё один сук в кусты, и оттуда раздался обиженный скулёж. — Получай, окаянный!

Однако волчонок даже не подумал отставать, а также тащился сбоку, теперь ещё и поскуливая. Те несколько миль, что отделяли дом девушки от полянки, тянулись бесконечно долго. Ей ужасно хотелось пить, но бросить свою непосильную ношу она не могла. Напрягая последние силы, охотница затащила мужчину в дом и рухнула на пол. Сердце бешено колотилось, отдаваясь в висках тревожным набатом. В приоткрытую дверь заглянул волчонок и с любопытством уставился на тяжело дышавшую девушку.

— Вот же навязались вы оба на мою голову, — беззлобно и устало ругнулась та и, чуть помолчав, добавила: — Ладно, сейчас что-нибудь дам тебе съестного.

Скинув куртку из тяжёлой дублёной кожи и оставшись в холщовых штанах и просторной рубахе, она первым делом напилась воды и умылась. Волчонок продолжал наблюдать из-за приоткрытой двери. Остаток завтрака в одной миске и вода в другой послужили ему наградой. Теперь наступила очередь мужчины. Взгромоздить его на кровать оказалось почти непосильной задачей. Тело раненого как будто налилось тяжестью, и усадить его спиной к кровати удалось раза с десятого. Неожиданно он открыл глаза и, с трудом ворочая языком, спросил у девушки:

— Ты кто? Где я?

— Я Мерга, охотница. Ты у меня дома, и ты ранен. Я не могу затащить тебя наверх, помоги мне, пожалуйста.

Мужчина попытался самостоятельно встать, но боль, гримасой исказившая его лицо, тут же заставила отказаться от этой затеи.

— Как тебя зовут?

— Яков.

— Вот что, Яков, ты потерял очень много крови. Я могу тебе помочь, но ты очень тяжёлый, мне нужно, чтобы ты лёг на кровать, твою рану нужно обработать.

Мерга помогла Якову приподняться и уложила его на широкую деревянную кровать. От напряжения у него на лбу выступили капли пота. Мерга сняла со стены пучок какой-то травы и протянула его мужчине.

— Жуй, это тимьян, он поможет тебе уснуть.

— Откуда ты знаешь травы? — недоверчиво поглядел на неё Яков, но траву жевать всё же стал.

— Я же охотница, мне без травок нельзя ходить на зверя, любая царапина до хвори доведёт!

Яков чувствовал, что проваливается в сон, жгучая боль в боку притупилась, и усталость навалилась мельничным жёрновом. Однако, жуя, он задал ещё один вопрос.

— А где твой муж? Где хозяин дома? Он не будет против чужака?

— Нет у меня мужа. А как родителей Господь прибрал шесть лет назад, так я и стала тут хозяйкой сама. Да и не нужен мне муж, шесть лет одна живу и шестьдесят ещё продюжу!

Яков хотел возразить, но сон навалился окончательно, и он оказался снова в лесу, а разбойники со снесёнными наполовину лицами бегали вокруг него и скулили, норовя лизнуть руку…

Мерга аккуратно вытащила у Якова изо рта пучок травы и выбросила её в открытую дверь. Взяв несколько пузырьков с разными настойками и мазями, она начала обрабатывать рану на боку у мужчины, изредка прислушиваясь к его тяжёлому дыханию и бормотанию сквозь сон. Через час, когда рана была очищена от крови и грязи, промыта и смазана, девушка уже и сама валилась с ног. Решив, что на сегодня охота отменяется, она наскоро перекусила тем, что нашла в заплечных мешках у грабителей, и начала прибраться в жилище.

Дом представлял из себя небольшую избушку посреди леса, скрытую со всех сторон от посторонних глаз зарослями разных кустарников, которые сажал ещё отец Мерги. За прошедшие десятилетия они стали идеальной природной ширмой. Но за эти же годы сам домик врос в землю почти на три венца, обветшал и представлял снаружи довольно жалкое зрелище. Серые подгнившие брёвна и крытая соломой крыша вкупе с покосившимся крыльцом выглядели откровенно жутко. Внутри дом представлял собой поделённый надвое квадрат. В одной половине охотница спала, а в другой разделывала туши подстреленной добычи и готовила еду. Раньше комнаты были разделены иначе, и потому деревянные кровати были в обеих частях домика.

С наступлением сумерек Мерга закончила уборку, подперла входную дверь изнутри кочергой и, не зажигая лучины, легла спать. Снаружи на дверь навалился волчонок. Вскоре девушка задремала, но снилось ей не то, что снилось раньше, а сильный могучий торс Якова.

Проснулась охотница, как обычно, за полчаса до рассвета. Наскоро умывшись и перекусив, Мерга пошла на охоту. Чуть задержавшись возле постели Якова, она послушала его дыхание. Ровное — значит, всё будет хорошо, оклемается. В памяти всплыл вчерашний сон, только теперь к нему добавился и голос мужчины. «Какой красивый у него голос, мужественный…» Мерга тряхнула головой, отгоняя наваждение, и вышла за порог. Волчонок, как она и предполагала, сидел у крыльца.

— Лови!

Кусок холодного мяса хищник поймал на лету и проглотил, почти не жуя, после чего последовал за девушкой в чащу леса.

За час охоты Мерга подстрелила несколько зайцев, а одного упустила, чего раньше с ней никогда не случалось. Её мысли постоянно возвращались к Якову. «Кто он такой? Почему оказался ночью в лесу? Судя по одежде, он не бедняк, но был без кольчуги… Уложить двух разбойников не каждый сможет, да и к тому же, судя по всему, удар у него поставленный, не случайный… Но меч простенький, и с собой ни монетки... А рана-то глубокая… Бедняжка… Чего это я рассуждаю, как какая-нибудь городская дурочка юбочная? Прекрати!»

Очередной зайчишка, выскочивший в эту секунду на поляну, тут же поплатился жизнью за секундную душевную слабость Мерги. Стрела, отпущенная охотницей, просто пригвоздила несчастное животное к дереву. Вырывая её из ствола, девушка подумала об арбалете вчерашнего разбойника. «А ведь он так же спокойно целился в Якова, рассчитывая убить его.» От этого сравнения девушке стало не по себе. «Кстати, я же сейчас недалеко от того озера. Нужно будет сходить и забрать тот арбалет и меч, пригодятся ещё.»

Минут через пятнадцать Мерга была уже на поляне. За сутки птицы и звери основательно объели тела разбойников. Два меча и арбалет лежали там же, где и вчера, и тут же перекочевали ей за спину.

Волчонок, так и сопровождавший её, попытался урвать свой кусок разбойничьей плоти, но охотница его отогнала и поспешила домой. Теперь ей было к кому спешить.

К возвращению девушки Яков ещё не проснулся. Хоть она и старалась не шуметь, но звуки с кухни разбудили мужчину довольно быстро. Восстановив в памяти события предыдущего дня, Яков поморщился. Его жизнь была на волоске, и спасла её какая-то девчонка… Но ведь спасла! Мужчина воздал хвалу Богу и попытался перекреститься, но рана в боку резко напомнила о себе.

На стон вошла Мерга. Бегло глянув на измождённое лицо Якова и его горящие глаза, она потрогала его лоб, покачала головой, молча взяла с полки пузырёк и отлила из него мутную жидкость в стакан, который протянула больному.

— Что это?

— Это настой целебных травок, жар снимет и сил придаст.

— Сначала отпей сама! — Яков не отрываясь смотрел на лицо девушки. Мерга молча отпила из стакана и долила туда из пузырька. Мужчина хлебнул настойку, не опуская глаз от хозяйки избушки, но тут же закашлялся и начал ловить ртом воздух. Девушка глядела в ответ, и в её глазах заскакали чёртики безудержного веселья.

— Ну и дурной же ты! — её голос дрожал от смеха, и Яков непроизвольно начал улыбаться в ответ сквозь набежавшие от кашля слёзы. —По-твоему, я тащила тебя на ветках через весь лес, чтобы отравить дома?

— Я вообще не понял, зачем ты меня спасла.

— А как иначе-то? Неужели можно бросить умирать беззащитного? —девушка всматривалась в лицо собеседника, стараясь понять, какие эмоции вызывают её слова у него.

— Даже зверь лесной так не делает, а мы-то, люди, и подавно так поступать не должны! Или ты бы бросил странника околевать у дерева?

Яков отрицательно замотал головой.

«Чудная какая-то!» — подумал он

«Врёт!» — безошибочно угадала она.

На печи зафырчал котелок и прервал неловкую паузу. Девушка ушла к печи и вернулась с миской ароматного бульона и деревянной ложкой, малость обгрызенной с правого края. «Левша» — мысленно отметил мужчина.

— Что, тоже скажешь самой пробовать? — насмешливо спросила Мерга, но Яков, метнув в неё оскорблённый взгляд, уже тянул руки к миске.

«Экий голодный! — думала, любуясь на него, девушка. — Даже вкус тимьяна не чувствует!»

Дохлебав бульон, мужчина начал зевать и моментально заснул. Мерга обглодала заячью ножку сама и щедро покормила волчонка, который, уже не стесняясь, пытался пробраться в дом. После этого она спокойно промыла рану Якову, сменила повязку и намазала свежей мазью. Мужчина спал более спокойно, чем утром, посапывая и причмокивая во сне. Мерга незаметно для себя залюбовалась его лицом, русыми волосами и рельефной мускулатурой. Ей совсем не хотелось делать что-то по дому, словно пошевелившись, она могла бы разрушить эту негу, граничащую со сказкой. И почему ей так важно, чтобы жил этот незнакомый и совсем чужой ей мужчина? За этими размышлениями Мерга задремала. Ей снилось синее-синее небо с лёгкими перьевыми облаками, и как она летает по небу, а Яков прячется от неё в облаках и нападает оттуда, смеясь. А она, притворно убегая, даёт себя догнать, и Яков кружит её на руках, а она прижимается к его сильной груди, как некогда её мать прижималась к груди отца, а он кружил её и маленькую Мергу на полянке перед домом, и это было так прекрасно!

Яков проснулся и увидел, что девушка спит, сидя на стуле перед его кроватью. Он смотрел на юную охотницу и силился понять, кто же она и почему не дала ему умереть. Почему она живёт в лесу, вдалеке от людей? Откуда так хорошо ведает травы и мази? Почему тратит на него столько сил? Постепенно его мысли перетекли совершенно в другую плоскость. Он любовался её рыжими волосами, чуть подрагивающими ресницами и слегка вздёрнутым вверх носиком. Чуть пухлые, ещё детские губы и ямочки на щеках манили его к себе… Фигура под грубой тканью еле угадывалась, но воображение охотно дорисовывало всё, что необходимо.

— Мерга! — тихо позвал Яков, и девушка встрепенулась. — Мерга! Иди сюда!

Девушка подошла и наклонилась над его лицом, силясь понять, что же случилось. Яков попытался опрокинуть её на кровать, но неожиданно ему в бок, чуть выше раны, упёрлось что-то острое.

— Немедленно отпусти! — в голосе Мерги слышались холод и решительность.

— Неужели ты меня ударишь ножом? — насмешливо спросил мужчина, но на всякий случай чуть ослабил руки.

— Да, — спокойно ответила девушка и посмотрела Якову в глаза. Он торопливо убрал руки. Больше в этот день они не разговаривали.

На следующий день Яков попытался договориться с девушкой и восстановить прежний уровень доверия, но безуспешно. Мерга на его слова не реагировала, отвечая исключительно жестами. Поначалу Якова это устраивало, но чувство вины перед девушкой отравляло его существование, как камушек в сапоге. Вроде ничего серьёзного не случилось, и перетерпеть не сложно, но чувствуется каждую минуту и совершенно не даёт расслабиться.

Через три дня Яков, уже самостоятельно ходивший по избушке, подошёл к Мерге и попросил выслушать его.

— Пойми меня! Мне, правда, очень неудобно перед тобой! Я искренне не хотел тебя обидеть и жалею, что так вышло. Извини. Я бывший наёмник, и большую часть жизни провёл в казармах и харчевнях. Я даже не сразу понял, что именно тебе не понравилось! Это было как наваждение, будто меня бес попутал! — и он размашисто перекрестился. — Но я не желал тебе ничего плохого! Клянусь всеми святыми! Просто ты совсем не похожа на тех женщин, которых мне доводилось знать. Ты какая-то другая, ты чище и лучше любого из людей, с кем меня когда-либо сводила жизнь! Прости меня, твоя пытка молчанием страшнее боли от меча!

На протяжении всего монолога девушка испытующе смотрела на лицо собеседника. Теперь же, когда он замолчал и уставился на неё саму, охотница отвела взгляд в пол и, помолчав, ответила:

— Как я могу тебя простить, когда ты показал себя грубым сластолюбцем? А сейчас вещаешь, как епископ на площади… Какой же ты настоящий?

— Я хочу заслужить твоё доверие! Я твой должник и хочу быть твоим другом!

— Доверие — это такая крепость, из которой очень легко выйти, а назад попасть очень сложно! А штурмом так и подавно не возьмёшь! — девушка помолчала и добавила, глядя собеседнику в глаза: — Я тебя прощаю, но это было в первый и последний раз. Договорились?

— Конечно! Знаешь, я шёл в этот город наняться на службу к своему давнему приятелю, он собирает отряд стражников для князя и меня точно примет. Я возьму аванс… — Яков осёкся под вспыхнувшим взглядом девушки и продолжил уже не так самоуверенно: — Я хочу заказать молебен за тебя в церкви.

Он достал из-за пазухи нательный крестик, приложился к нему губами и продолжил:

— Клянусь гробом Господним, я закажу молебен во спасение твоей души и куплю тебе индульгенцию!

— Зачем всё это? — девушка недоумённо уставилась на него. — Господь и так нас любит, не требуя за это гонорара!

— Но молитвы святых людей до него доходят быстрее!

Мерга неопределённо хмыкнула и вышла из избушки. Волчонок ткнулся ей в ладонь влажным носом и начал обнюхивать штаны. Охотница вынула из кармана кость и невысоко подкинула её над щенком. Тот грациозно подпрыгнул, поймал кость на лету и с хрустом перемолол белоснежными зубами, при этом радостно виляя хвостом. Когда девушка вернулась в избушку, Яков сидел на кровати, разглядывая затягивающуюся рану.

— Как ты смогла так быстро её залечить? Что это за мазь?

— Меня научила её делать матушка, она была талантливая травница, не то что я, — девушка грустно вздохнула и высыпала в миску пригоршню принесённых лесных ягод. — Угощайся.

— Спасибо! — Мужчина придвинул миску к себе. — А что с ней случилось?

— Я не хочу про это говорить, мне до сих пор не верится, что больше нет ни её, ни отца. А твои родители живы? — Мерга катала между пальцев ягодку, а Яков следил за этим, не отрывая глаз.

— Я не знаю, — спокойно ответил он. — Я уже очень давно не был дома и не знаю, буду ли…

В избушке воцарилось молчание, и только на улице скулил волчонок.

— Забываю спросить, — Яков на ходу пытался придумать, что же именно он забывает спросить, но скулёж с улицы прозвучал очень кстати. — У тебя пёс охотничий?

— Это не пёс, это волк. Точнее, волчонок!

— Ты приручила волка? — удивился мужчина.

— Нет, ты, — засмеялась девушка. — Когда ты сидел у дерева, он ходил вокруг тебя и примеривался к шее, а потом следом пришёл за нами!

— И ты его не застрелила?

— А зачем? — удивилась Мерга. — Зачем убивать без нужды?

«И всё-таки она чудная! Но что-то в ней есть!» — подумал мужчина.

«Странный он, но что-то в нём есть!» — подумала девушка.

Через три дня рано утром, когда Мерга, по обыкновению, собиралась на охоту, Яков окликнул её:

— Мерга, проводи меня в сторону города, а?

— А не рано ли тебе ещё?

Девушка с сомнением смотрела на выздоравливающего, но тот энергично запротестовал:

— Я и так от безделья с ума схожу! А тут хотя бы город посмотрю да о службе сговорюсь с дружком… Короче, я решил!

— Ну раз решил, то пойдём…

Девушка взяла с собой в дорогу холодного мяса, принесла заштопанную одежду и меч. Последнему Яков обрадовался неимоверно.

— Какая же ты молодец, мечик мой прихватила, а то мне бы без него было совсем тяжко! Пришёл наниматься воином, а сам с пустыми руками!

— Ты так и хочешь снова быть воином?

— Или воином, или стражником. Я же ничего другого делать не умею!

Охотница тихо засмеялась и откинула прядь рыжих волос со лба. Глядя на неё, засмеялся и Яков.

— Ну правда, не умею! Я даже готовить-то не умею...

— Хочешь, научу? Будешь в походах готовить друзьям салаты! — развеселилась не на шутку девушка.

— Если я приготовлю друзьям салат, то они меня даже убивать за такое не станут! Они меня просто заставят его съесть самому! Притом весь!

Мужчина и девушка брели по лесу, с каждым шагом приближая минуту расставания и с каждым взглядом стараясь её оттянуть.

— А можно, я буду приходить к тебе в гости?

— Я всегда буду рада видеть тебя, — тихо произнесла девушка и с надеждой посмотрела на Якова.

— А я сегодня же постараюсь заказать молебен, сдержу своё слово!

— Да к чему это? — девушка всё так же не поднимала глаз.

— Чтобы спасти! Ты спасла мою жизнь, а я спасу твою душу!

Когда Яков вошёл в город, то первое, что он сделал — это расспросил стражников, сидящих у ворот, где найти гарнизон. Идти пришлось через весь город, но Якова это не смущало. Роскошные дома зажиточных купцов и поразительной красоты храмы соседствовали с харчевнями и домами терпимости, кстати, последние даже не прятались и специально открывались ближе к монастырям. На углах бродячие артисты разыгрывали нравоучительные сценки, а из окон на мостовую горожане опорожняли ночные горшки. Яков видел города и похуже, поэтому особо ничему не удивлялся.

В гарнизоне пришлось прождать около двух часов, но наёмник привык ждать тех, кто сильнее. Зато, когда его приятель вернулся от князя, мужчины крепко обнялись и сразу направились прямиком в харчевню. Там, за кружкой местного кислого вина, Яков и нанялся на службу к князю. Приятель тут же пообещал ему отдельную комнату при казарме, коня и обмундирование. Конечно же, всё это было не бесплатно, в счёт будущего жалованья. Но всё же. Да и аванс в половину месячного жалования не составил проблемы для друга. А в том, что Яков всё это отработает честной службой, тот не сомневался.

Принесённая расторопным слугой порция жаренного мяса выгнала хмель из головы, но подарила сонное состояние. Хоть друг и звал быстрее вступить во владение комнатой и конём, Яков всё же перенёс это на вечер. Сейчас, когда карман приятно оттягивала горсть монет, он заспешил в храм. Ведь он же должен отплатить Мерге добром за добро, купить для неё индульгенцию. Негоже мужчине жить и чувствовать себя должным.

Храм был выбран самый большой, исходя из логики, что и праведников там больше, а значит, и слушает их Бог чаще. Храмовый служка с радостью принял деньги и быстренько спрятал их в ящик. Но узнав, что девушка по имени Мерга не является заказчику молебна и индульгенции родственницей, заколебался. Ибо по уставу этого храма в святые праздники заказывать молебны за спасение души можно только за родственников. Но один серебряный качнул чашу сомнений в пользу просителя. Служка тут же побежал просить разрешения у викария. Викарий же, в свою очередь, заинтересовался удивительным спасеньем и попросил епископа выслушать эту подозрительную историю.

Епископ был рослым мужчиной, чуть склонным к полноте, но очень подвижным и с живыми умными глазами. На вид ему было около сорока пяти лет. Окружающие обращались к нему не иначе как «Отец Иоган—Георг», а вот он общался с окружающими свысока и показательно покровительственно. Брезгливая улыбка совсем не вязалась с довольно приятным обликом священнослужителя. Когда Яков рассказал историю и ему, епископ задумался ненадолго, а потом обратился к просителю:

— Ты правильно сделал, сын мой, что пришёл в дом Божий! Видишь ли, волк в овечьей шкуре останется волком, а зло, прикрываясь добрыми делами, останется злом! Раз ты здесь, значит, душа твоя чиста, и ты сохранил её непорочной, даже побывав в логове ведьмы!

— Она не ведьма! — воскликнул Яков.

— Молчи, сын мой, ты был одурманен!

— Но это неправда!

— Предоставь право решать, что правда, а что неправда, слугам Божиим! — повысил голос священник. — Она живёт в лесу? Так?

— Так.

— Твоя рана исцелилась гораздо быстрее, нежели обычно? Так?

— Так.

— Волк ей подчиняется? Так?

— Так.

— Истинно то, что она ведьма! — взревел священник.

— Святой отец! Но зачем же тогда ей нужно было меня спасать? — заколебался Яков.

— Да за ради полюбовника своего, диавола! Чтобы душу твою заполучить, да ему и передать! А как тебе то, что она-то нападение на тебя и организовала?

— Этого не может быть!

— Ещё как может! Мерга эта… тьфу на неё, одурманила разбойников да к тебе-то их и подослала! А ты и поверил в её доброту! Не от скромности она от молебна отказывалась, а потому, что противен он её бесовской сущности.

Яков стоял в крыле храма, сражённый напором священника, а тот ходил вокруг, громогласно проклиная ведьму вместе с самим Сатаною. Яков цеплялся за несостыковки, но священник был непоколебим и на всё находил ответ, вслух отвечая на свои же вопросы.

— На себе тащила? Бес ей силы дал! Видано ли, чтобы девка взрослого мужика на себе несколько миль тащила?

— Кроме доброты, от неё ничего не было? Истинно, душу твою заполучить желает!

— Глаза зелёные, волосы рыжие? Точно ведьма!

— Ходит в мужских штанах? Всё как в «Молоте ведьм» описано! А также писано там, что всякий, кто будет чинить препятствия правосудию и покрывать ведьму, станет соучастником её и пособником Диавола! Так зачем же, сын мой, ты от Бога нашего истинного в пользу сатаны отречься желаешь?

И, глянув в глаза окончательно растерявшегося Якова, воскликнул:

— Вижу! Вижу, что чист ты душой и помыслами! Так отрекись от ереси и выдай инквизиции ведьму богомерзкую, что душу твою, Богом сотворённую, в геенну огненную низвергнуть пыталась! А ежели она не ведьма, то отпустим мы её на все четыре стороны, ибо Божий суд карает лишь виновных! Так ответь, с Богом ты или с ведьмой?

— С Богом… — прошептал смущённый и испуганный мужчина.

— Так покажешь, где логово её? — вкрадчиво спросил епископ.

— Да… покажу, — окончательно сломался Яков.

Через два часа кавалькада из всадников окружила кольцом дом Мерги. Иоган—Георг с двумя викариями лично вошёл в дом и связал предварительно обезоруженную девушку. Её усадили в седло, а в рот засунули кляп. Яков с епископом ехали вслед за всхлипывающей пленницей, и всю дорогу епископ рассказывал о шабашах ведьм, их грехах и блуде с Сатаною, о порчах и проклятиях, насылаемых на мирян, а также о неустанной заботе церкви о пастве, вверенной ей Господом.

По приезду в город девушку заключили в храмовую тюрьму и начали против неё следствие по обвинению в ведовстве. А Яков стал в гарнизоне знаменитостью, как воин, в одиночку выследивший и сдавший церкви ведьму. Он знал, что поступил верно и богоугодно, но что-то в душе не давало ему радоваться жизни. В каждой девушке он видел милые сердцу черты, в каждом окрике слышал её голос и каждую минуту вёл с ней внутренний диалог, доказывая ей правильность своего поступка. А ночами ему снился один и тот же сон: он снова на полянке у озера, но убивает не двух разбойников, а двух Мерг, они же вместо того, чтобы умереть, ластятся о его ноги и скулят, заглядывая ему в глаза пустыми мёртвыми глазницами. И каждую ночь новоиспечённый стражник просыпался от собственного крика и уже не мог уснуть до самого утра. А утром он одевался, завтракал и шёл на службу. И там старался побольше узнать о Мерге, слушая все новости и сплетни, хоть подчас сплетни были куда более достоверными. Из сплетен он узнал, что Лесная ведьма на допросах полностью признала свою вину в ведовстве. И что следствие, продлившееся рекордные восемь дней против обычных двадцати пяти-тридцати, вину её установило в полном объёме. И что он сам, ни разу не вызванный на допрос епископом Иоганом—Георгом, считается главным свидетелем обвинения. Также он узнал, что Мерга, как признавшая свою вину в колдовстве, передаётся мирскому суду, который хоть и является формально независимым, на деле целиком и полностью подчиняется епископу. И по договорённости с последним всегда выносит смертные приговоры, но это для заблудших душ скорее благо, так как, очищенные огнём и болью, они обретают шанс попасть на небо. Этим себя и успокаивал Яков, да ещё верой в непогрешимость церкви, но порою сомнения всё же закрадывались в его душу… И вспоминалась ему мягкая улыбка охотницы, её нежные руки, делавшие ему перевязку, но он гнал сомнения прочь, считая это бесовским искушением. Хоть и давалось это ему с каждым разом всё труднее и труднее.

В день вынесения приговора Якова поставили в первую цепь стражи для сдерживания толпы. Площадь гудела и волновалась, как полноводная горная река. Места занимались с вечера, и пришедшие заранее зрители тут же ели, спали и испражнялись, боясь потерять с таким трудом добытое место. Временами у Якова от зловоний начинала кружиться голова, но он старался держать себя в руках…

Вот пришли рабочие и вкопали в землю принесённый накануне высокий столб, потом сделали к нему мостки и обложили снизу большим количеством сухого хвороста и смолы. Обычно суды устраивались сразу над группой ведьм, но здесь было сделано исключение. Лесную ведьму судили одну. После полудня на площадь вышли епископ в окружении викариев и князь в окружении вельмож. Следом за ними вывели Мергу, поддерживаемую с двух сторон тюремщиками. Сама она идти не могла и еле волочила ноги по мостовой. Пока её приковывали к столбу, Яков не мог видеть её лица, но как только тюремщики отошли, мужчина впился глазами в свою спасительницу. Позорная ведьмина одежда скрывала следы пыток, но руки, лицо и голова не оставляли места для сомнения. Как же резко она отличалась от той Мерги, которая спасла Якова в лесу пару недель назад! Голова была обрита, и на ней проступали свежие, сочащиеся сукровицей раны и ожоги. Из разбитых губ доносилось невнятное мычание. Яков боялся встретиться с ней глазами, боялся увидеть в них обвинение, но напрасно. Когда он осмелился и посмотрел ей в глаза, то там были только боль и страдание. От прежней Мерги не осталось и следа, казалось, что нечеловеческие пытки вытравили из её тела её саму…

Всё это время викарий под одобрительное кивание инквизитора и князя читал проповедь. Но Яков его не слышал, в его ушах звучал голос Мерги: «Разве можно бросить умирать беззащитного?» Тем временем викарий вещал о кознях ведьмы. Первые ряды жадно ловили каждое слово проповеди, повторяли его, словно пробуя на вкус, и под крики праведного гнева швыряли в несчастную девушку камни. Те, кто находился дальше, возмущались затянувшимся вступлением, а те, кто находился по краям площади, не стесняясь, кричали викарию: «Кончай трепаться! Жги чертовку!» добавляя под одобрительный хохот товарищей эпитеты покрепче.

На балконе ратуши стояли два вельможи и вели неспешную беседу.

— А чего это наш преподобный на эту девку-то взъелся? Сам, говорят, её допрашивал даже! За два года, что я тут, и не припомню такого.

— Это, милый мой Вильгельм, очень давняя и интересная история!

— Я весь — внимание. Интересно, а эти площадные остряки между собой соревнуются, кто громче и глупее крикнет?

— Возможно! За право попасть в кабинет к преподобному, кхе, кхе… на ночную аудиенцию за сквернословие, кхе, кхе! Так вот. Двадцать лет назад Орден прислал к нам двух инквизиторов. Одним из них был наш преподобный, а другим его друг Юниос. И разожгли они костры, словно бы соревнуясь между собой в ревности к борьбе за веру. Но вот незадача-то! Приглянулась им обоим одна девица, дочь лекаря Анна. Целибат-то он, конечно, целибатом, но самому себе грех не отпустить грех, кхе, кхе! А девице-то приглянулся этот Юниос, а не наш преподобный! Вот Иоган—Георг и обвинил её в колдовстве: мол, очаровала она друга моего, и на костёр её за это надо! А друг-то ему ведро деревянное на голову надел да в пыточной до утра и запер висящего под потолком! А сам с этой Анной и убёг в лес! Так и жили они где-то рядом с городом, иной раз и на рынок даже наведываясь. Люди его там видели, а поймать за двадцать лет так никто и не смог, сумел инквизитор так схорониться, что ни одна облава его не нашла! А уж как бесился Иоган—Георг-то, всех её родственников сжёг от обиды лютой! Так эта девка и есть дочка покойного Юниоса и также покойной Анны! Вот и вернул преподобный должок-то! Кхе! Кхе! Да и Юниос, скольких сам сжёг, а теперь дочери его костёр достался… Смотри! Зажигают!

В толпе раздался одобрительный гул, и вскоре пламя охватило столб с осужденной. Её предсмертные крики потонули в рёве толпы и треске горящего хвороста в основании костра… С балкона было видно, как один из стражников бросился сквозь толпу прочь от места казни. Епископ что-то сказал начальнику стражи, и несколько воинов бросились его догонять. А где-то в лесу выл волчонок, горько и отчаянно…

***

Наши дни.

Дождь лил с вечера. Ливневая канализация не справлялась с таким объёмом воды, и потому улица больше напоминала небольшую реку. Машины неслись, поднимая в воздух десятки литров воды и щедро окатывая ими друг друга и незадачливых пешеходов. Особо доставалось одиноко стоящему у обочины Ниссану Жуку. Некогда жёлтый, сейчас он был скорее чёрным из-за струящихся по нему потоков грязи. Девушка за рулём безуспешно пыталась вызвать такси, но самое раннее, что ей предлагали различные фирмы, пришлось бы ждать два с лишним часа…

Неожиданно сзади припарковался экипаж ДПС, и инспектор, напоминающий статью юного Апполона, постучался в окно.

— Девушка! Вы припарковались под знаком…

— Помогите! Моя машина сломалась, а мне очень нужно быть сейчас в зоопарке! Там волчонок умирает, а я должна оперировать! — Девушка с мольбой смотрела на инспектора. От взгляда зелёных глаз ему стало не по себе.

— Вы врач?

— Ветеринар. Так поможете?

— Конечно! Садитесь к нам, с мигалкой домчим за десять минут! Меня зовут Егор.

— Марина! — девушка приветливо кивнула головой, и рыжие кудри, будто пламя костра, заплясали вокруг её головы… Странное ощущение дежавю накатило на Егора, и как-то неприятно заныло в боку, но он не придал этому значения.

А на тротуаре рядом с ними, никому не видимые, стояли два ангела.

— Ну, кажись, удалось, Анатолий Фёдорович!

— Удалось! А знаешь, Викентий Викентьевич, быть помощниками у Любви мне нравится всё больше и больше! И не очень-то уж она и зла!

Где его черти носят?

— Я только одного не понимаю: нафига ты этого новенького за дровами отправил? Он же до второго пришествия проходит! — спросил Первый. — Где его черти носят?!

— А ты куда-то спешишь? — вопросом на вопрос ответил Второй и заулыбался. — Может, на поезд? Экспрессный?

— Ага, на поезд… Нашёл Анну Каренину!

— Тогда, наверное, не на поезд, а под поезд? — Второй меланхолично разгрёб угли в костре длинной сучковатой палкой, и огонь, взметнувшись вверх, с новой силой начал облизывать бока закопчённого котла.

— Как тебе вчерашние девчонки? Я бы не прочь поближе познакомиться с чёрненькой! — Первый неожиданно сменил тему на ту, что волновала его больше.

— А мне больше понравилась рыжая, — задумчиво произнёс Второй и, чуть помолчав, спросил: — А как ты думаешь, какая из них позвала другую в качестве страшной подруги?

— Конечно, чёрненькая! Что за вопрос? — Первый удивлённо вскинул брови.

— Нормальный вопрос. Риторический. Старина Эйнштейн мог бы подвести под это такую изумительную теорию… Закачаешься! — Второй сунул в огонь сухую ветку, дождался, чтобы она разгорелась, и вытащив назад, прикурил от неё сигарету.

— Эйнштейн бы подвёл, но ты не он! Нафига ты им рассказывал про температуру кипения жидкостей? Не мог придумать темы поинтереснее?

— Ну куда уж мне до тебя! Если бы Пушкин слышал твои пародии на Пушкина, то он застрелился бы сам, не дожидаясь Дантеса!

Сарказм Второго задел собеседника за живое. Он помолчал, подкинул в костёр несколько толстых веток и возразил:

— По-твоему, мои стихи плохие? Ну а по-моему, ты просто не понимаешь ничего в поэзии! Мои пародии остроумны и легки, и значительно превосходят твой интеллектуальный уровень, поэтому ты не способен их адекватно оценить!

— Остроумны и легки, говоришь? Да ими можно гвозди забивать! Девчонки тебе один раз похлопали, на свою беду, а ты их пытал своим творчеством весь вечер! Я скоро буду точно узнавать, читал ли ты кому-то свои стихи! — Второй сделал подначку, и Первый тут же на неё купился.

— А как ты это будешь узнавать?

— По синякам и ссадинам на твоём лице!

Первый обиженно отвернулся и засопел. Второй примирительно похлопал его по плечу:

— Да шучу я, шучу! Нормальные у тебя стихи, и девчонкам они понравились! Да и девчонки обе красавицы!

— Угу, обе чертовки хороши! Но чёрненькая всё же лучше!

Второй, прикрыв рот рукой, негромко засмеялся и, глянув в сторону, добавил:

— А вот и наш посланец идёт, дровишки несёт!

Посланец подошёл к ним, скинул с плеч огромную вязанку хвороста и, тяжело дыша, попытался на неё сесть. Первый сварливо заругался на него:

— Тебя только за смертью посылать! Ты что, ждал, пока деревья вырастут и засохнут, и только потом ломал ветки? Ты куда садишься? Куда, я тебя спрашиваю? А ну быстро, марш в котёл! Тебя уже дружки заждались!

Посланец вздохнул и забрался в котёл к другим грешникам, увлечённо слушавшим разговор двух чертей.

Мишка

Я прекрасно помню нашу первую встречу. Да и как такое можно забыть? Ты плакала и кричала, а я обнял тебя и прижал к себе. Ну в смысле навалился всем телом на тебя. Ты удивлённо посмотрела на меня и перестала плакать. А дальше мы были с тобой неразлучны. Мы спали в одной кроватке, ездили в одной коляске и пили из одной бутылочки. Ну как пили, ты меня поила, боясь, что я останусь голодным. Я помню наш первый поцелуй, как ты нелепо ткнулась губами в мой нос, долго мусолила его, а потом, расчувствовавшись, от души его цапнула. Хорошо, что я плюшевый и мне не больно! Ты учила меня одеваться и ходить, кормила и выводила гулять, научила чистить зубки и доказала своей маме, что это я разбил вазочку! Ты не выговаривала моё имя и звала меня «Мифа». Ты искусала мне нос и поставила множество уколов, а я дышал и не дышал, в зависимости от твоих пожеланий. А на Новый год ты отдавала мне половину конфет из своих подарков. Ты росла, и я рос вместе с тобой. Конечно же, только морально, но рос! Я помню, как мы пошли в первый класс, и как я был единственным плюшевым медведем-первоклассником в твоей школе. Я первым узнал про твою любовь и даже на месяц стал Серёжей! Я впитал в себя очень много твоих слёз — столько, сколько не снилось ни одной подушке…

Я помню, как ты целовала меня, прижимала к сердцу и кружилась со мной в танце, когда тебя поцеловал ОН. А дальше ты уехала учиться, а я ждал тебя на выходные, сидя на твоей кровати. А потом твоя мама убрала меня в шкаф и велела ждать уже твоих детей…

Ну вот ты меня достала из шкафа! Ура! Неужели дождался?! Как на свалку?

Стратег

Кот сидел в беседке, жмурясь на луну. Пара комаров упорно жужжала у него над ухом, и кот лениво обмахивался своим серым хвостом с белой кисточкой на конце. Время приближалось к полуночи, и тишина разливалась в воздухе, как парное молоко по миске. Не оборачиваясь, кот бросил в темноту:

— Ну и долго ты будешь стоять у меня за спиной? Проходи уже!

За спиной у него раздалось тихое шуршание, и на порог беседки, крашеной зелёной потрескавшейся краской, взобрался серый мыш.

— Странно! А ведь в этот раз я подошёл с подветренной стороны. Как ты меня засёк? — зверёк с неподдельным интересом уставился на кота. Кот кивнул на стоящий под столом блестящий поднос и коротко ответил:

— Увидел.

— Так просто?

— Ну если хочешь, можешь считать, что я просто повторял эту фразу каждые пять минут в надежде на то, что кто-то на неё откликнется, — сказал кот и сдвинулся немного вправо. На том месте, где он сидел, остался лежать кусок жареной рыбы. — Угощайся, это лично тебе.

— Спасибо! — грызун спокойно подошёл к коту, сел рядом и начал с аппетитом поглощать угощение. Кот, чтобы не смущать собеседника, отвернулся и начал рассматривать картины на стене. На них рыжебородый мужичок небольшого роста о чём-то оживлённо беседовал с рыжим котом, пел с ним песни под гармонь или просто смотрел на звёзды. Картин было великое множество, но персонажи оставались те же. Мужичок и кот. За спиной раздалось вежливое «кхе-кхе», и кот вновь повернулся к мышу. Тот сыто облизывался и умилённо смотрел на большого друга.

— Так чего звал-то, Василь Васильич?

— Звал я тебя, чтобы дать новое задание. Завтра ты должен будешь попасться на глаза Анюте в кладовой. Сразу не убегай, мне нужно, чтобы она испугалась качественно, а не как в прошлый раз!

— Ну что ты снова за прошлый раз-то вспомнил? — обиженно насупился зверёк, но кот безапелляционно-строго продолжил:

— Мне нужно, чтобы в этот раз она напугалась больше, чем ты. Прячься от неё под стеллаж и уходи подземным ходом. Потом пару недель не вздумай людям попадаться на глаза! Это и семьи твоей касается.

— Понял, Васильич! Сделаю в лучшем виде! А что мне за это будет? — мыш усиленно зашевелил усиками, и в лунном свете они заблестели, как антенны.

— Что именно, пока не знаю. Но точно не обижу.

Кот флегматично зевнул и потянулся:

— Давай, до завтра. И не вздумай завалить операцию!

— Василь Васильич, а как ты догадался-то так делать?

Кот медленно зевнул, манерно прикрыл рот пушистой лапкой, облизнулся и не спешно ответил, довольно щуря глаза:

— Самому создать угрозу, героически с ней бороться, да ещё и получать за это всё больше и больше еды? Это, дорогой мой соратник, мировой тренд!

Последний пряник

—Позволите присесть к костру? А то замёрз, аж жрать нечего! — незнакомец вопросительно и чуть иронично посмотрел на Виктора.

— Садись! Жареный пряник будешь? — Виктор кивнул на прутик с пряником, который он крутил над огнём. — Не колбаса, конечно, но что было с собой, то и грею.

— Жареный пряник? — удивлённо переспросил незнакомец и сел к огню. — Буду!

От его промокшего плаща повеяло таким холодом, что языки пламени на мгновение качнулись в сторону леса, отбросив от мужчин на траву причудливую тень, и осветили на несколько метров лесную опушку с еле заметной в траве тропинкой, ведущей к железнодорожной станции. Виктор подал чуть подожжённый сбоку пряник и кивнул.

— Будем знакомы! Витёк! И давай на ты?

— Ан… Антон. Конечно, давай! — ночной гость взял угощение и с наслаждением откусил.

— Антоха, давай плащ просушим на костре! Иначе ночью окочуришься, — предложил Виктор, но Антон отрицательно покачал головой.

— Без него я скорее замёрзну!

— С чего бы это? — не понял Виктор.

— Я это знаю точно, — упрямо сказал гость и сильнее запахнулся. В свете костра было видно, что ему около сорока лет, он худощав, а лицо изъедено оспой.

— И не страшно тебе одному тут сидеть? — поинтересовался он у Виктора.

— Чай будешь? — спросил тот в ответ и, когда Антон отказался, продолжил: — Как знаешь. Травки духмяные, одна к одной, сам только что собирал на опушке. А кого тут бояться? Кто придёт к костру, тому я и рад!

Виктор подкинул в костёр пару веток, и те занялись с весёлым треском, на мгновение взметнув в ночное небо столп ярко—оранжевых искр. Они взлетели вверх, разгоняя ночную тьму и осветили Виктора. Это был молодой человек, лет двадцати двух — двадцати пяти, в поношенной кожаной куртке и таком же совсем не новом спортивном костюме. В свете костра стало видно, что нос его ранее неоднократно ломался, но это удивительным образом не портило его лица, а скорее придавало ему простодушное выражение. Сбоку от него стояла большая полупустая спортивная сумка с оторванным боковым карманом.

— Как это кого? Слева от нас старинное деревенское кладбище, на нём уже лет сто народ хоронят, — начал рассказывать Антон, но Виктор его перебил:

— Да знаю я про кладбище. Я хоть давно уже и не живу тут, но места-то родные помню! — Виктор потянулся и придвинулся к костру.

— А ты, Антох, местный?

— Почти. Я с соседней деревни буду родом, — ответил мужчина и поспешил сменить тему разговора. — А ещё рядом церковь сожжённая есть. Руины. Там батюшку убили в девяностые… и не его одного… — Антон замолчал и уставился на огонь.

— Ну, даже если и так. Чего бояться-то? Бояться нужно живых. Когда и кому мёртвый сделал плохо? Никогда и никому. Это живые могут напакостить, подлость устроить или убить даже. А мёртвые, они добрее в этом плане. Если не считать глупых сказок, то ни один мёртвый никого и никогда не убил, и не покалечил. Убивать — это удел живых!

Антон удивлённо выслушал Виктора и машинально откусил кусочек пряника, почему-то с противоположной стороны от первого укуса. Невдалеке завыли волки, и мужчины почти синхронно подкинули в костёр несколько крупных веток. Жар от костра волнами обдавал случайных знакомых, и от этого ночь казалась уютнее. Вдалеке икал филин, а совсем рядом, почти над самым ухом, негромко жужжали комары. Первым нарушил молчание Антон.

— Вот ты говоришь убийство, убийство… Но ведь есть грехи и пострашнее — допустим, трусость или жадность. Они и на убийство подтолкнут, и на предательство, и на многое другое. Сколько народу жадность сгубила, из людей всё людское вытравила! Скотами бездушными сделала! — мужчина судорожно сглотнул, но от налитой Виктором кружки чая отказался. — Знаешь, как храм этот разрушили? Прямо во время службы зашли в храм трое, сразу в прихожан начали стрелять, а потом и батюшке из обреза по ногам стрельнули. Утварь золотую да иконы собрали, глянули — мало! Тогда они батюшку пытать стали и прихожан также, кто ещё был жив. Не верили, что это всё, что есть, сокровищ несметных требовали… Когда же не получили того, что хотели, дострелили людей, а чтобы следы замести за собой, храм вместе с убитыми и подожгли. Но главарю добычи показалось мало, и он, чтобы с дружками не делиться, застрелил их прямо в храме, да и бегом на станцию. Ну, ту, с которой ты идёшь сейчас. Да в лесу в волчью яму-то и угодил, прямо на острые колья! Вот так жадность за один день девятерых жизни лишила…

Когда Антон закончил рассказ, на востоке уже заметно светало, мелкие капли росы, будто бриллианты, лежали на траве, отливая всеми цветами радуги. Костёр, о котором мужчины забыли, почти прогорел, и лишь несколько подёрнутых пеплом углей не давали ему потухнуть окончательно.

—Ты так рассказываешь, как будто сам всё видел! — ошеломлённо сказал Виктор.

— А я и видел. Своими глазами. — Антон сказал это так буднично и в то же время так грустно, что Виктор ему поверил окончательно.

— Но как же ты тогда там выжил?!

— А я и не выжил, — с этими словами Антон распахнул плащ, и Виктор увидел у собеседника вывороченные торчащие рёбра, а под ними куски гниющей плоти и деревянные щепки кольев. — Да ты не бойся, ты мне место у костра не пожадничал и пряник последний отдал, так что живи себе дальше, расходятся наши пути!

С этими словами он резко перегнулся через костёр в сторону Виктора и ударил его кулаком в лоб. От неожиданного удара мужчина плашмя упал на спину и… проснулся!

Угли в костре, и правда, уже почти прогорели, а холодный чай в котелке подёрнулся еле заметной плёночкой. Утро начинало своё победное шествие, и горизонт стремительно светлел, а отчаянное чириканье лесных птиц с каждой минутой становилось всё бойчее и бойчее. Виктор сел и, протерев слипающиеся глаза, медленно огляделся по сторонам. Там, где всю ночь должен был сидеть Антон, даже не была примята трава…

— Дурной сон! — мотнул головой Виктор и увидел в золе с той стороны костра обгоревший пряник.Надкушенный с двух сторон…

Лодка

— Ну так вот, значит. Мы в фильме это в каком-то увидели или в «Ну, погоди», уже и не вспомню точно. Да и не важно. Суть-то в чём: загорелось нам с Колькой так же попробовать, просто спасу нет! Кумекали, кумекали мы с ним, да и придумали вот что. Дождались, когда дед в райцентр за покупками уедет, а это на весь день было. Ведь автобус-то, как утром уходил, по темну ещё, так и обратно-то только вечером и возвращался. Дед уехал, бабушка на огород ушла, а мы за дело! Брат, ну Колька-то, он постарше меня и повыше был, он со шкафа ключи от мотоцикла дедовского умыкнул и от замка навесного с другого шкафа взял тоже. А чтобы бабушка нас не услыхала, как мы мотоцикл заводим, мы его два километра вручную толкали за деревню, прежде чем завести. Это Урал-то с люлькой! Кольке тогда уже пятнадцать стукнуло, а мне только тринадцатый шёл. Откатили мы его к колку и на траву как убитые рухнули! Руки, ноги дрожат от напряжения, сердце из груди готово выпрыгнуть, ровно птичка в клетке бьётся об рёбра, а пить-то как хочется — страсть! Губы поминутно облизываешь, а они оттого только сильнее сохнут, воды-то с собой никто взять не додумался! Я как на спину повалился, так на небо и уставился. А оно синее-синее, будто на картинке. Так до сих пор перед глазами и стоит его синева бездонная, и не видать ей ни конца, ни края, аж взгляд режет от такой чистоты и яркости. И ни одного облачка, только небо в вышину бесконечное, аж до самого горизонта! Над головой берёзка шумит от лёгкого ветерка, будто шепчется о чём-то с другими берёзками, как девчонки вечером на лавочке! И так же мне хорошо-то стало, да ещё и солнце меня пригрело, я аж, было, чуть не задремал! Но тут Колька мотоцикл завёл, и мы с ним ходом до реки!

Ну, так вот, значит, там замок мы навесной отомкнули, трос за лодку зацепили, и я в эту лодку сел.… И помчались мы по полям! Ну как помчались.… Думали-то, как в фильме будет, весело, а в жизни-то метров через пятьдесят мы дно у неё пробили, да из-за этого тросом кусок носа вырвали. Сидим с братом и думаем, что же делать-то? Ну, а потом придумали. В люльке топор был, мы лодку ту порубили и сожгли. Мотоцикл тихо на место поставили, и ключи тоже вернули. Сидим с братом на завалинке, подсолнух лузгаем и думаем. Страшно ведь обоим, вдруг дед как-нибудь да догадается о нашей проказе, тут уже точно неделю спать на животе будем! Я глаза-то на небо поднял и диву дался! Только обед времени, а небо какое-то уже блёклое-блёклое, будто бы бабушкин платок, на много раз стиранный.

Ну, так вот, значит. Дед потом, как лодку-то не нашёл, участкового позвал, они вместе на берег ездили, да только там уже коровы всё вытоптали, никаких следов не осталось! Я хотел деду всё рассказать, да боялся, что Кольке, как старшему, влетит немилосердно за нас обоих. А через месяц деда не стало, осколок снаряда, что он ещё с Ленинграда носил, ночью до сердца дошёл. И всё тут. А я всю жизнь эту лодку помню и небо то, синее-синее, я потом почти такое же в Кабуле видел. — мужчина замолчал и уставился под ноги, а два ангела удивлённо переглянулись.

— И это самое яркое, что вы можете рассказать о своей земной жизни? — спросил один из них, с лицом подростка-старшеклассника, но одетый в строгий деловой костюм-тройку.

— Да, — не поднимая глаз, ответил ему мужчина.

— Ну что же, всё с Вами ясно, — чуть подумав, продолжил тот же ангел. — Вы направляетесь на Страшный суд, ориентировочное время ожидания вашего заседания — вечность.

Но молчавший до этого времени второй ангел ему тут же негромко возразил:

— Не спешите, мой друг! Позвольте вас на минутку? Вот и прекрасно! — и он бесцеремонно, взяв под руку Первого ангела, оттащил его за собой в противоположный конец огромного кабинета, в котором они все и находились.

— Я что-то делаю не так? — удивлённо спросил Первый.

— Стажёр! Ты слепой или дурной?! Его же надо снова на Землю отправлять! А ты его на суд… Там же только что закончили судить Гектора, а сегодня планируют начать суд над Ахиллом! Ты представляешь, сколько ему в коридорах в ожидании болтаться? — гневно ответил Второй.

— Как на Землю? — удивился Первый.

— Как и всех, как и сам ты там оказался когда-то! Тебе что, про тычинки и пестики рассказать? Ты шестнадцать лет на Земле чем занимался, если не знаешь, откуда люди берутся!?

— Но ведь он глуп, а значит, бесперспективен! Здесь его судьба решается, а он какие-то байки из детства рассказывает! — удивлённо возразил Первый. Но Второй похлопал его по плечу и, чуть наклонившись к нему, тихо объяснил:

— Малыш! А тебя не смущает, что окончательное решение всё-таки принимаю здесь я? Похоже, что нет. Он же всю жизнь мучился чувством вины перед своим дедом. Даже война в его душе такого следа не оставила! Запомни, это не глупость, а совесть! На Земле таких сейчас знаешь, как не хватает?! Вот и отправляй, чтобы небо никогда не потускнело, и чтобы каждый, глядя с земли в нашу сторону, видел что-то своё, сокровенное!

По осеннему парку парень и девушка катят коляску с сынишкой. Лёгкий ветерок кружит жёлтые листья, водя с ними хороводы и бросая их, как горсти золотых монет, под колёса коляски, на счастливых родителей и на новорожденного. Только он не смотрит на них, всё внимание устремив на бездонное, потрясающей синевы небо, по которому, как по морю величественно плывёт одно-единственное облако, очень похожее на лодку.

Любовный треугольник

— Ну ты и козёл, конечно! А ещё был лучший друг!.. — проговорил Александр, наконец-то дождавшись Андрея. Тот поморщился, но всё же возразил:

— Да кто же знал, что всё так получится! Ты ушёл, она осталась с ребёнком, молодая, красивая. Не я, так кто-нибудь другой бы к ней подкатил! А чем я хуже?

— Тем, что ты мой друг! — парировал собеседник и тут же поправился: — Бывший друг!

— И что? Поэтому у меня на неё меньше прав, чем у любого другого? Я же о ней заботился, да и Аньку твою, как родную, принял! — примирительно ответил Андрей. — Слушай, пойдём уже, хватит стоять! На нас и так уже все косятся, — и он мягко взял друга за запястья. — И воротник мой отпусти, пожалуйста! Это, в конце концов, невежливо — душить меня прямо посреди аллеи!

Александр разжал побелевшие от напряжения пальцы и отпустил рубашку бывшего друга. Мужчины не спеша побрели по дорожке. Неловкое молчание прервал Андрей:

— Я, кстати, вино, что ты ставил, пил. Удачное получилось! И градус есть, и пьётся легко, а послевкусие, как от французского. Чуть терпкое и с приятной горчинкой!

— Ну спасибо за оценку, — пробормотал Александр, — высокую честь ты мне оказал своей дегустацией!

— Саш! Ну правда, хорош уже! Я же Ольгу у тебя не отбивал, пришёл к ней, когда ты уже ушёл. Нютку никогда не обижал, не ущемлял. Никогда разницы между ней и Настькой не делал. Чего ты сейчас на меня взъелся? — высказавшись, Андрей внимательно посмотрел в лицо собеседника. Тот отвёл глаза под ноги и негромко ответил:

—Да понимаю я всё, понимаю… И то, что ты её всегда любил, знаю, и что она тебя полюбила, тоже в курсе… Да вот в чём заковыка-то: она же и меня до сих пор любит, и я её тоже! Как делить-то её будем, братуха?

Андрей удивлённо посмотрел на собеседника и спросил:

— А что, никакого правила на этот счёт нет?

Александр в ответ только пожал плечами.

— Я не спрашивал, но, кажется, нет… Давай, может, у него спросим? — и с этими словами мужчины подошли к ангелу, который читал на скамейке Экзюпери. Ангел их внимательно выслушал и уточнил:

— Так-таки ви оба имели счастье быть с ней женаты?

Мужчины молча кивнули.

— А хоть кто из вас с ней венчался или оба только до пожить? — задал ещё вопрос ангел.

— Нет, не венчались, — ответил за двоих Андрей.

— И зачем ви делаете мне нервы? Так, оба дайте мне руки, и я попробую узнать, шо за вас слышно, — ангел протянул к ним руки и соприкоснулся своими пальцами с пальцами мужчин, закрыл глаза и задумался. Лёгкий ветерок чуть тревожил его локоны и покачивал верхние перья крыльев. Через минуту ангел открыл глаза и ответил:

— Имею сказать, шо ваше дело передано в Департамент Любви. И когда ваша Ольга отдаст Богу душу, эта самая душа сразу явится сюдой, и вашим делом займутся. Но это, мужики, только после её смерти! А пока ждите и не суетитесь, как торговка на Привозе, ви таки на небесах!

— И долго нам ждать? — спросил Александр. — Я и так тут уже почти пятнадцать лет!

— Имею сказать, шо я не окно в женской бане, не надо на меня так смотреть! Сколько даме осталось жить — зависит от самой дамы! Или тут шо-то не то? Может, воздух недостаточно свеж? — поинтересовался ангел.

— Нет-нет, всё хорошо! Просто понимания не хватает, — стесняясь, ответил Александр.

— Молодой человек! Поздравляю, Ви недовольны Раем! Это так по-человечески!

— А нам что всё это время делать? — вновь включился в разговор Андрей. Ангел кротко улыбнулся и протянул мужчинам по томику того же Экзюпери.

— Читайте. Читайте книги! И перестаньте сказать за ожидание, тётя Люба вас сама позовёт до поговорить!

И, негромко насвистывая мелодию песни «Вечная любовь», ангел не спеша пошёл по аллее, прочь от растерянных друзей.

Тридцать или тридцать пять лет спустя.

Александр и Андрей растерянно смотрели на помолодевшую Ольгу. Ольга жалобно поглядывала на Любовь. Любовь, лукаво щурясь, попеременно переводила взгляд на ангелов: с Викентия на Анатолия и обратно. Те выглядели ещё растеряннее, чем Ольга. Любовь кивнула, улыбнулась и поинтересовалась у Ольги:

— Дорогая моя! Вы хорошо подумали? Через месяц не передумаете? А то скажете потом, что растерялись, что умирать приходится не каждый день, да и сразу два бывших мужа, фактически говоря, вновь просящие руку и сердце — тоже, кхм… деморализующий фактор. Так не передумаете?

Пять пар глаз жадно и испытующе уставились на Ольгу. Та потупила взгляд и негромко повторила:

— Нет, не передумаю. Если я выберу кого-то одного из них, то непременно обижу другого… Поэтому я не могу выбрать… Я ведь их обоих любила, каждого по-своему, но всё же…

— А почему любили? Сейчас уже не любите? — поинтересовался Анатолий, теребя низ галстука.

— Люблю… В том-то и дело, что люблю… Но нельзя же любить двоих, вот в чём беда!

— Ну почему же нельзя? Очень даже можно! Правда, это доставит нам некоторые… неудобства. Но в любви люди себе сами придумывают запреты. Запретить или заставить любить никто не может, как и не любить! Да, вы не можете быть втроём, но искренне любить своих мужей, это ваше право. Это я вам абсолютно точно говорю! — с благожелательной улыбкой проговорила Люба и, повернувшись к ангелам, продолжила: — Викентий Викентьевич! Анатолий Фёдорович! Какие будут мысли по ситуации, которой в принципе не может быть?

Откровенная, хоть и благодушная насмешка в голосе начальницы повергла ангелов в уныние. Викентий откашлялся и сделал предложение:

— Может быть, выйдем в комнату для переговоров? Там и обсудим всё с глазу на глаз?

— А почему это вы решили обсуждать наше будущее без… — начал было возмущаться Андрей, но договорить у него не вышло. Любовь, элегантно щёлкнув наманикюренными пальчиками правой руки, попросту остановила время. Ангелы удивлённо переглянулись.

— А мы выходим в коридор, чтобы посовещаться, — протянул Анатолий.

— Ну, на то я и начальница, — улыбнулась Любовь и, аккуратно пройдя между застывшими участниками любовного треугольника, и в то же время элегантно поправляя манжеты на рукавах своей белой блузки, уселась на диван.

— Какие будут предложения, мысли, доводы?

— Может быть, дать им время подумать? — предложил Анатолий.

— Или, может быть, положиться на удачу? Пусть тянут спички? — сказал Викентий.

— Пусть остаётся с Александром, он был раньше!

— Нет, пусть с Андреем! Он более поздний выбор, а значит, более осознанный!

— Саша её ждал и после смерти!

— Андрей тоже ждал!

— Саша дольше!

Аргументы спорщиков сыпались, будто из рога изобилия. Мужчины спорили всё более и более увлечённо. Казалось, воздух между ними стал краснеть, как железо в кузнице. Любовь с улыбкой наблюдала за спором, с помощью зеркальца поправляя чуть выбившийся локон.

— Да на Землю их всех! — практически кричал Викентий. — Пусть заново знакомятся, влюбляются, женятся! Только чтобы по-людски, без треугольников и додекаэдров любовных всяких!

— Ну наконец-то! — захлопала в ладоши Любовь. — То молчите, как нашкодившие школьники перед директором, то идеями фонтанируете без остановки! А решение-то рядом, на поверхности! Я иногда захаживаю на Земле к одному писателю, ненадолго так, так вот он бы до такого додумался быстрее вас раза в два, Викентий Викентьевич! Теряете хватку, классик!

— Да какой я классик, — засмущался тот.

— Русской литературы. Ну сами подумайте, господа! Предоставить им право выбора мы обязаны? Обязаны. Сделали? Сделали. В тупике все вместе из-за этого оказались? Оказались. А чтобы из тупика выйти, нужно идти куда? Сначала назад, а потом в обход, чтобы этот тупик обойти стороной. Вот и отправляйте их назад, чтобы они попробовали этот свой тупик обойти. В конце концов, ребята заслужили свой второй шанс! — и, подмигнув ошарашенным соратникам, Любовь вновь щёлкнула пальцами.

Блюдце

Однажды в кухонный шкаф пришло пополнение. Нет, пополнения бывали и раньше, но такого красивого ещё не было никогда. Двенадцать блюдец, и у каждого в центре серебристо-голубоватая жар-птица несказанной красоты держит в когтях яблочко. И по всему видно, что яблочко то не простое, а молодильное! А по краям блюдца шла волнистая золотая кайма. И все двенадцать братьев-близнецов были одинаково прекрасны, молоды и, озорно позвякивая, спешили быстрее начать приносить пользу своим хозяевам. Но одно из блюдец увидело своё отражение в подносе и возгордилось красотой.

— Зачем, — говорило оно, — я буду портить свою красоту на какой-то салат? Разве оценит простая картошка мои изысканные линии? Разве поймёт сметана всю прелесть моих узоров? Нет, не для того меня создавали!

— А для чего же? — спросили другие блюдца.

— Для изысканных кушаний. Для деликатесов. Меня создали для истинного гурманства, для особых случаев, — отвечало им двенадцатое блюдце, — а не как вас, для повседневности и обихода!

— Но ведь мы все одинаковые, мы все — один сервиз! — удивились остальные одиннадцать.

— Вы — да. А вот я — нет! Я особенное и тратить себя на жареную курицу не желаю! У меня судьба выше вашей, — стояло на своём двенадцатое и отодвигалось вглубь шкафа.

Шли годы. За это время несколько блюдец разбились, но остальные продолжали верой и правдой служить своим хозяевам, каждый день трудясь на кухне. И только двенадцатое всё пряталось от берущей руки, чтобы дождаться особого случая. И хоть было оно уже совсем не двенадцатым, но звало себя всё ещё именно так. А однажды летним вечером, когда к хозяевам приехали гости, наступил тот самый особый случай. Двенадцатое блюдце достали, чтобы подать на нём особый деликатес для особого гостя. Но посмотрев на блюдце, хозяйка всплеснула руками:

— Да что же это с тобой такое? Вся позолота сползла, и узор потускнел… Вот что значит лежать без дела! Ну и куда тебя теперь? — и вздохнув, выбросила блюдце в мусорку.

Вот такую историю поведала мне чайная ложечка, когда я размешивал ей сахар в утреннем кофе. Про одно маленькое, но очень самовлюблённое блюдце. Хотя история эта вовсе и не про блюдце.

Служба

— А скольких ты сегодня спас? — спросил Сергей, щурясь на солнце.

— Троих, кажется, но пока точно не знаю, — ответил ему Миша, поплёвывая семечки. — Денёк сегодня спокойный, не то что был в прошлый раз.

— Прошлый был, да, дрянной! — Сергей сплюнул сквозь зубы и достал пачку сигарет. — Будешь?

— Нет, я же бросаю, — отказался приятель и взглядом указал на семечки. — Что по прошлому дежурству? Не узнавал?

— Узнавал. Из сложных пятеро будут жить, а трое уже нет. Зря только летел к ним, крыло вон левое ободрал где-то и не заметил даже….

— Ну нет, не зря. Ты хотя бы пытался! — возразил Миша. — Я тоже к двоим не успел. Дети, одному четырнадцать, другой пятнадцать… А у тебя кто?

— Дед-сердечник, я его уже раз спасал, а тут всё, пока прилетел, уже и спасать некого… А второй — наркоман героиновый… Вот скажи мне, зачем такие вообще живут? Сами нежильцы, родным жизнь комкают, и нам ещё с ними проблем куча! — Сергей в две затяжки докурил сигарету, выдохнул облачко сизого дыма и, раздавив в пепельнице бычок, продолжил: — Вот глянь, какое небо, бездонное и синее, как горное озеро! Какая трава зелёная, будто с полотен Виктора Васнецова взята! Какие песни люди поют, а какие стихи пишут! А эти же ничего вокруг себя не видят и не слышат… Они же, как трухлявое полено в печи: и не горят, и место занимают! Да и внутри такая же гнилушка. А мы каждый раз должны их спасать, если бы я на прошлой неделе к трём таким не мотался, может быть, вечером к девчонке, что под машину попала, успел бы!

Миша сочувствующе похлопал приятеля по плечу, а тот вновь закурил и с повышенным вниманием стал рассматривать облака.

— Ну успокойся, Серёг, на всё воля Божья, мы же только исполнители… Для нас ведь это даже не работа, скорее служба. Я вот сильнее самоубийц не люблю. Ну надоело жить, так принеси ты миру хоть какую-то пользу, отдай ты, падла, органы тем, кто нуждается! Нормальные люди ждут донорских почек годами и не дожидаются, а эти гниды ещё и уйти стараются эффектно! То с окна прыгают, то травятся медикаментами всякими. А ты лети к ним через весь город, как дурной, рискуя сам убиться или ребят убить, пока какого-нибудь чёрта пытаешься обогнать, а он ещё и специально тебя не пускает….

Мужчины ещё немного помолчали, каждый думая о своём.

— Сильно крыло ободрал? — спросил Миша.

— Не очень, пара царапин. Пойдём, покажу.

И два водителя скорой помощи пошли с крыльца служебного входа к своим автомобилям.

Вызываемый абонент доступен

Свисающая с потолка лампочка моргала бледно-жёлтыми всполохами, то погружая помещение в непроглядную колючую тьму, то освещая его мертвенным светом. Поэтому отбрасываемые от нехитрой обстановки тени казались ещё более зловещими, будто пришедшими из фильмов ужасов. К треску, издаваемому лампочкой, примешивался звук падающих из прохудившейся трубы капель. Неожиданно к этим звукам добавился ещё один, сперва еле слышимый, но с каждой секундой всё более и более заметный. Это был шум шагов по лестнице, притом не одного человека, а сразу большой группы. Вскоре заскрежетал старый ржавый замок, запел на все голоса, и с натужным треском, будто кряхтящий старик, нехотя, но всё же поддался. Со скрипом отворилась дощатая дверь, и в сумрак помещения вошли двенадцать человек. На их хмурых и сосредоточенных лицах застыло выражение сопричастности к какой-то великой тайне или особой миссии.

Люди рассредоточились по помещению, образовав идеальный круг. Из круга в центр вышли двое мужчин и одна женщина, одетые в одинаковые чёрные мантии до пола. В руках у них были угольки и свечи. Произнося слова «Venit prince aqva et aestus!»* люди нарисовали на полу пентаграмму, заключённую в защитный круг. В каждый луч пентаграммы была поставлена зажжённая свеча, и лишь после этого к мантиям присоединились ещё двое. Таким образом, в каждом луче горела свеча, а рядом со свечой, но не входя в круг, стояло по человеку. Одна из женщин достала из рукава толстостенную тёмную бутыль и щедро налила из неё красную тягучую жидкость в центр пентаграммы. Все пятеро стоящих у свечей стали нараспев повторять ту фразу, что произносилась при начертании, но теперь из-за многоголосья она выходила глуше и зловещее, отражаясь от сырых стен и низкого потолка.

Неожиданно в помещении стало холодно, люди стали выдыхать пар, огонь свечей дрогнул и будто бы лёг горизонтально по направлению к центру пентаграммы. Жидкость в ней вскипела и превратилась в дым, который, не покидая пределов круга, взметнулся до потолка и уплотнился, а потом резко осел вниз, и взору присутствующих предстал ОН. Тот, кого они и вызывали. Лёгкий шепот пролетел среди присутствующих.

— Это он! Не может быть!

— Неужели удалось?

— Так я его уже раз видел!

— Вот это мощь во взгляде! Зря мы его потревожили…

— Да ну вас, он с закрытыми глазами стоит!

— Что сейчас будет….

Вызванный выдохнул из ноздрей клубы дыма и вышел из пентаграммы сквозь загодя оставленный разрыв. Люди почтительно замерли, боясь лишний раз пошевелиться.

— Ну? — спросил он у стоящих людей. — Сантехника вызывали?

— Да, да! — загалдели люди

— Стояк течёт!

— Смеситель воет!

— Батарея чуть живая!

— Тихо вы! Не все сразу! — закричал на них сантехник, не выпуская изо рта Беломорину. — Пойдём, покажете, что у кого случилось! — и, принюхавшись, посмотрел под ноги. — А что это тут так портвейном пахнет?

___________________

* Venit, prince aqva et aestus!(лат.) — Владыка воды и тепла, приди!

Лом—хранитель

Белое пятно света перед глазами медленно расплывалось, заслоняя собой потолок и верхнюю часть стен. Голоса слышались, будто сквозь толщу воды, и помаленьку стихли совсем. Тело наполнилось лёгкостью, боль отступила, и необычайное блаженство наполнило душу Олега. Сколько времени оно длилось — неизвестно, но нарушено оно было самым бесцеремонным образом, а именно смачными и звонкими оплеухами. Олег открыл глаза и увидел перед собой улыбающееся лицо неизвестного мужчины.

— Проснулся, горе моё луковоё? — радостно сказал мужчина и протянул руку. — Вставай, лежебока! Как же я ждал этого момента! Ты не представляешь!

— Какого момента? — не понял Олег.

— Того, когда я скажу, а ты услышишь, — и картинно сложив руки рупором, незнакомец продолжил громким шепотом: — Козёл! Как же ты меня достал!

— Простите, но я вас… — начал было Олег, но мужчина его тут же перебил:

— Ещё чего! Не дождёшься! От мёртвого осла уши тебе, а не моё прощение! — и насладившись растерянностью собеседника, со смехом добавил: — Ну вставай давай, спящий красавец! Я тебя целовать не собираюсь!

Олег попытался встать самостоятельно, но не смог и скрепя сердце воспользовался протянутой рукой незнакомца. Оказавшись на ногах, он оглянулся по сторонам и увидел, что находится на берегу небольшой, но довольно быстрой реки с низкими, поросшими сочной зелёной травой берегами.

— Где мы? — спросил Олег

— На реке, — засмеялся мужчина. — Короче: мы между мирами, всё вокруг — мираж, а я твой ангел—хранитель! И ты пока не совсем умер, так, клиническая смерть.

— А что со мной случилось? — удивился человек.

— Просто ты идиот! — радостно ответил ангел и повторил по слогам: — и—ди—от! Тебя машина сбила, когда ты улицу переходил в неположенном месте.

— А что же ты меня не спас? — возмутился Олег.

— Вот мы и вернулись к тому, с чего начали знакомство, — улыбочка не сходила с лица ангела. — Ты козёл, и ты меня достал! Я стабильно раз в три недели отвожу от тебя вероятную смерть, но ты из этого выводов не делаешь. Ладно ещё, если бы ты был, к примеру, солдатом. Но ведь ты не солдат, ты обыватель, который плюёт на все правила и банальное благоразумие и прёт не глядя, как баран! А я тебя спасаю и спасаю, но ты ещё и не доволен, старый опытный камикадзе, блин!

— Хорош спасатель, нечего сказать, если я сейчас между мирами завис! — огрызнулся человек

— Если бы не я, ты бы тут оказался в тринадцать лет, когда на велике по обочине дороги катался, не держась за руль. Или в семнадцать, когда пьяный на отцовском жигуле перед девчонками красовался! Когда ночью перед Светкой опозорился, помнишь? — ангел уже откровенно издевался.

— Не напоминай! — потребовал Олег.

— А что так? Я за тот пьяный вечер три раза смерть отводил прочь, ну вот и отыгрался малость на тебе, козлонова фигов!

— Так это что? Это я из-за тебя?..

— Заснул во время поцелуя? Ну да, моя работа! — ангел сиял и веселился, а человек, наоборот, мрачнел.

— И что тебе сейчас от меня нужно? Ведь если мы ещё не «там», то значит…

— Значит, ты ещё вернёшься в жизнь. Правильно, — согласился ангел, — нужно мне от тебя немного. Чтобы ты жизнь свою переосмыслил. Я же до тебя по-другому достучаться совсем уже не могу. Тебе сорок лет, а ты всё ещё, как козлик, скачешь да взбрыкиваешь! Вот я и допустил то, что и так должно было случиться уже не раз!

— Знаешь что, ты… А кстати, как тебя зовут-то? И где твои крылья? — поинтересовался Олег у ангела.

— Наконец-то догадался спросить! Спасибо тебе, батюшка родной! — картинно поклонился тот. — Думал, уж и не спросишь! Зовут меня Виктором, но можешь и Ломом звать, мне так привычнее.

— Ломом? Это вам в раю такие прозвища дают? Как-то оно звучит… по-бандитски… — удивился человек.

— А я и есть бандит, только бывший. Прозвище своё я получил не в раю, а на Земле, хотя она и есть вместо рая. А вместо ада вот эта служба, для отработки своих грехов. Куда подопечный — туда и ты за ним. — Виктор развёл руками, как бы предлагая оглядеться вокруг. — Вот наставлю тебя на путь истинный, тогда и получу прощение и свободу. А если ты свою жизнь всё-таки прожжёшь, как баклан, за каждодневным пивом и интернетиком, или по пьянке куда-нибудь врежешься на глушняк, то и я пролетел с индульгенцией, как стая рашпилей, да и ты к такому же дурачку, как сам, будешь приставлен для искупления. А что крыльев нет, так ты книжек побольше читай! Там ещё напишут, что ангелы не курят! — засмеявшись после последней фразы, ангел похлопал человека по плечу.

— А попроще не мог образумить? — пробормотал растеряно Олег.

— Нет. Я тебе уже и рассказы в сети подкидывал про нормальные мужские ценности, зрелые и взрослые. Но ты же их даже читать не стал. И с людьми умными сводил, которые тебе вещи правильные говорили. Но ты же никого не слушаешь… Пропаганда, пропаганда… — кривляясь, передразнил он голос Олега, — ни дома, ни семьи, ни флага, ни родины, а туда же, рассуждаешь! А самое пакостное, что с хранителем может быть, это если подопечный руки на себя наложит. Так и будешь с ним по Земле болтаться… Хочешь себе такую участь? Думаю, что нет! А если не реализуешь себя в этой жизни как человек, то будешь чужую жизнь оберегать, но уже как ангел!

Виктор сорвал травинку и, пожевав, выплюнул её в реку. Течение подхватило растение и повлекло его прочь.

— Вот есть река, а свежести нет, травинка есть, а вкуса нет! Не жизнь, а существование. Имитация какая-то… — тяжело вздохнул ангел.

— Лом, а ты давно уже хранителем?

— Давно. Почти век уже. Ты у меня второй подопечный. До первого я так и не достучался… А после третьего некоторые с ума начинают сходить. А при сумасшедшем хранителе и люди становятся маньяками да убийцами без тормозов.

Мужчины помолчали, каждый думая о своём, лишь журчание реки нарушало звенящую тишину.

— И часто ты так влияешь? — нарушил тишину Олег.

— Первый раз. Это строжайше запрещено, но сегодня особый случай.

— И чем же я такой особый и исключительный? — спросил человек.

— Не ты, а случай особый, — ответил ангел. — Ты-то как раз ничем. Но тебе предстоит стать предком великого учёного, что с твоим нынешним образом жизни крайне сомнительно. Вот поэтому мы с тобой и встретились!

— Предком? Только и всего? — поразился Олег.

— Да. Сам по себе ты, уж извини, обычная серая посредственность, застрявшая в развитии. Но Родион Романович родиться должен! — серьёзно ответил Виктор.

— Так это что и есть моя миссия на Земле? Стать предком? А если я откажусь? Я не скотина для скрещивания и селекции! — возмутился человек.

— Значит ты не Олег, а олень безрогий! Это тот минимум, который ты обязан выполнить — стать человеком и дать потомство! Можно и к большему стремиться, но ты же не хочешь себя реализовать по полной! — вспылил ангел. — Кто-то защищает страну, кто-то уголь добывает в рекордных количествах, кто-то вакцину создаёт и на себе её проверяет. А ты должен хотя бы жизнь прожить, как разумный мужик, а не как вечный подросток с кучей комплексов! Тебе уже сорок лет, а ты повзрослеть никак не можешь. Четверть века, как тебе не пятнадцать, задумайся! Короче. Ты сейчас уже сутки как под наркозом, пора тебя вытаскивать в тело. А тебе пора браться за ум. И это без вариантов.

— А я буду помнить тебя и наш разговор? — задумчиво спросил Олег

— Нет, это незачем. Но выводы, я надеюсь, всё-таки сделаешь, предок человека разумного, блин! Да, запомни ещё один важный момент: тебе всегда нравились карие глаза! Повтори.

— Повторяю: мне всегда нра…

Резкая вспышка света ударила по глазам Олега, и мир ворвался в сознание шумами различных аппаратов жизнеобеспечения и звоном брошенной на стол ампулы.

— Мне всегда нравились карие глаза… — на автомате договорил Олег и тем самым смутил молодую кареглазую медсестру Марину, делавшую ему укол.

Лом вытер пот со лба и устало плюхнулся на кушетку рядом.

Человек войны

Осеннее утреннее небо было затянуто тучами, сквозь которые еле-еле пробивались солнечные лучи. Дождь моросил уже несколько часов, и стекающиеся со всех сторон к мосту гусары, казаки и пехотинцы были грязные и промокшие до нитки. В их лицах уже почти не было эмоций, только усталость и покорность судьбе своей серостью и безысходностью гармонировали с серостью неба и реки. Отступление дивизии длилось уже несколько недель, и в последние дни оно всё более и более напоминало бегство. Хаотичное и паническое бегство. Мост через небольшую речушку, на котором и в былое время с трудом разъезжались два экипажа, просто не мог уместить всех людей и лошадей. Сейчас же он скрипел под тяжестью идущих и отдавался лёгкой неравномерной дрожью через обструганные и отполированные за долгие годы перила. Оба берега были гораздо выше моста, и потому спускающиеся невольно бежали к нему, скользя и падая в грязи, а добежав, с разбегу наседали на передних. А уже перешедшие карабкались по склону вверх, срывались по той же грязи и скатываясь вниз, задерживая тем самым задних. На самом мосту давка и столпотворение были такие, что в центре люди не шли сами, а перемещались, увлекаемые толпой. Лошади беспрестанно наступали на ноги пешим, те в ответ били их в бока, чем придётся, но чаще всего прикладами. Гусары и казаки, вопреки обыкновению, не вступались за боевых товарищей, поскольку один из всадников, затеявших ссору с солдатами, был попросту сброшен с моста, где и утонул. Его, конечно же, пытались спасти, и один человек даже сумел до него доплыть, но не справился с течением и был унесён рекой куда-то прочь.

Ротмистр Андрей Мешков вместе со своим другом и подчинённым, юным корнетом Николаем Павловым ещё не переправились через мост. Они стояли у реки, молча наблюдая за толпой, в которой уже не было ни военного порядка, ни организованности регулярных частей. Разные рода войск смешались перед мостом, негромко переругиваясь и угрожая друг другу. Вот кучка из десяти солдат оттесняет раненого казака на гнедом коне, а вот флегматичный гусар с усталым видом вяло тычет в спину солдата пистолетом, требуя идти быстрее. У другого гусара при спуске с крутого берега упала лошадь и сломала ногу. Теперь он пытается перейти мост пешком, абсолютно не обращая внимания на свой заляпанный глиной при падении мундир.

«Не успеем, не успеем! — думал, глядя на это, Мешков. — Французские уланы по времени должны быть тут, минут двадцать как. Мы не сможем дать им отпор, когда каждый старается только спастись сам, бросая раненых и наступая на упавших. Сколько нас тут ещё? Тысяча? Больше? Меньше? А люди по мосту еле движутся, будто каторжная партия кандальников. Эдак и дотемна не управимся! Нужно их как-то ускорить. Как-то поторопить.»

— Николай Петрович! Голубчик! — обратился он к корнету. — Перебирайся-ка ты на ту сторону да поищи господ офицеров с нашего эскадрона. Встаньте на выходе с моста да разгоняйте всех вышедших в бока, чтобы они не толпились, пока смогут подняться вверх по прямой, а сразу расходились на несколько десятков аршин вширь, — Мешков показал рукой на пустые склоны слева и справа от моста. — Тогда дело живее пойдёт, больше народа успеет переправиться.

— А вы, Андрей Андреевич? Вы здесь остаётесь? — корнет с удивлением смотрел на старшего товарища.

— Я пока задержусь. Если сюда нагрянут уланы Бонапарте, то нужно организовать им хоть какой-то отпор. Ну, с Богом! — и граф легонько толкнул корнета в плечо.

Павлов сумел попасть на мост только со второй попытки, в первый раз его оттеснили вбок прямо от перил. Солдаты, некоторые из которых лично знали корнета и уважали его за человечность, в желании выжить, будто обезумевшие, лезли под ноги лошади, лишь бы попасть на мост, почти весь настил которого уже покрывали трупы затоптанных. Ротмистр, глядя на это, размышлял о войне.

«Умирать за Родину. Во все века это было счастьем для воина. Но в чём же доблесть — быть растоптанным собратьями? Или умереть с голоду, потому что провиант уже вторую неделю не подвозят? В чём польза стране от смерти этих оборванных, полубезумных людей? Почему они должны были уйти от дома и семьи за тысячи вёрст, чтобы умереть тут от тифа и дизентерии, не успев даже ни разу увидеть неприятеля? И почему я, понимающий всё это, продолжаю столько лет оставаться в войсках? Долг? Честь офицера? Или что-то ещё?»

На противоположном берегу несколько офицеров из знакомцев Павлова с нагайками в руках въехали в неиссякающий поток счастливцев, перешедших мост, и после непродолжительных перепалок сумели перенаправить людей в стороны от моста вдоль реки, как и предлагал Мешков. Скорость движения по мосту возросла в несколько раз, и берег, усеянный серыми шинелями и уже не менее серыми мундирами, зашевелился, как живой, задвигался и устремился к спасению уже не так жестоко для раненых и слабых, но ещё всё так же неотвратимо для упавших.

«А что же заставляет офицеров неприятеля, милых сердцу французов, отложить книги и взять в руки оружие? Ведь только солдаты идут по приказу, а дворяне-офицеры так же вольны с выбором, как и мы. Но они решили прийти сюда через пол-Европы, чтобы убивать людей и жечь сёла. Почему же целая страна захотела столько крови, захотела убивать и грабить? Ведь если бы они этого не хотели, Бонапарте бы их никогда не смог убедить. И какая им польза или радость от смерти того же Коленьки Павлова? Чем этот семнадцатилетний мальчишка так разозлил всю Францию, что их полумиллионная армия пришла сюда, чтобы его убить?» — такие мысли витали в голове графа. Отвлёкшись на них, Андрей даже забыл, что промок и продрог.

Неожиданно с этого же берега, значительно правее того места, где стоял ротмистр, раздалось несколько хлопков, и в небо взметнулись белые облачка дыма из установленных на берегу пушек. Три ядра легли в толпу около моста, два других перелетели и с шипением упали в реку. Раздались крики раненых и испуганное ржание лошадей, но почти сразу же всё стихло, и человеческий поток, ускорился, поглотил умирающих, втаптывая их в грязь, чтобы успеть спастись самим. Места попадания ядер теперь выделялись лишь тем, что люди там шли чуть выше, наступая на тела погибших, как на небольшие бугорки. Давка на мосту возрастала, хоть гусары на том берегу и присоединились к товарищам, но обезумевших от животного страха людей становилось всё тяжелее и тяжелее направлять. Уже никому не было дела до чьих-то оторванных рук и хрипов из-под ног. Сочувствие есть в любом человеческом коллективе, кроме толпы. Толпа всегда беспощадна.

— Так вот почему так долго нет улан, они же рысью на подводах перекинули сюда орудия, и так будут лупить из них по людям, как папенька теперь на озере по стаям гусей! — негромко проговорил Андрей. В этот момент следующий залп из орудий достиг моста и проделал в левой его части изрядную дыру, куда тут же упало несколько человек. Паника усиливалась. Андрей окинул взглядом берег и, поняв, что конной или пешей атаки не предвидится, а солдаты неприятеля ограничиваются лишь ролью зрителей расстрела, поспешил переправиться. Иначе с разрушением моста дверца мышеловки захлопнется окончательно, оставив всех находящихся на этом берегу на верную и мучительную смерть.

«Эх, дать бы по ним ответным залпом, но где теперь наша батарея, не знает уже никто. Возможно, что сейчас по нам стреляют из наших же пушек… Когда у армии есть сразу три главнокомандующих, у армии нет ни одного главнокомандующего. Да и сбежали господа генералы вместе со штабами раньше остального войска. Коли бы не сбежали, может, и паники такой бы не было. Но, верно, у них другая родина, и тут, на этом дырявом мосту, её защищать не нужно.»

Рыжий жеребец Андрея шарахнулся в сторону от просвистевшей над головой гранаты и с чавканьем наступил на чью-то разорванную грудь. Граф качнулся в седле и зацепился раненой рукой за луку седла. Придержав испуганное животное, он заехал на мост, обогнул дыру в настиле вместе с другими людьми по краю противоположной стороны и присоединился к другим офицерам своего эскадрона, подгоняющим спускающихся с моста людей. Спасённые отправились в расположенные невдалеке деревни: в Калиновку — пехотинцы, в Смолкино — гусары и казаки. Чтобы выиграть время на отдых и дальнейшее отступление, мост у реки был взорван вместе с самыми отчаянными уланами врага.

Оставив дозорных, гусары поехали на ночлег.

Деревня располагалась в десятке вёрст от моста и представляла собой довольно жуткое зрелище. Несколько тысяч человек, пройдя через неё, уничтожили практически под корень всё то, что ещё сутки назад называлось остатками крестьянского быта. Остатками, потому что бОльшая часть крестьян, собрав свой нехитрый скарб, на прошлой неделе двинулась в сторону Москвы, «которую-то уж точно хранцузу не сдадуть». Отступающие солдаты особо не мародёрничали, но просто забирали всё съестное из домов с собой или тут же его варили и ели. Так что первоначально решившие остаться люди, чтобы не оказаться лицом к лицу с голодной смертью, увязались в тыл, вслед за бегущими войсками. В деревне осталось от силы десять-пятнадцать человек.

Митька, денщик графа, куда-то запропал, а может быть, и погиб. Потому варить что-нибудь и из чего-нибудь пришлось денщику Павлова Еремею. Это был ещё не старый, но уже грузный донской казак, немногословный, надёжный и безотказный, как его сабля. Хоть изба, где остановились Андрей и Николай, стояла открытой настежь и была уже не раз обследована на предмет запасов провизии, так что в ней остались только двери и лавки. Но за печкой и в пристроенном сзади дома амбаре казак нашёл понемногу разных круп. Из них, растопив печь, он и приготовил поздний ужин для господ офицеров и себя. Ароматная смесь каш обжигала рот и вызывала сладкий спазм в желудке от предчувствия великого пира. Трое мужчин молча и сосредоточенно орудовали ложками в котелке, забыв про разницу сословий и социальных статусов. В это время в избу робко заглянул ребёнок лет четырёх. Едоки замерли и уставились на вошедшего, тот же, в свою очередь, внимательно осмотрел сидящих у стола, глянул вглубь избы, вздохнул и вышел обратно в сени, медленно прикрыв за собой скрипучую дверь. Мужчины переглянулись.

— Еремей! Верни его, — распорядился граф, и денщик, промокнув тыльной стороной ладони усы и бороду, вышел из-за стола. Кашу доели уже вчетвером.

Ребёнок рассказал офицерам, что люди, видя, как горит Калиновка, шли куда-то дальше.

— На тракт, — предположил Еремей. — По тракту до города рукой подать, а там и еда, и ночлег. Больше некуда. А Калиновку, знать, местные подпалили, чтобы никому не досталась…

Ротмистр раскурил трубку и задумался. На сытый желудок и в тёплой сухой одежде мысли текли спокойнее.

«Каждая война освободительная для тех, кто в ней участвует. И каждая сторона сама для себя решает, от кого и отчего она себя освобождает и в чём заключается эта свобода. Вот взять меня. Я освобождаю свою Родину от захватчиков, мародёров и убийц. Французы же считают, что защищают свою от потенциально агрессивного соседа. Каждый считает, что он прав. Сейчас удача на их стороне, но когда чаша народного гнева переполнится, и когда весь народ встанет на защиту страны, мы их переборем. И по-другому быть не может, но что же будет, когда наши войска войдут во Францию? Что будут делать они? Правильно, то же самое. Мы и сейчас уже убиваем и мародёрствуем, но пока только своих. Именно поэтому крестьяне сожгли Калиновку, чтобы она не досталась никакому врагу. Никакому. Ни нам, ни тем. А по сути, сейчас мы лишь соревнуемся с французами за право убить этого мальчишку и тысячи ему подобных. Или его застрелит Бонапарте, или заморим голодом мы. Так банально. И к чёрту все размышления о высшем долге воина, если я не могу спасти от верной смерти этого мальца, и не сегодня, так завтра сам отправлю умирать Павлова, тоже ещё мальчишку, только взрослее! Всё пустая патетика, всё! Я же знаю, что этим детям предстоит мучительная смерть, и не знаю, как этому помешать. Не знаю! Потому что я не умею спасать, дожив до двадцати пяти лет, я умею только убивать!»

Неожиданно дверь распахнулась, и в неё вбежал один из оставленных у реки дозорных.

— Ваше благородие! Ваше благородие! Французы мост строят! — тяжело дыша, проговорил он.

— Конечно, строят. Он им нужен, как воздух! Думаю, неделя точно у нас в запасе есть. Как раз оправиться от урона и заново укомплектоваться хватит, — рассудительно заметил Мешков.

— Нет, господин ротмистр! — замотал головой дозорный. Он был из пехоты, но его сослуживцы уже давно ушли вперёд. — Нет! Они хитрят. Вяжут лодки меж собой, а поверх кладут доски. По ширине вдвое против старого моста будет!

— Так что же их течением-то не сносит? — с лавки от печи подал голос Еремей.

— А они лодки-то к сваям моста привязывают!

— Как думаешь, сколько у нас есть времени? — спросил у дозорного граф.

— Часа три-четыре, с такой-то скоростью.

— Плохо. Если мы их на реке не задержим, они догонят и весь корпус уничтожат за сутки. А людей у нас тут сейчас всего ничего. Те, кто от нас в Калиновку пошёл, наткнулись там на пепелище и дальше пошли. Тут, по сути, только наш эскадрон и остался, — размышлял вслух Мешков.

— Мне уж сказывали. Так я потому-то именно к вам и прибёг.

— Значит, нужно любой ценой помешать им строить мост. Чем дольше, тем лучше! — неожиданно взгляд графа прояснился, будто он нашёл ответ на какой-то давно его мучивший вопрос.

— Знаю! Павлов! У Вас есть перо, чернила и бумага?

— Есть, — ответил молчавший до этого корнет. — Еремей! Выдай Андрею Андреевичу, что он просит!

Когда Еремей поставил канцелярские приборы перед графом, тот поднял глаза на денщика и скомандовал ровным, твёрдым голосом:

— Беги, буди всех. Выступаем немедленно.

Он быстро написал записку, отдал её Павлову и распорядился:

— Догони, Николай Петрович, штаб и письмо отдай лично князю. Да, и мальца, — он кивнул на лежащего на полатях ребёнка, — прихвати с собой, нечего ему тут одному в избе оставаться.

Корнет попробовал спорить:

— Андрей Андреевич! А может, кого-нибудь другого пошлёте с письмом? Я хочу поучаствовать в настоящем бою! Я же…

Но граф его тут же перебил:

— Это приказ, любезнейший Николай Петрович! Соблаговолите выполнять!

С этими словами Мешков вышел из избы на улицу. Лагерь просыпался, возвращаясь к своей обычной жизни, к мелкому и повседневному. Многие понимали, что предстоит последний бой, но никакой торжественности вокруг не наблюдалось. «Врут книжки!» — улыбнулся Андрей.

Эпилог.

Князь, прервавший утренние водные процедуры ради срочного донесения, внимательно выслушал Павлова и прочитал письмо. Хмыкнул и со словами: «Ознакомьтесь, милостивый государь!» протянул его корнету.

«Ваше Сиятельство!

Мною, как завершающим отступление, был выполнен Ваш приказ о подрыве моста. Но неприятель спешно наводит понтонную переправу, используя оставшиеся сваи, что лишает корпус необходимого времени на рокировку. Остаюсь со своим эскадроном и небольшими силами казаков сдерживать неприятеля до последнего. Думаю, что продержимся мы до обеда, не более того.

Прошу Вас переправить привезённого корнетом Павловым ребёнка в имение к моему отцу. Прошу Ваше Сиятельство поручить это Павлову.

Остаюсь искренне ваш друг, граф А. А. Мешков.»

— Ну-с! Прочли? Молитесь о памяти Андрея Андреевича! Он Вам жизнь спас, золотой был человек… Так его отцу и скажите!

Дождь

Лужи на тротуаре блестели в свете фонарей, будто слёзы на лице красавицы. Из приоткрытой форточки квартиры на первом этаже слышался телевизор. На несколько минут Николай Петрович выпал из реальности, машинально слушая какое-то ток-шоу с неизменными ссорами участников. Он не то чтобы заинтересовался им, а будто спрятался там от окружающей действительности в кокон из отвлечённых мыслей. Он ничего не видел перед собой, не понимал, где находится и почему, а только слушал, что происходит там, в уютной тёплой студии, где кипят нешуточные страсти и реальность отличается от реальности основного мира… срежессированной игрой актёров.

На объект, где сорокатрёхлетний Николай Петрович, а для друзей и коллег просто Петрович, работал электриком, кто-то подкинул котёнка. Маленького, на дрожащих и тонких как веточки лапках, с отчаянно задратым вверх хвостиком и огромными для такой маленькой острой мордашки жёлтыми глазами. Редкий пух на крохотном тельце явно не смог бы согреть своего обладателя холодной осенью в траншее, и котёнок явно был обречён погибнуть если не от холода, то от собак, которые ночью охраняли стройку. Но, к большому кошачьему счастью, он был услышан, спасён и принесён в бытовку. Кто-то из строителей пожертвовал ему старые штаны на подстилку, кто-то налил молока, а кто-то дал кусок холодного варёного мяса. Насытившись, зверёк довольно заурчал, начал гладиться о грубые заскорузлые ладони рабочих и моментально стал общим любимцем, вызывая приступы нежности даже у самых хмурых и немногословных. Так сварщик Максимов, который матом не ругался, а говорил и думал, гладя котенка, назвал его милашкой. Затем, видимо смутившись порыва, добавил пару смачных эпитетов, от которых на даче преждевременно краснели помидоры, а иногда и огурцы. Все облегчённо выдохнули, но на Максимова поглядывали удивлённо ещё ни один день… Зашедший вечером прораб тоже умилился, погладил зверька и, почесав ему пузико, грустно констатировал.

— Мужики, кошака нужно куда-нибудь деть. Техника безопасности, так её раз так, не позволяет тут его содержать! — и, заметив возмущение у коллег, пояснил, — Инженер если штраф выпишет за него, то кто платить будет? Мне он никуда не упёрся… Может кто зверя домой заберёт?

Так Николай Петрович и стал обладателем беспородного полосатого урчальника. Однако ни жена, ни сын, ни даже дочь, пополнению в семье не обрадовались. Реакция сына была самой мягкой: «Фу! Что это за дрянь уличная? Выбрось его!» Увещевания о том, что это же живое существо семья восприняла в штыки. Дочь, скривившись, потребовала: «Чтобы в моей комнате этой мерзости блохастой не было!» Возражения, что, мол, это братья наши меньшие породили только сарказменную усмешку: «Раз это ТВОЙ брат, ты ему судьбу и устраивай!» И как последний гвоздь в крышку гроба прозвучал вердикт жены: «Котёнка куда хочешь, туда и девай, твоё дело. Нам он тут не нужен! Как вернёшься, сперва в ванну иди, и только потом можешь дальше! Устроил за пазухой живой уголок, Мичурин недоделанный!»

Николай молча вышел на улицу, сел на лавку у подъезда и закурил. Мысли стремительно проносились одна за одной, впрочем, их бег больше напоминал не лошадиные скачки, а тараканьи бега.

— При чём тут Мичурин? Он же не животных выводил, а деревья… Как же я раньше то не видел этого? В них же совсем нет ни добра, ни любви… Как же та милая смешливая девушка стала такой циничной мегерой? И кто в этом виноват? Я. Я, потому что не увидел этих изменений? Или это в ней было всегда? А дети? С чего они-то такие? А как давно я с ними разговаривал? Давно… Нет, всё-таки я Мичурин… Во каких баобабов вырастил! И когда же я стал в своей семье лишним? — размышлял мужчина. Сигарета давно уже докурилась до фильтра, чуть оплавила его и потухла. Николай этого не замечал. Он продолжал держать бычок во рту и думал о семье. Телевизор, нагло вторгаясь в душу, вытеснял осознание краха собственной семьи, заставляя сопереживать чужим, выдуманным страданиям…

Но реальность напомнила о себе шебуршанием за пазухой и негромким писком испуганной кошачьей мордашки. Николай тряхнул головой, отгоняя наваждение голубого экрана, и сразу же всё вернулось на свои места, придавив мужчину тяжестью осознания, будто бетонной плитой. Возвращаться домой совсем не хотелось, хоть и идти было тоже некуда. Спавшая с глаз пелена беззастенчиво обнажила всю неприглядную изнанку семьи и быта Николая. В памяти всплывали обрывки разговоров, ссор и мелкие незначительные поступки, которые сейчас уже выглядели не так невинно… И в том, что родные люди оказались потребительски жестоки и чужды ему, глава семьи винил только себя. В памяти всплыла формулировка из учебника по истории: «Трагедия Робеспьера — якобинец без народа» — мужчина негромко усмехнулся:

— Вот и я также, глава семьи без семьи.

Душа металась между двумя главными сейчас проблемами: «Куда деть котёнка?» и «Как жить дальше?» И там, и там ответы были очевидны, но не приемлемы.

— Выбросить котёнка с моста и вернуться домой. Вытравить из памяти сегодняшний вечер и жить дальше, будто бы ничего и не случилось. Но ведь это не честно, это неправильно! — возражал он себе. — Ведь душа загнивает с малого. Сегодня котёнок, а завтра кто? Человек? — и что-то щемящее душу зашевелилось в памяти Николая, будто тень былой подлости, но он постарался быстрее отогнать эти воспоминания, пока они не проросли раскаянием и ещё сильнее не отравили его сегодняшнее состояние. Но неприятное осознание всё же успело прозвучать в его голове спокойным осознанием: А ведь душа-то давно гниёт!

Мужчина поёжился от вечерней прохлады и дождя. Котёнок опять почувствовал движение и замурчал. Николай, машинально поглаживая животное, поднялся в лавки и немного постояв, побрёл по тротуару вдоль своего дома мимо стоянки и детского городка в сторону старого сквера.

— Котёнка можно подкинуть. В подъезд, в ветклинику, просто на крыльцо, наконец. А сам вернусь в семью и займусь их перевоспитанием. Заставлю детей читать умные добрые книги, окружу жену заботой и вниманием, заново познакомлюсь с ними… Нет, Колик, за такое тебя самого выбросят, как этого котёнка. А если и не сейчас, то позже, когда ты станешь для них совсем не полезным… — пришло новое, ещё более грустное осознание. — Или, может быть, вернуться сейчас вместе с котёнком? И начать диктовать свои условия? Показать им, кто в доме хозяин? Нет, не смогу, я же их всё же люблю. А люблю ли я их? Или просто привык? Привык к этой жизни, к своему месту в ней? И просто боюсь что-то менять? Так это не любовь, а даже страх? Хотя, если прислушаться к себе, то я их теперь уже точно и не люблю, и не боюсь. Я ими… брезгую! — от удивительного открытия мужчина даже остановился посередине тротуара.

Порыв холодного осеннего ветра налетел на Николая и пробрал дрожью через промокшую куртку до самых костей. Тускло светящая у подъезда лампочка еле пробивала мрак вечера и совсем не освещала пространство дальше двух-трёх метров от себя. Не увидев лужу, Николай наступил практически в самый её центр. В ботинке тут же захлюпало…

«Да чтоб тебя! — выругался он и попытался опять закурить, но сигареты в наружном кармане размокли до состояния каши. Выбросив остатки пачки в мусорку, Николай хотел было стрельнуть сигарету у прохожего, но гордость удержала его от этого шага. Стою весь мокрый, сигарету прошу. Подумает ещё что я бедный или бомж какой… Нет, перетерплю.» — И он пошёл дальше по тротуару, обходя лужи и близко припаркованные авто. Из приоткрытых окон квартир, то тут, то там доносились запахи семейного ужина, иногда звуки перебранок, а иногда и просто застольных бесед. Николай к ним прислушивался особенно и пытался вспомнить, когда же последний раз он вот так сидел за одним столом со всей семьёй. Пытался и не смог. Когда он приходил с работы, как правило, все уже поужинали и разбрелись по своим миркам. Жена смотрела сериалы то про любовь, то про бандитов, благо сценарии отличались не сильно, да и актёры мигрировали из сериала в сериал одни и те же. Дочь в это время уже бороздила просторы интернета, активно тиражируя никогда не говоренные слова какого-то мужика, что снимался в «Перевозчике» и, чередуя их своими снимками с заведенными под потолок глазами и губами, сжатыми в куриную, а впрочем, Николай давно уже в воспитание детей не вмешивался. С сыном всё было ещё проще, он либо ел, либо играл в танки, либо совмещал оба этих занятия.

«Не хуже, чем у других!» — гордился ими когда-то Николай, сейчас же ему стало стыдно за то болото, в которое с его же попустительства превратилась семья. — А что же сам? А сам я тоже хорош. Прятался каждый вечер то ли от них, то ли от себя за просмотром боевиков и баночкой пива.» — на миг мужчина почувствовал во рту привычный чуть терпкий вкус и… с ненавистью сплюнул прямо себе под ноги!

«Амёба диванная! Инфузория ПУФелька!» — выругался он сквозь зубы. Затем, переступив через предубеждения, стрельнул у очередного прохожего сигарету и встал под козырёк подъезда куда не долетал дождь, яростно попыхивая ею. «А и вправду, какое мне дело до того, что про меня подумал этот незнакомый мужик? Часто ли я сам думаю о ком то, стрельнувшем у меня сигарету или десятку на пиво? Нет. Смогу ли я сам сейчас подойти к кому-нибудь и попросить денег или предложить котёнка? Тоже нет. Это, Колёк, какой-то букет комплексов…»

Николай достал телефон и начал листать справочник контактов, думая кому из знакомых можно предложить животинку. Дремавший до этого котёнок будто почуял что сейчас будет решаться его судьба и тут же заявил о себе громким писком и полез наружу из-под мокрой, но всё же тёплой куртки.

«Не боись, всё будет превосходно! — погладил его мужчина, — сейчас вот тебя враз устрою, а там и о себе подумаю.»

Половину людей из своего телефонного справочника Николай даже не смог вспомнить. Да и не бывает в природе людей с именами Акб, Рыкун и Зублс. А если и бывают, то котёнка таким доверять точно не стоит! Несколько знакомых, кому он всё же позвонил, только развели руками, а вот Максимов, друг с работы, дал дельный совет.

— Сестре моей, Олеське, унеси. Поругается, как обычно, что ей все зверьё тащат, но котёнка точно не выбросит. Кому-нибудь потом да пристроит!

— Да я же… Как сказать… Как тогда расстались… лет уже сколько… а больше не к кому? Или давай я к тебе принесу, а ты к ней сам? — промямлил Николай.

— А может что-нибудь ещё за тебя нужно сделать? В туалет, допустим, сходить? — поинтересовался у него друг. — Да брось! Сколько лет то уже прошло? У тебя семья, у неё Сашка в армию ушёл. Чего ты испугался то, Петрович?

— Да неудобно, Виталь… Она же, наверное, ненавидит меня до сих пор… Я же тогда… — Николай сглотнул подступивший к горлу ком и замолчал.

— Поступил как урод! — закончил за него Максимов. — Колян! Прошло уже почти двадцать лет, тоже мне Онегин и Ларина нашлись! Ну не хочешь, не ходи, брось кота в Обь и делов-то, если сможешь, конечно! Ладно, извини, я как бы занят, Маше помогаю.

И Виталий отключился, оставив после себя только гудки в трубке и тягостные воспоминания. «Странно, а дома он разговаривает совсем без мата.» — удивился Николай и задумчиво погладил котёнка, тот с готовностью замурчал и стал тереться мокрой головой о небритый подбородок мужчины. Николай достал его из-за пазухи и, погладив, посмотрел в своему пассажиру в глаза.

«Вот так вот, брат, вышло. Или предать сейчас тебя, или идти к той, которую предал когда-то давно. Вот что мне выбрать? А? Не знаешь… и я не знаю… Что за день то сегодня такой? Как ты появился, так и вся моя жизнь под откос пошла. Сперва я семью потерял, а теперь ещё и себя. Или она давно уже к чертям под откос летела, а я только заметил? Вот ты знаешь, каково это чувствовать себя сволочью? Не знаешь… А я вот теперь знаю. Я же от Олеси ушёл за сигаретами вечером, да так и не вернулся… И как мне теперь к ней идти? И не идти не могу, и идти не могу... А знаешь, пойду! Вот тебе судьбу устрою, за себя прощения попрошу, а там будь что будет! Начну жизнь без лицемерия или хотя бы попробую! Долго я с совестью договаривался, хватит!»

И резко поднявшись на ноги, Николай бережно засунул котёнка за пазуху и лёгкой походкой пошёл вперёд. Он полной грудью вдыхал свежий прохладный воздух, ловил открытым ртом стекающие по лицу капли дождя и любовался на отражающиеся в лужах окна квартир. В огромной луже, будто в зеркале, виднелась луна, и Николай весело подмигнул сначала отражению, а потом подняв голову вверх и оригиналу. Небывалая лёгкость наполняла его, несмотря на предстоящий явно не лёгкий разговор с бывшей невестой. Неожиданно в кармане зазвонил телефон мелодией имперского марша из «Звёздных войн».

«Жена» — сразу понял Николай и не ошибся.

— Ты где уже час шарашишься? Если через пятнадцать минут не явишься, домой можешь не возвращаться! Ты понял меня?

— Понял. А знаешь, давай так и сделаем, я к тебе не вернусь. На развод подам сам, на имущество не претендую. — послушав несколько секунд обескураженное молчание супруги Николай нажал клавишу отбоя и чуть подумав выключил телефон совсем. Потом погладил через куртку котёнка и, смеясь, проговорил:

— Ну вот мы и оба с тобой бродяги, теперь хотя бы есть какая-то определённость!

Порывы ветра с дождём всё также налетали на мужчину, но он только весело улыбался им и специально подставлял лицо дождю, будто бы этот дождь сейчас смывал с него всё наносное, всё ненастоящее.

Эпилог.

Чай в кружках давно остыл и подёрнулся еле заметной радужной плёночкой. Порезанный рулет на блюдце малость засох, как и зефир, наваленный небольшой горкой в красивой зелёной вазочке рядом. Новый день вторгался в комнату сквозь листву растущей под окном берёзы, лучами солнца пробираясь всё дальше и дальше по комнате. Маленький полосатый котёнок, сладко жмурясь потянулся и смешно зевнул, обнажая свои маленькие, но острые клычки. Потом облизнулся и задорно поглядел на обнявшихся людей. Женщина в очередной раз запустила свои пальцы в волосы мужчины и чуть взлохматив его причёску, спросила:

— Ну и как его будем звать — Васька? Мурзик? Патрик?

— Билет, — тихо сказал мужчина. — Потому что счастливый.

Принёс котёнка — он не нужен. Теперь идут вдвоём по лужам, Ну и куда тебя мне деть? Как в этот дождь тебя согреть?

Алло! Виталик! Подскажи, Приют для крохотной души? Куда-куда? К сестре твоей? Прошло с тех пор уж много дней

Как я ушёл от неё в ночь, Теперь женат, есть сын и дочь! Ах! Как котёночек дрожит… Пойду я к ней! Да. Всё. Решил!

Ну вот и утро на дворе, Ладонь твоя на голове… И будто не было тех лет… Котёнка как зовут? Билет!

Адреналин

Дорога чуть забирала вправо и небольшой дугой уходила за горизонт. Пейзажи за окном чередовались каждые несколько километров. Уходящие под облака стройные красавицы сосны сменялись редкими и гнутыми березами, а те уже уступали место ровным полянкам с причудливыми растениями примерно в метр высотой. Полянки сменялись болотами и затоками с растущими по краям ивами и ещё какими-то неопределёнными деревцами, опустившими в воду свои ветви, словно девушки полоскающие в воде волосы. После болот шли полянки, а после них снова бор и высокие утыкающиеся в облака спицы — сосны. За те четыре часа, что Фёдор был в пути, алгоритм смены природы за окном ни разу не нарушался, сохраняя четкую последовательность. А может быть всё-таки и нарушался, так как Фёдор периодически выпадал из окружающей действительности и вёл машину целиком и полностью полагаясь на свои опыт и привычку. Сам же водитель в эти минуты пытался вспомнить или хотя бы догадаться обо всём, что предшествовало этой поездке. Но, увы, всё было безрезультатно.

«Я Фёдор, — думал он, — но кто я? Гонщик? Беглец? Путешественник? А может быть наркокурьер? И почему, чтобы описать себя, мы выбираем только какую-то одну социальную роль? Ведь человек может быть, к примеру, одновременно бухгалтером, автоугонщиком, мужем и просто отцом. Понятно, что каждая группа, в которой он состоит, оценит в нём как главное только одно качество. Ну, максимум два. А кто человек сам для себя? Как понять, что у меня определяющее для меня самого? Кто я для себя? Пожалуй, начнем с того, что я для себя — я. Здесь, — мужчина пробежался глазами по зеркалам и чуть задержался на уходящей за горизонт дороге, — здесь я для себя точно самый близкий человек и первостепенная задача для меня, это спасти себя. Осталось узнать, от кого, куда я еду и, конечно же, зачем? Эх, одни вопросы.»

Неожиданно пришло чёткое осознание: приехать нужно первым. Фёдор ещё несколько минут пытался прислушаться к себе, даже задавал вслух интересующие вопросы, но никаких других осознаний больше не приходило. Он заглянул в зеркало и, опустив его чуть-чуть ниже, чтобы лучше видеть лицо, сказал себе вслух:

— Ну что же, значит, я в этом мире не одинок и, значит, на трассе я... Не первый! — после секундного замешательства он подмигнул себе, — улучшим результат!

Оглядев машину, Фёдор приятно удивился: Субару Импреза, ГэЦэ, механика, турбо. Весьма неплохо! Датчики и индикаторы показывали полную готовность машины. К чему? Да ко всему! Мужчина от души газанул и почувствовал, как его вдавило в сиденье.

— О, как! А машина то, непростая, явно раскаченная! Импреза даже в комплектации WRX STI больше трёхсот лошадиных сил не выжимает, а тут по ощущениям все шестьсот-семьсот! Фёдор решил ехать со скоростью примерно сто пятьдесят километров в час, благо трасса ложилась под колёса почти идеально ровным полотном, а небольшие ямки и заплатки подвеска глотала на раз и выплевывала тут же из-под себя с короткими стуками, совсем не передавая их ни на корпус, ни на руль. Полустёртая разметка плясала перед капотом, то появляясь, то вновь исчезая, шум колёс и рёв двигателя заставляли сердце биться чаще и на губах водителя появлялась самодовольная улыбка. Скося глаза вправо, он видел кисть своей руки на рычаге переключения передач и откровенно любовался тем, как четко они включаются, представляя себя в эти секунды как минимум Домиником Торетто и ничуть не стесняясь этого мальчишества.

Череда деревьев за окном превращалась в сплошную мелькающую ленту с прорехами из полян и болот, а обочина, будто змея по воде, мчалась рядом, не обгоняя, но и не отставая ни на один метр. Неожиданно начавшаяся череда резких поворотов уменьшила эйфорию от скорости и заставила Фёдора ехать тише.

— Однако, за это время мне не попалась ни одна встречка! — сообразил мужчина и начал входить в повороты от середины дороги и заканчивая практически наружным краем своей полосы. Если же машину начинало вести в бок, то он переключался на одну передачу вниз и за счёт большого ускорения легко обманывал инерцию, после чего вновь включал повышенную передачу и ускорялся. Выйдя из очередного виража на скорости около ста двадцати, Фёдор увидел мелькнувший вдалеке за поворотом багажник другой машины.

— Значит, это тот, кого я должен обогнать! Посмотрим, на что способна эта Импрезка! — улыбнулся водитель и начал ускоряться с каким-то просто охотничьим азартом настолько, насколько это позволяла дорога. На виражах у него просто захватывало дух от ощущения свободы, скорости и погони. Сердце билось в груди как голубь в тесной клетке, а все мысли моментально сконцентрировались вокруг неизвестного соперника, догнать которого сейчас было важнее всего!

— Интересно, а эту машину сделал я или не я? Здесь нереально мощный мотор, явно заточенный под гонки, жесткая полуспортивная подвеска и абсолютно никакие сидения! Да и резина, если честно, оставляет желать лучшего. Если это делал я, то почему не доделал? Непонятно…

Повороты шли один за другим и все короткие прямые участки конкурент покидал раньше, чем на них выходил Фёдор, который уже начал нервничать и сомневаться не привиделась или ему эта машина. Однако выяснить это было невозможно, так как повороты, которые стали всё чаще и чаще, Импреза проходила, почти не сбавляя хода на четвёртой передаче, но соперника до сих пор не было видно. Фёдор держал правую руку на ручнике, чтобы в случае заноса отправить машину в управляемый дрифт, но пока что, несмотря на бешеный визг резины, машина шла вполне достойно и убегать с трассы не собиралась. Выскочив из-за очередного поворота как пробка, мужчина оказался буквально в двухстах-трехстах метрах от чёрного Мицубиси Эво.

— Здорова были! — пробурчал вслух Фёдор, переключаясь на третью и выжимая из машины всё, — кто же такой неоригинальный решил стравить Субару и Мицубиси? Почему не Соарер, не Скайлайн, не Цивик в конце концов? Почему так банально — Эво?

Водитель Митсубиси тем временем заметил погоню и тоже ускорился, нахально моргнув аварийкой, и, хотя Фёдор прочно повис у него на хвосте, переключая передачи примерно на пяти-пяти с половиной тысячах оборотов, но сократить дистанцию или увеличить её не получалось ни у одного, ни у другого водителя. Прямой участок вскоре закончился и вновь начались повороты, в этот раз они были более плавными, но поэтому и более затяжными. Мужчина буквально физически чувствовал на себе центробежную силу пытающуюся выбросить машину в кювет. Конкурент, судя по всему, тоже почувствовал эти перегрузки и перед началом поворота немного притормаживал, а потом ускорялся.

— Э, брат! Да ты заноса боишься, это мне на руку! — вслух проговорил довольный Фёдор и стал неуклонно приближаться к Эво. Для этого ему пришлось проходить повороты, не снижая скорости, ныряя в них буквально на грани юза. Пару раз казалось, что машина вот-вот зацепится задом за близко растущие деревья, но симметричный полный привод оба раза на отлично спасал ситуацию. Из последнего поворота машины выскочили с дистанцией между собой около десяти метров. Не дожидаясь, когда скорости станут максимальными, Фёдор воткнул третью передачу и выжал газ в пол. Субару взревела и буквально прыгнула из-под водителя вперёд. Тут же, доведя обороты до восьми тысяч, мужчина включил четвёртую и этим моментально ускорил машину на несколько километров в час. Но оппонент вовсе не собирался уступать, он просто подрулил влево и закрыл собой дорогу для Импрезы. Фёдор попытался объехать его справа, но тот лишь повторил свой манёвр, вновь перекрыв полосу и моргнув при этом аварийкой. Тогда мужчина решил дождаться следующего поворота, чтобы использовать слабую сторону конкурента, но всю ближайшую серию поворотов водитель Митсубиси, сбросивший скорость с двухсот двадцати до ста двадцати километров в час, так же не пускал его вперед, мечась по дороге и закрывая собой все возможные пути объезда. Фёдор направил Импрезу по самому краю асфальта и проследил за действиями Эво. Тот взял правее, вновь закрывая собой дорогу, но от края проезжей части держался на расстоянии около полуметра.

Азарт подстёгивал обоих мужчин и не давал ни одному из них ни малейшего шанса выжить в случае аварии. Победить в гонке для них стало важнее чем выжить, чувства были обострены до предела, нервы натянуты как гитарные струны, а эмоции захлёстывали волной.

— Итак, что мы имеем? — начал вслух рассуждать мужчина, — Эво даже в стоке гораздо мощнее моей ГэЦэ, а сейчас и подавно. Но водитель боится ее мощности. А ещё обочин, и поворотов. Что мне это даёт? Как бы мне использовать его страхи против него? Если ехать обочиной, то меня выбросит в кювет. Хотя если...

Мужчина отпустил газ, выжал сцепление и с наката, вильнув вправо, перестроился на обочину, а там снова включил третью передачу и начал ускоряться. Машину немилосердно трясло, руль бросало вправо и влево, да и динамика на мелкой щебенке была вовсе не такая, как на асфальте. Но Субару сантиметр за сантиметром приближалась к Митсубиси, не рискнувшему повторить опасный маневр, а теперь жавшемуся вправо.

«Да, мне так километров пять надо лишь для того, чтобы с ним поравняться!» — только подумал Фёдор, как соперник сбросил газ и, поравнявшись дверь в дверь, посигналил. За рулём сидел парень лет тридцати-тридцати пяти или около того. Более точно определить возраст мешала модная борода гонщика. Водитель Эво показал на Фёдора указательным пальцем, а потом провел большим себе по шее и, радостно засмеявшись, указал взглядом на лежащее вдалеке на обочине поваленное дерево.

— А вот это мы ещё посмотрим, — проговорил, улыбаясь конкуренту, Фёдор и, расслабив руки на руле, сделал ими обманный выпад, будто бы резко крутя руль для тарана. Бородач, инстинктивно уходя от удара, вильнул влево и его начало швырять по дороге из одной стороны в другую. Было видно, что машина совсем не слушается руля и вот-вот сорвётся в неуправляемый занос.

«Убьётся! — пронеслось в голове у мужчины, — Да отпусти ты газ, идиот!» — почти выкрикнул он, наблюдая за рывками Митсубиси.

Смешанные чувства захлестнули Фёдора, с одной стороны это было ликование от победы над соперником, с другой стороны, липкий страх начал заползать в душу мужчины, потому что обогнать это одно, а спровоцировать смертельную аварию это совсем другое. И в этот момент перед капотом Субару замаячило лежащее дерево.

— Вот же чёрт! — выругался мужчина и, выжав сцепление, с наката резко перепрыгнул на асфальт, тут же переключившись на одну передачу вниз и компенсировав этим рывком небольшую тут же возникшую болтанку. Импреза моментально сорвалась в занос и левой стороной пошла в сторону кювета. Фёдор подруливал в сторону заноса, но это мало помогало. Обочина неумолимо приближалась и изменить что-то было уже невозможно! Водитель сжал зубы и нарушая все запреты рванул ручник на себя. Машина заскрежетала и накренилась, но зато прекратила скольжение и выровнялась относительно дороги. В зеркало заднего вида Фёдор увидел остановившуюся и развернутую на сто восемьдесят градусов машину соперника.

— Вот постой, подумай о своём поведении! — облегчённо засмеялся вслух мужчина и чуть-чуть откинулся назад, насколько позволяли скорость и дорога. Преодолев рубеж в двести пятьдесят километров в час, машина пошла более мягко, лишь слегка покачиваясь на неровностях асфальта. Водитель на пол сантиметра оторвал руки от руля и к своему удовольствию отметил, что Импреза продолжает ехать прямо. Сейчас, когда состязание с Эво было уже позади, на него ненадолго накатило беспокойство, и даже появилась небольшая дрожь в руках. Когда-то за это Фёдор ругал себя трусом и ужасно стеснялся такой своей реакции на стресс, пока один знакомый врач его не успокоил, рассказал про адреналин и последствия слишком большого его выброса в кровь. «Радуйся, что такие отходняки у тебя после, а не во время сложных ситуаций, дружище!» — вспомнились слова врача.

— Радуюсь! — вслух сказал Фёдор и подмигнул себе в зеркало. Следующие десять километров шли практически по прямой, прерываясь лишь небольшими спусками и подъёмами, но в целом видимость назад была более чем приличная и вполне позволяла увидеть, что конкурента сзади до сих пор нет. И как следствие, настроение у Фёдора от этого было на высоте. Он попытался включить магнитолу, но ни радио, ни диски на ней не работали. Попытки найти вручную хоть какую-нибудь радиостанцию вскоре пришлось прервать из-за очередной змейки поворотов. Чтобы сильно не терять в скорости, парень слегка придерживал заднюю ось от заноса ручником, при этом за счёт увеличения оборотов, не давая машине терять ускорение.

— И всё-таки интересно, кто я? Куда еду? Откуда у меня эти навыки, знания, машина? Да что машина?!! Какой сейчас год? — вновь задумался Фёодор, но тут же был вынужден прервать свои размышления, так как на выходе из последнего поворота, метрах в двадцати от дороги, лежала перевернутая машина. Первым порывом мужчины было тут же нажать на тормоз, но он сообразил, что на такой скорости его самого может выбросить ещё дальше с дороги в лес и он, после минутного колебания, поехал дальше.

«Машина лежит на крыше, значит, кувыркалась не слабо, — думал он, — колёса не крутятся, а значит лежит уже давно. А стало быть, и проверять есть ли там кто, уже не имеет смысла. К тому же мне нужно спешить, я должен быть первым.»

Проехав ещё около километра, он со всей силы ударил кулаком по краю руля и, со свистом крутанувшись на асфальте, вернулся назад, к месту ДТП. Бросив машину на противоположной стороне дороги, мужчина спустился к лежащему в кювете перевёртышу, которым оказалась раскачанная до невозможности Тойота Чайзер с вынесенным вперед интеркулером и разваленными для лучшего прохождения поворотов передними колесами. Боковых стёкол у машины не было совсем, осколки лобового и заднего болтались в проёмах на остатках тонировки, а в кресле водителя на ремнях безопасности вниз головой висела девушка. Фёдор попытался найти у неё на шее пульс, но где именно его нужно искать мужчина не знал, поэтому, потрогав ей шею, просто хмыкнул и попытался открыть водительскую дверь. Несколько рывков не принесли совсем никакого результата, так как дверь заклинило намертво.

Тогда мужчина доломал остатки лобового стекла и, оторвав их, залез через образовавшийся проем внутрь и осмотрелся. Для того чтобы девушка ничего себе не сломала в момент освобождение от ремней, Фёдору пришлось встать на четвереньки в перекошенном салоне Чайзера и принять пострадавшую плашмя себе на спину.

Аккуратно вытащив её из машины, мужчина обессилено рухнул рядом с ней на траву и попытался отдышаться. В это время из-за поворота послышался рев мотора и через пару минут на дорогу выехал недавний Эво. Пролетев на скорости мимо, он посигналил и с радостным бибиканьем так и ушёл в точку.

— Да подавись ты! — сплюнул Фёдор и повернулся к лежащей рядом с ним девушке, — живая, дышит! И как мне тебя в сознание то приводить?

На вид незнакомке было лет двадцать, высокого роста, среднего телосложения, а неестественно бледные и плавные черты лица обрамлялись русыми волосами. Одета девушка была в чёрные джинсы и синий свитер с горлом. Фёдор прошёлся по полянке, пару раз заглянул в машину и через несколько минут нашёл рядом в траве бутылку воды. Вылив немного девушке на лицо, Фёдор тем самым привел её в сознание. Пока она ошарашено смотрела вокруг себя, мужчина отхлебнул воды и протянул ей руку.

— Фёдор!

— Марта.

— Идти можешь? Пойдём ко мне в машину, а то я жутко спешу!

Девушка ещё раз посмотрела вокруг себя, чуть задержавшись взглядом на обломках Чайзера, и не уверенно кивнула — попробую. Когда Фёдор разогнал Импрезу до двухсот пятидесяти километров в час, пассажирка поинтересовалась:

— А куда ты так торопишься?

— Не знаю, если честно, — ответил мужчина, — я куда-то еду и сам не знаю куда. Ещё и гоняюсь с каким-то парнем на Митсубиси, и тоже не знаю зачем!

— И ты не знаешь? — удивилась Марта.

— А что кто-то ещё не знает? — удивился в свою очередь мужчина.

— Я — негромко сказала девушка, — я даже имени своего не смогла вспомнить.

— Ты же сказала, что ты Марта!

— Но я же должна была как-то себя называть, а почему бы и не Мартой? Вполне красивое имя! — пояснила пассажирка, — а где этот Эво с которым ты гоняешься?

— Где-то. Он уехал вперёд, пока я тебя из машины вытаскивал.

— Спасибо, — помолчав, сказала Марта, — извини, что из-за меня он вырвался вперед.

— Не за что, так бы поступил любой.

— Да, конечно, рассказывай! — грустно засмеялась девушка, — как раз любой бы проскочила мимо, трусливо себя успокаивая, что он всё равно не знает, что в такой ситуации делать!

— Да, трусов хватает, что есть, то есть, — согласился с ней Фёдор и почувствовал, как от стыда кровь прилила к лицу, — а за Эво не волнуйся, там водитель больше двухсот двадцати боится разгоняться, мы его с такой скоростью за пару часов нагоним!

Но этим планам сбыться было уже не суждено. Через несколько километров пути, прямо во время оживлённого разговора Марта громко воскликнула и ткнула пальцем в сторону обочины.

— Машина! Машина справа, гляди! Вдалеке на обочине стояла чёрная машина, при приближении оказавшаяся тем самым Митсубиси, с которым гонялся Фёдор.

— Мы останавливаемся? — прислушавшись к машине, спросила попутчица.

— Да, — растеряно подтвердил Фёдор, — у нас мотор заглох!

— Может бензин кончился?

— Да нет, под завязку. Уже почти шесть часов в пути, а он всё под завязку...

— Странно, — согласилась девушка, — и то, что заглохли мы именно здесь, тоже очень странно!

Подъехав к Эво, Фёдор заглянул в окно, но водителя там не увидел.

— И что всё это значит? — вслух выругался мужчина, но в это время включилась магнитола и из динамиков раздался приятный, но абсолютно лишенный каких-либо эмоций, женский голос.

— Я приветствую вас, Фёдор и Марта! Вы участники программы «Адреналин». Название расшифровывается как:

Альтернативная Действительности РЕальность НАработки Линий И Неизбежности.

— Сразу вам говорю, это не шутка и не розыгрыш. Мы занимаемся подбором душ для отправки их на Землю, с целью прохождения земной жизни. К сожалению, вы проиграли гонку и признаны недостаточно целеустремленными, а, значит, оба будете стёрты. Мне искренне жаль, прощайте!

— Стойте! — закричала Марта и со всей силы ударила кулаком по передней торпеде, — стойте! Федя проиграл, потому что спас меня. Вы не имеете права его за это стирать, это произошло из-за меня! Не трогайте его!

Но магнитофон уже отключился и на несколько секунд в салоне повисла напряжённая тишина. Потом Фёдор повернулся к Марте и, сжав её пальцы в своей ладони, проговорил:

— Что случилось, то случилось. А знаешь, я ни секунды не жалею, что встретил тебя! — и, посмотрев на свои становящиеся прозрачными пальцы, добавил, — жалею только о том, что дорога так быстро закончилось.

Экран засветился синим и девушка оператор закрыла все работающие программы. Сзади к ней подошёл старец в белых одеждах.

— Дай результаты по всем сегодняшним испытаниям!

Девушка молча протянула ему лист с гербовой печатью «Адреналин». Тот быстро ознакомился и распорядился:

— Очень неплохо! Не прошедших испытания пока не стирай, отправь их души в архив, лет через пятьсот ещё раз их протестируй, а там посмотрим.

— А с победителями что делать? — крикнула вдогонку уходящему Богу оператор, Он обернулся и с лёгкой улыбкой ответил:

— Всех немедленно на Землю. А этим последним, что блестяще прошли оба испытания, устрой потом встречу, они будут хорошей парой. Он хоть и чуть проехал мимо, но ведь вернулся! В проигрыше её потом не обвинил. Да и она бросилась его защищать от стирания! Жаль, редко кто показывает такие прекрасные результаты, большинство не видит сути, а ведь она не в гонках, а в поступках!

Сказочный комбинатор

Нежно-голубое небо с клочками белых облаков освещали первые лучи утреннего солнца. Ранние птицы выводили свои трели, восхваляя новый день, солнце, лес и задорно комментировали неуклюжие попытки проспавшего рассвет вурдалака спрятаться от обжигающих лучей в тени деревьев. Из леса вышел очень крупный мужчина и не глядя по сторонам зашагал к домику, стоящему в центре полянки.

— Бабуля, закурить не найдётся? — постучал в дверь пудовым кулаком богатырь и засмеялся своей удачной шутке.

— Да запросто, — раздалось из избушки. — Горик, выручи человека!

— Да раз плюнуть! — послышалось в ответ, после чего из-за угла домика высунулся Змей Горыныч и плюнул. Но плюнул он на богатыря не просто, а огнём, да изо всех своих трёх голов. Богатырь отбежал в сторону и принялся, смешно пританцовывая, тушить тлеющий низ рубахи.

— Ты с дуба рухнула, старая? Ты же должна была меня накормить, напоить, да в баньке выпарить!

— А пароль от вай-фая тебе не сказать?

— А у тебя и вай-фай есть? — удивился богатырь.

— А то! У всего прогрессивного человечества есть, а я что, хуже других что ли? — богатырь уставился на Ягу с открытым ртом. Чем не преминул воспользоваться огонёк с его рукавицы, попытавшийся вспорхнуть на окладистую бороду витязя.

— Ты, добрый молодец, чуть фейерверком сейчас не стал, — засмеялась Яга, — хотя и фейерверком ты был бы тоже добрым! Так что там насчёт баньки? Не передумал, чай?

— Нет, — радостно осклабился богатырь, — это я завсегда!

— Ну и прекрасно, — расплылась в улыбке старушка, — возьми у Горыныча топор да ступай себе в лес.

— За дровами что ли? — спросил богатырь.

— Да нет, — махнула рукой Яга, — за бревнами. Баньку то ещё никто и не построил.

— Как это никто не построил?

— Да так! Всем же халявушки подавай. Все на старушке одинокой нажиться хотят! То ночью записку пришлют с птицей перелетной, мол: Бабушка! Это я, внучок твой любимый! Я человека сбил на коне, сейчас к тебе от ратников государевых гонец за денежкой приедет! А я им всем в ответ записку отправляю: «Пусть и человека того сбитого привезут, я его на лопату, да в печь поджарить». Так ты веришь — нет, никто так ни разу и не приехал! А ты, добрый молодец, с чем пожаловал?

Богатырь, воровато зыркнув очами из-под бровей влево-вправо, подошёл к окошку поближе и зашептал что-то на ухо Яге, не переставая тушить тлеющую рубаху похлопыванием по разным частям своего тела, отчего казалось, что он готовится пуститься в пляс. Горыныч, томимый любопытством, высунулся из-за угла избушки и аккуратно выглянул из-за стоящей на крыльце ступы, отчего стал похож на символ медицины. Однако услышать о чём именно говорят у окошка не получалось, потому что кольчуга при похлопываниях богатыря звенела об латы на все голоса, будто монисто. Яга внимательно слушала и периодически кивала, чуть прикрывая глаза. Змей бросил подслушивать и от скуки стал играть с собой в города. Игра была несложная, но периодически прерывалась спором, поскольку левая голова пыталась любую знакомую деревеньку называть городом. Правая, с этим не соглашалась, а средняя выступала арбитром, так как знала все города русские в количестве пока ещё трёх с небольшим десятков. Неожиданно Яга повысила голос и, мгновенно притихший, Горыныч услышал её слова, обращенные к богатырю.

— Да поняла я, поняла, что умеешь ты баню строить! Ты по-русски объясни, от меня-то чего надо? Не ходи вокруг да около, как агент по продажам пылесоса!

Витязь тут же сник и промямлил, теребя подол рубахи.

— Ну пусти уже в дом... Не на улице же такие вещи рассказывать!

—Тьфу ты! Ровно как тот агент с пылесосом говоришь, — засмеялась Яга и ткнула пальцем в сторону забора, украшенного человеческими черепами.

— Это какой же из них? — спросил богатырь, рассматривая страшные навершия частокола.

— А любой, — любезно пояснила старушка, — здесь все, кто с пылесосом приходил! А там, справа на дворе, те, кто с порошком стиральным. Хотя через месяц их уже и не отличишь!

Добрый молодец прошёл в домик на курьих ножках, где Яга уже накрывала на стол разные соленья, маринады, да выставляла в кружках нереально красного цвета морс. Богатырь плюхнулся на деревянную лавку у стола и потянулся за маринованным грибочком, но тут же получил деревянной ложкой прямо по протянутой пятерне.

— Эй! Ты чего?! — возмутился он. — Драться-то зачем?

— А ты руки мыл? А за стол я тебя звала? Чему вас только в дружине-то вашей учат! Что увидел, то сразу в рот и тащишь! Как дитё малое! Умывальник во дворе видел? Бегом!

— Но там же Горыныч умывается, и зубы чистит у всех трёх голов! А это же на полчаса делов!

— А ты подойди да попроси пропустить тебя!

— А он пустит?

— А ты хоть раз пробовал? — вопросом на вопрос ответила Яга и рассмеялась неожиданно приятным мелодичным смехом, — Вы же, богатыри, как его увидите, так сразу за меч хватаетесь и в драку лезете, а поговорить с ним хоть раз кто-нибудь пробовал? Сидит себе зверушка у реки, никого не трогает, так нет же, каждый хулиган-переросток пытается с ним подраться! Тьфу! — сплюнула под ноги Яга после такой тирады. — А ты чего стоишь-то, уши развесил, рот раззявил? Умываться бегом марш! Раз, два!

Богатырь развернулся и, как на параде, чеканным строевым шагом вышел во двор под аккомпанемент брякающих в такт его шагам тарелок и кружек на столе. Яга покачала головой: «Хорошо хоть без песни!» И как раз в это самое время витязь загорланил со двора, что есть мочи:

Ведь у меня есть чёрный коник, Быстрый и шальной, Ведь у меня есть чёрный коник В сбруе золотой! Чёрный ко-о-оник!

Потом песня смолкла и послышался возмущённый голос Змея.

— А за чудище поганое можно и леща выхватить!

— Мальчишки, всегда мальчишки! — усмехнулась Яга.

Минут через десять все наконец-то уселись за стол. Яга в новом переднике и богатырь в свежепомятом шлеме сидели внутри избушки, а Горыныч с подбитым глазом снаружи у окна.

— Да сними ты каску то свою и на грибочки-то сильно не налегай, добрый молодец! Салатик вот лучше покушай, капустный! — проговорила хозяйка, любуюсь аппетитом гостя, и заодно прикидывая в уме, что для охраны дома дешевле содержать двух Горынычей, чем одного богатыря.

— Капустный, говоришь? Я же тебе, бабушка, не козёл, травой какой-то питаться, — укоризненно проговорил богатырь, снял шлем и тут же поперхнулся, поражённый внезапной догадкой.

— А почему грибы нельзя? Они ядовитые? Морокогенные что ли?

— Да типун тебе на язык, дурная твоя голова! Что такое говоришь-то! — возмутилась Яга, а хрюкающий от смеха Змей пояснил.

— У нас Кот Баюн маринованные грибочки любит, а ты такими темпами его без деликатеса оставишь! Весь кошачий корм схрумкаешь, братан!

Витязь с сожалением посмотрел на ополовиненную миску с грибами и отодвинул её подальше от себя. Третья голова Горыныча тем временем дожарила дыханием кролика, и Змей водрузил дымящуюся тушку на стол. Ровно через пять минут от тушки остались только косточки. Богатырь сыто икнул и вытер руки об рубаху.

— Ты бы их ещё об бороду себе вытер! Да стой, блаженный, я же пошутила! — засмеялась Яга, чуть не расплескав морс.

— Ага, смешно! — насупился мужчина и спрятал руки под стол. — А где у тебя поспать можно, бабуся?

— В печи только, — ехидно ответила та, — но что-то мне кажется, ты туда лезть не захочешь. Да и на лопату не поместишься, большой такой.

— А ты права, бабуся, спать мне что-то перехотелось, — пробурчал воин.

— Ну и хорошо! А теперь рассказывай, добрый молодец, кто ты, откуда, с чем пожаловал и как будешь за еду рассчитываться: налично или безналично?

И рассказал богатырь Яге, что зовут его Мечеслав, но можно и просто Миша, а сюда он пришёл за помощью. Несколько дней назад посватался он к красавице Ирине, душу свою широкую открыл гордой девице и предложил стать женою законною. Та же в лицо ему рассмеялась и, сняв с пальца перстень дорогой, забросила его в реку, сказав, что пока Мечеслав перстень тот ей не принесёт, о женитьбе и речи быть не может! Полночи звал витязь Водяного, просил помочь в деле важном, перстень достать со дна, благодарность сулил сердечную. Да русалкам втолковывал, что вовсе не козёл занудный он, а богатырь. Просто не очень удачливый. Под утро русалки то ли сжалились над ним, то ли, что скорее всего, просто достал он их своим голосом охрипшим, но только уговорили девицы речные Водяного помочь богатырю. А тот за перстень запросил снадобья волшебные у Яги добыть, да ему принести. Две бересты исписал названиями лекарств Владыка речной, а что именно там написано непонятно. Вот и просит богатырь пособить ему, дать тех снадобий, что Водяной за перстень запросил.

— Как курица лапой, — вздохнула Яга, глядя на список лекарств.

— У нас лекарь так пишет, — поддержал её Мечеслав.

— Ладно, Миша, помогу я тебе и даже за еду с тебя денег не возьму, но и ты мне, богатырь былинный, помоги! Рядился баньку поставить — ставь! Да такую, как и описывал, с душем и сухим паром.

— Так я же месяц только брёвна буду таскать с леса! Смилуйся, бабушка!

— Брёвна Горик за час из леса к домику сам стаскает, это даже близко не проблема! Проблема в том, что Леший мне их не даёт, ссылается на какие-то квоты на вырубку, а то, что у меня пенсионные льготы, ему, дескать, параллельно!

— Ну, с Лешим-то я уж постараюсь сладить, — сжал огромный кулак Мечеслав. — Не дам тебя, бабуля, в обиду! Как его найти?

— Так Змей тебе дорогу и покажет, и с Лешим познакомит. Они старинные знакомцы!

Горыныч за окном довольно загоготал и почесал зелёный чешуйчатый бок. Яга смахнула скупую слезу умиления, а богатырь, пользуясь моментом, стащил со стола и спрятал в карман пару ливерных пирогов. В гости к Лешему решили отправляться немедленно. Витязь уселся на спину змею и, обняв среднюю голову за шею, закричал зычным голосом ни с того ни с чего:

— До Лешего экспрессом! С платформы девять и три… — но дальнейшие его слова потонули в топоте разгоняющегося по полянке Горыныча. Старушка помахала им вслед платочком и, кряхтя, вернулась в избушку.

— А Змея-то оказывается, можно использовать в грузопассажирских перевозках! Кто бы мог подумать! Ладно, пойду пока сапоги-скороходы перепрошью, глядишь, с места разгон будут брать порезвее!

Тем временем Горыныч с Мишей летели над самыми верхушками деревьев, так что макушки берёз слегка щекотали жёлтое брюхо Змея, и он от этого довольно похрюкивал. Средняя голова обернулась к богатырю и, перекрывая шум крыльев, прокричала на весь лес:

— Наш полёт проходит на высоте сорок пять метров. Сейчас мы пролетаем над территорией тридевятого царства. Благодарю, что выбрал нашу шею, с тех двух ты бы давно уже соскользнул вниз, они же с краёв.

Богатырь что-то прокричал в ответ, но что именно, было неясно, так как из-за скорости полёта ему в рот регулярно задувало собственную бороду. И лишь когда путешественники спустились на поляну, и Горыныч устало сложил мощные перепончатые крылья, Мечеслав сумел задать ему свой вопрос.

— А Лешему-то мы что скажем? Какой у нас план?

— А я думал, ты уже что-то решил. Кулаком-то вона как тряс!

— Так это я так, — смутился богатырь, — перед Ягой выкобенивался. Я в тот момент и сам в это верил…

Путешественники замолчали, и в наступившей тишине было слышно, как невдалеке каркает ворон, шуршат от лёгкого ветерка изумрудные листья берёз, и шаркает по густой траве ногами Леший.

Леший!

Богатырь удивлённо смотрел перед собой. Вместо старичка с бородой по пояс, или вообще говорящего полена с веточками вместо рук, перед ним стоял юноша лет пятнадцати — семнадцати в красивой расшитой рубахе, холщовых штанах и лаптях. И лишь взгляд у Лешего не соответствовал образу парня. Спокойный, чуть усталый взгляд, на дне которого светилась мудрость.

— Лёша! — протянул он руку богатырю.

— Миша! — пожал тот в ответ. С Горынычем Леший обменялся кивком, да и Змей не спешил проявлять дружеские чувства.

— Кто таков? С чем пожаловал? И когда назад? — спросил Леший гостя.

— Богатырь, по службе послан. А коли мы с тобой, хозяин леса, договоримся, так сейчас же и назад.

— Уважаю! — одобрительно кивнул в ответ Леший. — Умеешь заинтересовать! Проси, что хотел и скатертью дорожка!

И тут у Мечеслава появилась блестящая идея. Он подбоченился, сдвинул на глаз шлем с вмятиной от кулака Змея и заговорил подчёркнуто высокомерно:

— Это вы, гражданин Леший?

— Ну, я.

— Тааак! Жалобы на Вас, милейший, поступают. Сигналы, так сказать, нехорошие!

— Какие такие сигналы? Вы вообще кто такой?

— Нехорошие такие сигналы! О неполном служебном, так сказать, соответствии!

— Вы кто? Вы что несете?

— Я несу закон, порядок и ливерные пирожки... — Миша поморщился, — и не прощаю грешки, в смысле!

— Вы кто? — Леший начал заметно нервничать, но отступать Мечеславу было уже некуда.

— Я проверяющий из СССР.

— Откуда? — удивился Леший.

— Из Сообщества Сказочных Существ Руси. Вот, три товарища подтвердят мои полномочия, — кивнул Миша на Змея. Все три головы после секундного замешательства закивали вразнобой. Леший с испугом посмотрел на проверяющего.

— Так, а кто и почему на меня жалуется?

— Вооот! Это уже правильный вопрос! — поднял указательный палец вверх богатырь. — Гражданке Яге пиломатериал для бани не выделили? Не выделили. Я присутствие отсутствия бани обнаружил? Обнаружил. Придётся дать делу законный ход!

Леший поменялся в лице и, заглядывая более высокому Мечеславу в глаза, начал оправдываться.

— Так она сама виновата! Она же первая начала! Чуть что случится, она всех сразу ко мне посылает! Кто ей слово против скажет, она всем сразу: «Иди ты к Лешему!» А мне эти экскурсии по лесу вылавливать по сто раз в день весьма и весьма сомнительное счастье… Стойте! А если я Яге баню поставлю, а вам корзинку ягод и грибов, то мы… — Леший хитро подмигнул, — Договоримся?

— Это можно, — осторожно согласился богатырь, — А как это осуществить?

— Так легко же! — ободрился Леший и стал ходить кругами по полянке, вслух прикидывая свои возможности.

— Пара плотников сейчас аукает недалеко отсюда. С ними я договорюсь! И ещё двух-трёх мне за настойку из рябины домовые сюда организуют. Если эту группу товарищей уговорить таскать брёвна за ту же настойку, — кивнул он в сторону трехголового Змея, — то к вечеру банька будет готова! Ну и две корзинки моей благодарности вам, само собой! Как? — вопросительно глянул он на Мишу.

— Три корзинки так три, а четыре ещё лучше! — флегматично пожал тот плечами. — А за пять так я ещё и подскажу, как с экскурсиями бороться.

— Как?!

— Так стрелочки на деревьях сделай, и чтобы все они вели назад, к самой Яге.

— Гениально! — выдохнул Леший и хлопнул в ладоши. Через минуту на поляну стали выходить разные животные. Медведи несли пилы, бобры топоры, а дятлы одно на всех долото и зачем-то кузнечные клещи.

Солнце светило уже гораздо слабее, чем утром, и в воздухе разливалась вечерняя прохлада. На крыльце сидела Баба Яга и потчевала клюквенным морсом богатыря.

— Ай, да добрый молодец ты, Миша! Ай, да молодец! Они же через час баньку-то закончат! И медведи на опушке уже почти напилили досок для внутренней отделки. А Горыныч-то, Горыныч, без перерыва бревна таскает! Что же ему за это Леший-то посулил?

— То же самое что и медведям, — приосанившись объяснил витязь, — медовухи и рябиновки несколько бочонков.

Вскоре на полянку вновь приземлился Горыныч и, сгрузив медведям очередную партию брёвен, взмыл в воздух, растворяясь в лучах заходящего солнца. На опушке молчаливые медведи тут же сноровисто распустили брёвна на плахи и, отполировав их лицевую сторону, оттащили готовые доски к бане, где двое обалдевших от происходящего мужиков уже заканчивали крыть крышу. А ещё трое мастеров доделывали парилку и заносили туда же огромные камни для каменки. Яга, глядя на это, умилялась и умилялась.

— Ты посмотри! Медведи что-то пилят, а мужики с топорами! Вот только не пойму, что мне это напоминает?

— Да ладно, бабуль, у нас вон авиация возвращается, только в этот раз, кажется, без брёвен! — удивился Мечеслав. А Змей действительно прилетел без брёвен, да и сел не на опушке, а около крыльца. С собой он принёс несколько корзин грибов, ягод и прочих припасов для богатыря, пару бочонков медовухи за срочную доставку сборных грузов для себя и… и всё то же самое для Яги! А на словах Леший просил ей передать, что извиняется и предлагает по-соседски забыть все старые обиды. Ну и мужичков-работников просит не есть, а с Горынычем отправить домой в деревню, как всё закончат. Ну и сам обещал в гости заглянуть на днях. Растроганная старушка вынесла на крыльцо несколько котомок с мазями да снадобьями по списку Водяного и приладила их к Змею.

— Вот что, Горик, отвези-ка ты нашего дорогого гостя к Владыке речному. Да проследи, будь другом, чтобы он перстень не зажилил! А что не то, так кипяти его озеро, до состояния ухи, чтобы неповадно было!

— Легко! — согласился змей.

— Спасибо! — обрадовался богатырь.

— Ишь как глаза-то загорелись, — засмеялась Яга, — Змеюшка, ты тогда уж и от Водяного Мишу до дома подкинь! А то исстрадался он, бедняжка, по своей Ирине-красавице! Ты богатыря-то славного прямо к её дому-то и довези!

Последние слова Яга говорила, когда Мечеслав уже вскарабкался на Горыныча.

— А мне к ней не надо! — улыбнулся богатырь, —ну её, дуру высокомерную, к…

— К чёрту! — подсказал Горыныч. — У Лешего и без неё есть чем заняться!

— Да, правильно, к чёрту! — согласился витязь.

— Так разве не ради перстня ты так старался? — удивилась Яга.

— Ради перстня, — подтвердил Миша, — но не ради Ирины! Она же перстень-то выбросила, чтобы показать мне, простородному, что мы не ровня. Ну и ладно, переживу! Нужна она мне больно, когда у меня такой перстень будет. Мне купцы за него столько денег дадут, что я себе коня хорошего куплю, кольчугу, меч богатырский, да к князю в дружину наймусь! Не везёт мне в любви — повезёт в службе! Прощай, бабуся, не поминай лихом!

Богатырь хлопнул Змея по боку и тот после небольшого разгона взмыл в закат, унося с собой в счастливое будущее седока и оставляя над деревьями строки распеваемой им песни:

Первым делом служба ратная у князя,

Ну, а девицы? А девицы потом!

Ваниль

Из чего состоит летнее утро? Из яркого, подчас слепящего солнца, из неба, накинутого на Землю, будто платок на плечи красавицы. Оно где-то прозрачно-голубое, а где-то, наверно это складки, — более синее. На нём то здесь, то там как бы клочки кошачьей шерсти разбросаны белые облака. А ещё, утро — это зелень. Будто море шумит и волнуется листва деревьев вскипая в скверах и парках белой пеной черемух. По одному такому парку ранним июньским утром шёл молодой мужчина, примерно двадцати пяти — тридцати лет. Он не любовался природой, а как и большинство идущих рядом с ним людей, спешил на нелюбимую работу. Что ему мешало спешить на любимую? Возможно, боязнь перемен, может быть привычка, а может, и что-то ещё, но нам это неизвестно. Одет был мужчина в синюю футболку с вышитым земноводным на кармане и такие же синие свободные джинсы, что выглядело на фоне черных брюк и белых рубашек окружающих мужчин и женщин почти вызовом обществу.

Легкая вибрация в кармане вернула мужчину из размышлений в реальность. Он чуть замедлил шаг, достал телефон и мгновенно стал островком среди спешащего людского потока. Чтобы избежать весьма вероятных в такой ситуации тычков локтями в бока, мужчина отошёл в сторону и остановился около витой чугунной скамейки.

— Да, Виталий Михайлович, доброе утро! — ответил он звонящему.

— Миша! Ты же ещё не пришёл на работу? — проигнорировав приветствие спросил собеседник.

— Нет, но ведь ещё и не время!

— Вот что, Миша, иди-ка ты сразу в отдел кадров.

— Хорошо, а зачем?

— Для увольнения, Миша, для увольнения. Извини, но ты работаешь у нас меньше года и на сокращение ты первый кандидат!

В трубке раздались короткие гудки отдающиеся в голове Михаила будто-бы тревожный набат, но и они постепенно затихли. Мужчина присел на скамейку и попытался расстегнуть верхнюю пуговицу на футболке. Дышать становилось всё тяжелее и тяжелее, в ушах появились шумы, и несколько раз тяжело втянув воздух, Михаил с перекошенным лицом начал неловко заваливаться на спинку скамейки. Правая рука повисла вдоль тела безвольной плетью, к горлу подступила противная тошнота, а парк вокруг плавно покачнулся. Мужчина как мог вжимался в скамейку, но она продолжала качаться, будто бы на волнах, одновременно немного вращаясь вокруг своей оси. Михаил попытался позвать на помощь, но из горла вырывалось только невнятное мычание, а до слуха донеслось «Зальют с утра глаза, пьянь проклятущая!» Затылок заломило с новой силой, и боль тут же отдалась в глаза, будто бы выдавливая зрачки наружу. Люди и предметы стали терять свои очертания и границы, будто бы акварельный рисунок под дождём... А спешащие на работу люди всё так же проходили мимо развалившегося на скамейке мужчины с полузакрытыми глазами и неприятной кривой улыбкой.

— Пьяный! — то ли обвиняли его, то ли оправдывали собственное равнодушие прохожие и спешили мимо. А вокруг бушевало зелёное море листвы и звенел птичьими голосами июнь. Негромко шурша шинами по бетонной дорожке около скамейки, остановился самокат. Парень примерно лет семнадцати — восемнадцати в толстовке с пентаграммой резво спрыгнул с него и подбежал к Михаилу.

— Вы в порядке? Э! Мужик! Алё! Ты как себя чувствуешь? — потряс он за плечи сидящего мужчину, но тот лишь растеряно хлопал глазами.

— Да пьяный он! Нажрутся, а потом гадят в подъездах! Тьфу, погань! — ругнулась и смачно плюнула под ноги проходящая мимо старушка, после чего поспешила дальше по своим делам.

— Да нет, от него водкой не пахнет! — негромко проговорил парень и ещё раз принюхался.

— Может, наркоман? — остановился у скамейки прохожий, мужчина явно рабочей профессии в неброской серой одежде и с ярким цветным пакетом в руках. Потом наклонился к Михаилу и попросил:

— Браток! Скажи что-нибудь! Скажи: с неба идёт дождь!

— Дождь… идёт… неба… — кое-как промычал Михаил.

— Ясно! Инсульт! — резюмировал мужчина, обращаясь к пареньку и к начавшей собираться толпе.

— И что делать? — спросили оттуда.

— А я не врач, не знаю! — смущённо развёл руками мужчина.

— Палку ему в рот надо засунуть! — послышался женский голос.

— Тебе, дуре, надо палку в рот и поглубже, чтобы не несла чушь! — одёрнул кто-то женщину. — У него же не эпилепсия!

Сквозь толпу протиснулся невзрачной, чем-то похожий на Троцкого старичок в модных очках-хамелеонах.

— А что тут случилось? — спросил он, обращаясь ко всем сразу и ни к кому конкретно.

— Инсульт, похоже! — кивнул на Михаила мужчина с пакетом.

— Скорую уже вызвали? — щурясь на сидящего, уточнил старичок.

— Нет, не сообразил как-то... — удивляясь себе, начал оправдываться мужчина.

— Так звони немедленно! — взвизгнул пенсионер и поочередно поднял обе руки Михаила, отметив, что правая была абсолютно безвольной. Затем повернулся к растерянно стоящему пареньку и строгим командным тоном распорядился.

— Поверни ему голову и следи за сердцебиением! Расстегни рубаху и ремень!

Парень сделал всё в точности, как и требовал старичок, а тот в это время привычным движением вывел Михаилу челюсть, облегчив тем самым пострадавшему дыхание. Глядя на это, парень поинтересовался:

— Дедушка! А Вы точно знаете, что делаете?

— Знаю. У дедушки за спиной полжизни врачебной практики и микрорайон спасённых жизней! — улыбнувшись, ответил старик.

Семён Евгеньевич дочитал рассказ и потёр переносицу, после чего прикрыл уставшие от монитора глаза и просидел так около минуты. За спиной коллеги набирали воду из кулера и негромко обсуждали какого-то Михаила. Мужчина тряхнул головой, будто отгоняя наваждение, и вновь всмотрелся в рассказ. Пальцы запрыгали по клавишам и на экране появился первый отзыв.

«Как это развидеть? Что за графоманский бред? Вот это и есть розовые сопли! Чистые, незамутнённые и со вкусом ванильного бреда! Один из-за увольнения помирать завалился, другой ехал мимо и бросился помогать, третий откуда-то симптомы инсульта знает! Но дед всех сразу уделал! И появился вовремя, и спасать бросился. Автор! Так не бывает, проснись, ты облажался! В жизни все бы так и прошли мимо, это одно. Теперь второе: нафига ты это написал? Я повторяю: это розовые сопли, ваниль, а не рассказ! Где экшен? Где драма, накал страстей? Что за слащавый хэппи энд? Подходите ко всем, кто на лавке пузыри пускает? Рассказ дрянь, а автор графоман! Пошёл вон отсюда!»

Перечитав отзыв, мужчина отправил его на сайт, удовлетворённо отметив, что он вновь успел первым и задал тон обсуждению. Рабочий день тем временем продолжался и был очень даже приличным, особенно из-за отсутствия на рабочем месте шефа. Несколько выставленных счетов были оплачены в полном объеме, и поэтому Семён смело рассчитывал на довольно крупную премию в конце месяца. Так что нам предложение институтского друга Сашки встретиться в клубе и «позлоупотреблять» алкоголем, мужчина согласился не раздумывая, благо жена сегодня уехала на дачу к родителям. На плантацию, как шутил всегда Семён.

Танцпол тонул в музыке, мешанине огней и множестве разгоряченных тел. Сашка, даже во время разговора следивший за симпатичной брюнеткой, вновь увидел её внизу в зале и рванул туда, в самую гущу танцующих, оборвав разговор на полуслове. Семён налил себе очередные пятьдесят граммов, «писярик» по его же собственному выражению и, подмигнув своему отражению в хромированной пепельнице с удовольствием их злоупотребил, смачно крякнув и поспешив зажевать кусочком ароматной ветчины с вкраплениями специй. Но нечаянный глубокий вдох тут же отправил закуску в дыхательные пути, и мужчина начал задыхаться сквозь кашель. Сперва он пытался похлопать себя по спине, потом позвать на помощь, но как одно, так и второе было безрезультатно. Кровь в висках застучала сильнее, на глазах выступили слёзы, и Семён Евгеньевич сполз под стол, судорожно хватаясь за спинку стула и сгребая стоящую на столе посуду.

На его счастье, это увидел проходящий мимо официант, который тут же обхватил руками сзади начинающего синеть мужчину и сильно нажал на верх живота...

Старший ангел оттолкнул от себя рукопись с судьбой Семёна на противоположный край стола и с негодованием посмотрел на Младшего, автора этой рукописи.

— Ты что за ахинею написал? Что за бред в квадрате?!

Младший покраснел, отвёл глаза и ничего не ответил. Это молчание ещё сильнее раззадорило Старшего.

— Нет, Семён был неправ, розовые сопли, ванилька — они не в рассказе, они тут, вот они! Ну ты мне объясни, глупому, как так вышло-то? Ладно, несчастный случай так и так был запланирован, но как он у тебя, олуха, сумел переплестись с этим рассказом-то? А? Как они так соединились? Да не красней, не будем стирать рассказ. Кто его ещё прочтет-то, кому он нужен… Ни фэнтези, ни боевик… скорее всего пройдёт незамеченным. Не буду наверх докладывать. Но скажи мне, почему Семён-то у тебя выжил? Ведь этот официант даже не должен был заметить его падения, так?

— Так, — робко ответил Младший, — но я его решил направить к Семёну, чтобы спасти.

— Так не бывает! — отрезал Старший. — Не бывает! Ведь из-за этого нет ни яркого сюжета, ни экшена, ни трагедии! Так не ин-те-рес-но! — произнёс он по слогам. — Исправляй! Люди хотят трэш — люди получат трэш! Действуй! И чтобы никакой розовой ванильки! Ты бы ещё ангелов додумался сюда приплести, последний романтик небес, блин!

Шурик

«...мы сами порождаем своих демонов...»

кто-то из знаменитых.

Если долго плыть по течению, то куда-нибудь обязательно приплывёшь. Вот только я не согласен на куда-нибудь! Нет, слишком долго за меня всё решали другие! Надоело! Именно поэтому я не стал доверяться течению, а поплыл сам, туда куда захотел! Назад! И я доплыл. Во рту был мерзкий вкус железа. Кровь, — догадался я и со смаком проглотил её. Сквозь полузакрытые веки пробивался дневной свет, а в уши из открытого окна лез шум города. Тело болело так, как будто его вывернули наружу, и неимоверно хотелось жрать.

***

По улице огромного мегаполиса шли два мужчины в бесформенных балахонах унылого серого цвета. На их головах были странные шапки, одновременно напоминающие и бейсболку, одетую задом наперёд, и мусульманский тюрбан. Один из них шёл налегке, второй же нёс в руках небольшую чёрную коробочку с бегающими разноцветными огоньками и стрелочками, которая вела этих людей куда-то вглубь квартала.

— Итак, Шурик, повторяю, — первый мужчина сверился с показаниями прибора в своих руках и продолжил инструктировать своего более молодого спутника, — держись за мной. Именно за, а не впереди. И даже не рядом! Хоть клиент нас и не ждёт, но он всё-таки опасен, а ты ещё не обзавёлся боевым опытом. Шурик! — мужчина дёрнул своего спутника за рукав и внимательно посмотрел на него. — Мы на задании, в чужом времени, а ты вместо того, чтобы слушать мои вводные, пялишься на девицу с мороженым! Я понимаю, что в семнадцать лет все женщины красивы, но уж коль на то пошло, то это мужчина!

Услышав такую тираду, Шурик прекратил откровенно рассматривать красотку в обтягивающем серебристом платье и удивлённо уставился на старшего товарища. Его веснушчатое лицо за несколько секунд выразило целую гамму чувств и эмоций, от удивления до раскаяния и снова вернулось к удивлению.

— Сергей Дмитриевич! А Вы это откуда знаете? — Шурик чуть ускорился и пытливо заглянул в лицо своему спутнику.

— Во-первых, на задании я для тебя просто Сергей, чтобы сэкономить время на обращениях во время боя. Во-вторых, ты должен уметь анализировать. Фигура у дамочки весьма мускулистая и крепкая. Плечи, бицепсы и ноги помощнее твоих будут. Это типичная мужская фигура. В-третьих, ты обязан быть объективным и наблюдательным. Если бы ты поднял глаза выше бюста, то увидел бы... кадык! Ну, а в-четвёртых, ты должен нарабатывать опыт. Боевой опыт — это наше всё! Я в это время командируюсь часто и попросту знаю, что его зовут Вовчик и он содержит бордель себе подобных в этом квартале. Уяснил?

—Так точно, Сергей! Разреши вопрос?

— Валяй!

— Почему на ликвидацию разной нежити, мертвяков и мутантов всегда выдергивают агентов из другого времени? Мы ведь тоже зовём к себе других, хотя можем это сделать и сами.

Сергей задумчиво почесал подбородок, пригладил небольшую аккуратную бороду и не спеша принялся объяснять.

— Нежить знает почти всех агентов-современников. А поскольку у них реакция острее человеческой, лишатели жизни типа нас с тобой, не имеют ни малейшего шанса. Поэтому и зовут тех, кого нежить не знает. Тогда первый удар за нами! Можно, конечно, нагнать кучу народа и задавить врага числом, но тогда и жертв будет много и мир о нежити узнает точно. Поэтому и работаем на выезде. Уяснил?

— Так точно! — бодро отрапортовал Шурик и машинально повторил жест своего старшего коллеги, проведя рукой по несуществующей бороде. — А что тут было в наше время? Что это за район? Как-то мне тут…. знакомо.

— Точно не знаю. Я не уверен, куда именно нас ведёт маячок, но мы, похоже, почти пришли. На всё про всё у нас осталось около десяти минут, так что ещё и кофе попить успеем!

Вскоре мужчины подошли к высокому сияющему огнями зданию, и Сергей властным жестом остановил Шурика.

— Держись за мной и без нужды не встревай! Мертвец, к которому мы идём, непростой. Это столетний каннибал, на его счету тысячи жертв, и даже кто-то из наших, из лишателей. Его укусы ядовиты, так что будь осторожен! Уяснил?

— Так точно!

Лифт нежным женским голосом спросил нужный этаж и предложил чай и туалет. Сергей назвал адрес, вежливо отказался от дополнительных услуг и кабина, мягко покачиваясь, поплыла вверх. Нужная дверь отыскалась быстро, и агенты-лишатели, скинув капюшоны, представились электронному дворецкому. Конечно же предварительно активировав симулятор правды.

— Аркадий и Михаил, пришли к Александру Акимовичу продемонстрировать запасные органы и прочие комплектующие для тела, производства нашей компании. Нам назначено!

— Витька, впусти! — раздалось из динамика, и тут же щёлкнул электронный замок. Как только за спинами Сергея и Шурика захлопнулась дверь, хозяин квартиры, мужчина среднего роста с неприятным, чуть перекошенным лицом, ни слова не говоря, наотмашь ударил Сергея железным спальным модулем.

Агент, не ожидавший такого развития событий, отлетел к стене и сполз по ней, оставляя на обоях широкий кровавый след от разбитой головы. Тупая боль пульсировала в затылке, а в глазах расходились круги. Некстати вспомнились плакаты из учебного центра с безголовыми жертвами такой вот нежити. «Сейчас, Серёженька, он и тебя схарчит!» — подумал агент, но в это время Шурик со стулом в руках уже напал на врага. Мертвец был невысокого роста и некрупной комплекции, но обладал неимоверной физической силой. Несколько секунд он с улыбкой смотрел на Шурика, легко уклоняясь от неумелых выпадов начинающего лишателя, затем ударил противника кулаком в лицо так, что кровавые брызги нелепыми кляксами легли на стены и на разостланную кровать. После чего швырнул жертву в стену и, прыгнув следом, откусил теряющему сознание юноше кусок правой руки вместе с одеждой, выбрав мякоть между плечом и локтем. Парень взвыл и попытался остановить кровь здоровой левой рукой, но рана была слишком велика, а правая рука тут же повисла безвольной плетью со стекающими по пальцам ручейками крови. Тем временем Сергей уже вскочил на ноги и, вынув из-под балахона пистолет с сывороткой, попытался выстрелить в мертвеца. Однако тот двигался настолько быстро, что даже в замкнутом пространстве умудрялся не останавливаться, хаотично меняя направление бега и тем самым, не давая Сергею ни секунды для выстрела. Агент, пытаясь всё время держать цель на мушке, даже не заметил, как мертвец, плавно приближаясь, оказался на расстоянии вытянутой руки. Мгновение, молниеносный выпад — и пистолет падает на пол, а лишатель летит плашмя в стену и падает рядом с напарником. Правое колено попало во что-то липкое.

«Сашкина кровь!» — догадался агент и бросился на врага, на ходу выхватывая кинжал с парализующим дротиком, однако тут же получил от уклонившегося мертвеца удар под дых и улетел обратно к Шурику, вновь немилосердно приложившись головой об стену. Мертвец же радостно засмеялся и под сухой натянутой кожей заходил кадык, словно пытаясь вырваться наружу. Сергей обречённо уставился на врага, чувствуя, что совсем скоро тому надоест играться с едой, и тогда он начнёт рвать их со стажёром на куски, в самом что ни на есть прямом смысле этого слова. Мертвец высунул зеленоватый длинный язык и с наслаждением слизнул с кулаков и подбородка кровь агентов, делая это не спеша и явно наслаждаясь моментом и страхом жертв.

В эту секунду под балахоном у Сергея сработал зуммер, а ещё через пару секунд потрёпанные лишатели провалились в своё время. Они так же сидели у стены в той же самой квартире, только на век раньше. Сергей ладонью зажал рот коллеги и прислушался. Хозяев дома не было, и он, не теряя времени достал из-за пазухи пакет первой помощи и заморозил рану Шурика двухкомпонентным спреем с обезболивающим.

— Саня, вставай, пора отсюда валить! — агент стал поднимать ослабевшего соратника с пола. — Давай-давай! Ещё не хватало от хозяев получить обвинение в незаконном проникновении в жилище. Мы же не знаем, кто в этом будущем логове живёт в наше время!

— Сергей Дмитриевич, — поморщился от ещё не прошедшей боли Шурик, — я не знаю, как это воз-зможно, но это моя квартира. Нас принесло сюд-да, наверное, потому что я хотел домой, д-да?

— Нет, переносит всегда точно в то же самое место, где ты был! — ошарашено проговорил старший лишатель, после чего положил уже приподнятого коллегу на диван и пробежался по комнатам. На одной из стен висел портрет улыбающегося Шурика с какой-то заразительно смеющейся шатенкой.

— Значит, правда — квартира его! — подумал Сергей и, бегом вернувшись в комнату, спросил:

— Шурик, Шурик, Шууурик….. А как у тебя папу звали? А?

— Поч-чему звали? Зовут. Аким.

— То есть ты у нас Шурик Акимович? — парень утвердительно кивнул головой, а Сергей, тяжело вздохнув, тут же направил на него ствол запасного пистолета.

— Тот мертвец — это ты, Александр Акимович. Ты обосновался в своей бывшей квартире, потому-то мы здесь и оказались. И именно поэтому ты тот нас узнал и не убил… Ты даже не убежал! Ты знал, что в драке сможешь победить, а потом мы исчезнем…

Парень смотрел на него расширившимися от ужаса глазами и, поминутно сглатывая подступающий к горлу ком, шептал:

— Не надо, пожалуйста, пожалуйста, я ни в чём не винова…

От прожигающего выстрела плазменного пистолета тело Шурика несколько раз дёрнулось в конвульсиях и осело на подушки, напоследок нелепо взмахнув руками. Невидящие глаза уставились на висящую на стене картину, а из уголка рта побежала тонкая струйка крови. Сергей прикрыл бывшему коллеге глаза и сказал ему извиняющимся тоном:

— Прости, Шурик, но это единственный способ остановить тебя будущего. Прости… — и лишатель спешно покинул квартиру бывшего коллеги.

Если долго плыть по течению, то куда-нибудь обязательно приплывёшь. Вот только я не согласен на куда-нибудь! Нет, слишком долго за меня всё решали другие! Надоело! Именно поэтому я не стал доверяться течению, а поплыл сам, туда куда захотел! Назад! И я доплыл. Во рту был мерзкий вкус железа. Кровь! — догадался я и со смаком проглотил её. Сквозь полузакрытые веки пробивался дневной свет, а в уши из открытого окна лез шум города. Тело болело так, как будто его вывернули наружу, и неимоверно хотелось жрать. Так вот как я стал мертвецом!.. Ну, Сергей Дмитриевич, ну удружил! Думая, что предотвращаешь, ты сам меня и создал. Тебя я первым теперь и сожру! Вместе с твоей чёртовой семьей, ты же их любишь больше всего на свете! Надо поспешить, пока ты не просёк, что я вернулся. Для меня сейчас, пожалуй, самое главное — это наставника побыстрее сожрать! И не забыть потом себя за руку цапнуть, иначе круг разорвётся! — мертвяк сладко потянулся, сидя на кровати, и хищно улыбнулся своей новой жизни. Жизни после смерти, жизни вместо смерти.

Жена

На широком бело-синем диване в обнимку сидели мужчина и женщина. Их одежда была ещё более измята, чем диван, а блеск в глазах и недопитые бокалы с вином были более чем красноречивыми свидетелями недавних любовных утех. Мужчина наклонился чуть вбок и, нежно покусывая мочку уха своей подруги, что-то зашептал ей с придыханием. Она же в ответ прикрыла глаза и прижалась к нему ещё ближе.

— Вот так здрасьте! —послышался мелодичный голос, и любовники увидели стоящую посреди комнаты девушку в длинном чёрном платье, с ярким вызывающим макияжем и неестественно белым, словно у куклы, лицом. На которм выделялись грубые, словно бы карикатурные, швы.

— Ты вернулась?! — ошеломлённо уставился на неё мужчина.

— Андрюша, а кто это? —спросила его подруга, но была проигнорирована.

— А ты, как я погляжу, не ждал и совсем мне не рад! — девушка упёрла руки в бока и сделала несколько шагов вперёд, немного хромая сразу на обе ноги.

— Маша, не надо! Я... — начал говорить Андрей, но звонкая пощечина пресекла его протест на корню.

Следующая пощечина опрокинула обратно на диван его встающую на ноги подругу. После этого Маша схватила стоящие на стуле у дивана бокалы с вином и поочерёдно запустила ими в испуганных любовников, отчего их одежда и постельное бельё тут же окрасились красными пятнами. Следом в них полетели метко брошенные конфеты, ваза с фруктами, цветы и упаковка ароматических свеч.

— Андрей! Да кто это?! — завизжала от удара свечой в голову любовница.

— А это, Таня, моя жена! — с тяжёлым вздохом ответил мужчина и, флегматично вытащив из волос Татьяны несколько виноградин, не спеша их съел.

— Ты же, козёл, сказал, что её машина сбила, а ты вдовец! — женщина замахнулась на Андрея, но её руку тут же перехватила Маша.

— Моего мужчину бить могу только я! А ну пошла вон отсюда! Иначе я тебя выверну наизнанку и такой навсегда оставлю!

— Да пошли вы оба! Придурки!

Андрей грустно наблюдал за сборами бывшей подруги, и лишь когда она хлопнула дверью, а Мария упёрлась в него не предвещающим ничего хорошего взглядом, пробормотал чуть слышно:

— Вот так вот и женись на ведьме, у которой половина друзей некроманты!

Долгая смена

Как же я сильно устал! Нечеловечески. Скорее бы уже смена закончилась. Иногда я жду конца смены больше всего на свете! Ну как его можно не ждать, если руль надоел просто невыносимо, а от пассажиров порой хочется спрятаться. Но пока я на смене, я всё-таки вожу их на вокзал и в больницу. Ну вот, очередные идут ко мне, похоже, что ночные бабочки.

Этих всегда узнаёшь по развязному поведению и боли в глазах. Нет, правда, как бы они не были одеты, хоть в яркое шмотьё, хоть в серые неприметные тряпки, но боль в глазах выдаёт их всегда. И едут они, как правило, всегда до вокзала. Вот и у этих такая же боль. А нет, одна до больницы, ну и хорошо! Завожу мотор, он, как всегда, схватывает с пол-оборота, включаю свет и неспеша выруливаю со стоянки. Девушки сзади щебечут о чём-то своём, будто бы меня и нет тут вовсе. Ну конечно, таксистов многие в упор не замечают, как и дворников, сантехников, электриков. Мы для окружающих — люди без лица, или точнее, все на одно лицо. Поначалу было, конечно, обидно, а теперь уже привык за столько-то лет.

Свой Жигуль третьей модели я зову Желтком за его ядовито—жёлтый цвет. Конечно же, сейчас есть машины гораздо комфортнее и мне они доступны, но я свой транспорт меняю крайне редко. К примеру, Желток у меня уже сорок четыре года и за это время он совсем не выцвел, до сих пор сияет как новый. Подумать только: мои пассажирки вдвоём младше моей машины! Но уже ночные бабочки. И, похоже, что до сих пор под кайфом, это видно по поведению. Ну вот и больница, приехали. Беленькая чмокнула рыженькую в густо наштукатуренную щёку и упорхнула в сторону приёмного покоя. Со мной, конечно, не попрощалась, что и следовало ожидать. Даже для путан я просто обслуживающий персонал. А вот рыженькая под конец пути меня заметила и даже соизволила имя спросить. Сделал вид, что не слышал: в конце концов, общаться с неприятными людьми я не обязан. Высадил её на вокзале и ходом на следующий адрес.

Витёк. Это постоянный пассажир, каждую неделю ездит до больницы, будто бы на работу. Вот и сейчас пьяный в дрова, но приветливый, с шутками и прибаутками, даже развеселил меня малость. Высадил у больницы, простился с ним до следующей пятницы и ходом дальше, меня уже ждут.

Всегда любил частный сектор, хоть с дорогами в таких вот закоулках вечная беда, но... но... Люблю его, короче, и всё тут! Ведь любят, в конце концов, потому что, а не за что-то. За что-то ценят, уважают или ненавидят. Но любят всегда бескорыстно. А вот, у калитки, и мои пассажиры стоят, потерянные какие-то. Мужчина средних лет, крепкий, высокий. Одет в пижаму. С ним сынишка, школьник, явно начальные классы, и тоже в пижаме. Интересно, в этом многомиллионном городе, кроме них двоих, кто-нибудь ещё носит пижаму? Почему-то мне думается, что нет. Ну вот, наконец-то меня заметили и спешат скорее в машину, будто бы могу их бросить тут. Вот никого никогда не бросал, а их так брошу. Хотя некоторых, конечно, хочется бросить, особенно пьяных взрослых и избалованных детей. И те, и другие несносны в своей неуправляемости. Но это не тот случай: мужчина держит себя в руках, а мальчишка так и подавно молодец, спокойный такой, воспитанный. Всю дорогу отец его в чём-то убеждает, доказывает, объясняет. Хотя к чему это всё, я не пойму. Мальчишка всё это забудет, едва только выйдет из машины. Все так делают. Подслушивать невежливо, поэтому я вновь стал мечтать об окончании смены, о том, как отдохну от руля и беспокойных пассажиров. Вот так мы и доехали до вокзала.

Зелёно-белый, вечно переполненный людьми, он видел столько слёз и прощаний, сколько не видело ни одно другое здание в мире. Мужчина чмокнул сына в щёку и порывисто обнял. Сколько раз я подобное видел, никак не могу привыкнуть. Парнишка необычайно серьёзно поглядел на отца и спросил:

— Пап, а ты можешь остаться? — и когда отец ответил что нет, решительно заявил: — Тогда я с тобой!

Тут уже и мне пришлось вмешаться, хоть я и не люблю этих разговоров, просто жуть.

— Мальчик, — говорю, — нельзя тебе туда, рано тебе ещё! А если и пройдёшь, а потом захочешь обратно, так и не пустят оттуда, там...

А мальчик перебил меня и говорит:

— Знаю я всё! И про рай, и про ад. Да только куда папа, туда и я. Это ведь я за ним пьяным недосмотрел, значит, виноваты оба!

И вышел из машины вслед за удаляющимся отцом. Я чуток подождал — нет, не возвращается, идёт следом. Ну, я тогда первую включаю — и по газам, тормознул перед самым входом в вокзал, окликнул их:

— Садитесь, обоих до больнички домчу. Живите! Есть у меня фора – иногда менять пункт назначения.

Они сели, благодарить принялись, но я это не люблю, тут же велел прекратить. И добавил:

— Если уж, говорю, обоих обратно в жизнь везу, то живите достойно. С больнички выход только один, в жизнь. А вот с вокзала уже два: в Ад или в Рай, так что спешите делать добро, чтобы его на билет на небеса хватило.

Они ушли, а я вот что подумал: пока есть в мире любовь и самопожертвование, рано мне Харону, смену закрывать. Ведь вместе с моей сменой закончится и жизнь на Земле, а этого я допустить никак не могу!

Авторитет

Солнечные лучи отражались от оставленных майским дождём, сверкающих под солнцем луж и, превращаясь в солнечных зайчиков, убегали прочь. Они скользили по витринам магазинов, ларькам с напитками и проезжающим мимо автомобилям, будто бы играя в догонялки с миловидной девушкой среднего роста, с балетным изяществом преодолевающей водные препятствия. Впрочем, девушке до них вовсе не было дела, как не было его до провожающих мужских взглядов. Всё её внимание было приковано к небольшой импровизированной стоянке такси, что находилась на другой стороне площади. Придерживая рукой край синего в белый горошек платья, девушка направилась туда, лавируя между спешащими прохожими, крикливыми продавцами кофе и сонными сотрудниками ППС, которые, лениво скользнув по ней взглядом, продолжали и дальше бесцельно гулять между вокзалом и торговым центром. Дойдя до стоянки, девушка заправила под ободок выбившийся русый локон и обратилась к протирающему лобовое стекло своего Рено таксисту.

— Здравствуйте! Скажите, а сколько возьмёте до Юго-Западного?

Таксист посмотрел на неё оценивающим взглядом, определил для себя возраст и платёжеспособность пассажирки, чуть подумал и резюмировал:

— Тыща!

— Тысяча? — переспросила девушка.

— Тысяча, тысяча, — подтвердил таксист и пустился в пространственные объяснения: — а ты что хотела? Туда доедь, обратно вернись, одного бензина рублей на семьсот уйдёт. Опять же, по ямам машина бьётся. Ты студентка? Приезжая?

— Да...

— Вижу! Потому и всего тысяча, с другой бы минимум полторы взял. А если в пробки попадёшь, то и этой полторахе не рад будешь!

— Но туда же ехать всего десять-пятнадцать минут! За что такие деньги?

— Вот же заладила! Говорю тебе, одного бензина на восемь сотен вылетит! Если дорого, едь на автобусе!

Девушка решительно шагнула вглубь стоянки, чем вызвала смех водителя.

— Иди, иди! Думаешь, мы конкуренты, и тут кто-то тебя повезёт дешевле? Ага, сейчас! Давай тыщу да поехали, не ломайся!

Последние слова мужчина произнёс настолько громко, что из других машин повылезали таксисты и с интересом стали следить за развитием развернувшегося спектакля.

— Раз вы здесь все заодно, я найду другого таксиста! — девушка обвела улыбающихся мужчин презрительным взглядом и шагнула в сторону проезжей части.

— Да чёрта с два тебя тут кто подберёт! — засмеялся в лицо ей всё тот же водитель Рено. — Все знают, что бывает, если нам цены перебивать! Да ещё и на нашей земле!

Но девушка всё равно дошла до края тротуара и, не обращая внимания на ехидные комментарии, стала пытаться остановить хоть какой-нибудь попутный автомобиль. Некоторые водители притормаживали перед симпатичной голосующей, но увидев группу недружелюбных таксистов, предпочитали не связываться и ехали дальше. Через несколько минут и уехавших машин, когда девушка совсем уже было отчаялась, рядом с ней притормозила тонированная чёрная Хонда Аккорд. Не дожидаясь пока стекло опустится до конца, девушка выпалила в приоткрытое окно:

— До Юго-Западного за триста довезёте? — и тут же услышала короткое: «Садись!»

Но прежде чем скрыться в прохладном салоне автомобиля, она обернулась к стоящим таксистам и от души показала им язык! Этого их предводитель стерпеть не смог и, усаживаясь за руль своего Рено, крикнул коллегам:

— Мужики! Падай ко мне! Погнали за ними!

— Вить, да нафига? Из-за какой-то левой бабы опять на рожон лезть? — проговорил стоящий рядом с ним водитель в больших, как у черепахи из мультика про львёнка, очках.

— Правда, Витян, ты чего взъелся? На кой чёрт они тебе сдались? — раздался ещё один несмелый голос, но Виктор сразу же прервал этот вялотекущий бунт.

— Не из-за бабы, а из-за принципа! Так умывать меня на моей территории никому не позволю! Авторитет, он или есть, или его нет. Так что падайте резко, пока эти черти далеко не свалили!

Несколько человек, то ли самых бойких, то ли, наоборот, побоявшихся возразить, сели к нему, а остальные, негромко обсуждая несостоявшееся зрелище, вновь разбрелись к своим машинам — гадать кроссворды, играть в нарды, а большинство просто дремать на солнце. Тем временем Рено, лихо лавируя в потоке, настигал неспешно катящуюся в правом ряду Хонду.

— Вот что он творит? А? Камикадзе кусок! Разве так можно? — обратился водитель Аккорда к своей случайной попутчице, радуясь возможности завязать разговор.

— Кто? — не поняла девушка.

— Да Рено сзади между рядами прёт, как голый в баню! Машин пять уже подрезал! Вот куда он так спешит?

Девушка и поглядела в зеркало на нарушителя спокойствия и негромко вскрикнула:

— Ой! Они гонятся, за нами!

— Ты агентесса в бегах? Работаешь на Мадагаскарское правительство? Или на джунгарских хомячков? — засмеялся парень. — А тебя, случайно, не Мата Хари зовут?

— Нет, я Вика. А это таксисты. Я с ними за тысячу не поехала и тебя вот остановила. А сейчас они за нами гонятся. Извини... — виновато проговорила девушка и уже совсем тихо добавила: — Я ещё им язык показала, когда к тебе садилась.

— А я Роман, будем знакомы! А покажи мне язык? Это важно, правда!

После того как удивлённая Вика показала ему язык, Роман удручённо покачал головой.

— Как ты могла! Конечно, я бы тоже бросился в погоню из-за такого языка!

— Ром, давай ускоримся? Иначе нам точно несдобровать! Они же явно гонятся не на язык мой посмотреть! — Вика вжалась в кресло, а Роман внимательно посмотрел на жестикулирующего Виктора, который как раз поравнялся с ним и возразил:

— Неприятности я предпочитаю встречать лицом к лицу. Не бойся, всё будет хорошо. Обещаю! — после чего припарковался на обочине и вышел из машины, широко улыбаясь преследователям, будто старым друзьям. Рено остановилось чуть впереди, но выбежавший с монтировкой матерящийся Виктор тут же замолчал и замер около собственного багажника. Он хотел было уже вернуться в машину, но Роман покачал головой, призывая остаться. Другие таксисты вынужденно последовали примеру своего лидера, увидев пистолет в руках у Романа.

— А скажите мне, друзья автомобилисты, я на Юго-Западный еду правильно? — насмешливо поинтересовался тот у нерешительно стоящих возле машины мужчин. — Что же вы, как бараны, столпились и молчите? Я, кажется, вам вопрос задал!

— Ты не станешь тут стрелять, — несмело проговорил Виктор и сделал шаг назад так, чтобы оказаться ближе к открытой водительской двери, — тебя же сразу арестуют!

— А мне новый срок поймать не западло, мне западло терпилой стать из-за тебя, барана! — рассмеялся ему в лицо парень. — Я тебе сейчас обе коленки прострелю, чтобы ты меня всю жизнь помнил, фраер! Что за спины-то чужие прячешься, гнида, сюда иди!

— Слышь, парень, не горячись… — начал было говорить один из таксистов, рослый бородатый парень в клетчатой рубахе, но Роман его тут же одёрнул:

— Захлопнись! Я не с пехотой базарю, а со старшим!

Виктор понуро встал на своё место и, не поднимая глаз, пробормотал:

— Извини, попутал. Можно мы поедем отсюда?

— Можно, только сначала все лопатники мне на капот разгрузи, а потом свободен, как таракан под нарами!

— Так тебе наши кошельки нужны? — переспросил единственный стоящий справа от Рено таксист, мужчина примерно пятидесяти лет с топорщящимися усами. — Так ты обычный грабитель?

— Нет, папаша, не нужны, — возразил Роман и кивнул Виктору, который тут же начал собирать у своих спутников деньги. — Просто таких жадных фраеров, как вы, надо наказывать. И если я не накажу вас рублём, меня пацаны не поймут. А авторитет, папаша, он или есть или его нет! Так-то.

Через пару минут, получив контрибуцию, Роман плюхнулся за руль своей машины и, с пробуксовкой стартовав, повёз Вику дальше, в сторону Юго-Западного.

— Милейшие люди! Зря ты, Вика, о них так плохо думала! Они увидели, что у меня колесо приспущено, догнали и предупредили. Широкой души граждане!

— А деньги они собирали тебе на шиномонтаж? — недоверчиво спросила девушка.

— На цветы, я им в благодарность прочёл отрывок из монолога вора в законе, мой однокурсник в институте ставит. А они так расчувствовались, что решили мне цветы подарить. Вот и скинулись. Так что с меня букет! — с улыбкой закончил парень.

— Однокурсник ставит? Ты студент?

— Да, студент театрального, играю вора в законе в том спектакле. Реквизит вот даже везде с собой ношу, чтобы в образ вжиться. — Роман достал из-за пояса пистолет и, показав его Вике откинул чёрный ПМ на заднее сиденье. — Не бойся, он ненастоящий, муляж.

— А машина — это тоже твой реквизит? Тоже муляж?

— Нет. Тачка как раз настоящая, но не моя. Отца. Он мне не даёт карманных денег, но даёт на вечера и на выходные машину, чтобы я эти деньги себе сам зарабатывал.

— Мудрый отец! — расслабленно улыбнулась Вика.

— Мудрёный! — хмыкнул Роман и резко нырнул вправо на парковку перед цветочным магазином. Путь до Юго-Западного стал длиннее на целый вечер.

Снежки

Снег валился с тёмного неба большими пушистыми хлопьями, укрывая город, будто шалью, своими сугробами и перемётами. Истосковавшиеся по снегу жители с улыбкой смотрели на долгожданные осадки, даже не представляя себе, что сделает с городом этот снегопад буквально через несколько часов. В общем, это было бы самое обычное зимнее утро, если бы не одно но. Это было последнее рабочее утро уходящего года.

В узкой прихожей, между самодельной тумбой для обуви и массивным шкафом, на ходу доедал свой утренний бутерброд Паша, студент заочник, работающий слесарем в трамвайном депо. Шнурки путались в немыслимые петли и узлы, отчего перед мысленным взором Павла уже не раз промелькнула фигура знаменитого Александра, разрубающего мечом Гордиев узел.

— Паша Паш! Паша! Блатик! — раздался над ухом голос младшего брата. — А ты мне сегодня плинесёшь щенка? Как обещал?

— А может, ты сначала начнёшь букву «Р» выговаривать? — спросила из кухни мать. — Да и вообще, давай подождём ещё немного? Всё-таки щенок — это не игрушка!

Пашка поднял глаза на Артёмку, на лице которого тут же отразилась целая буря эмоций, от задумчивости до обиды. Видя, что младший вот-вот заревёт, он хлопнул брата по плечу и возразил матери:

— Мам, ну ты чего? Мы же вроде всё уже обсудили и решили? Тёмка же свою часть уговора выполнил!

— Да я так просто спросила, просто… — смутилась женщина. — Вдруг взял, да и передумал?

Старший брат украдкой подмигнул младшему и, победив шнурки, выскочил из квартиры под снег, всё ещё дожёвывая бутерброд.

— Спасибо, блатан! — радостно закричал вслед Артём.

День пролетал в обычной предпраздничной суете, пустой по сути, но отнимающей и время, и силы. Поздравлений было так много, что казалось, будто они уже висят в воздухе, одинаково нарядные и шаблонные и отличающиеся между собой только порядком слов. Большие начальники либо уехали из города ещё накануне праздника, либо сразу же после десятиминутного поздравления коллектива. Меньшим начальникам такого права никто не давал, и потому они с грустью ходили по трамвайному депо, послеживая, чтобы коллектив дожил до конца рабочего дня с минимальными потерями. Именно для этого и придумывались срочные и важные, а по сути никому не нужные дела для каждого, кто встречался на начальственном пути. Та же участь постигла и Павла, которого отправили срочно готовить к демонтажу электромотор у стоящего на улице с прошлого года старого трамвая. Несколько часов Пашка и ещё два таких же, не вовремя попавшихся на глаза начальству счастливчика, Коля и Олег, только прокапывали подход к вагону под непрекращающейся, но уже вовсе не радующей метелью. В пылу борьбы со снегом, всё более и более совершенствуя витиеватые пожелания в адрес начальства, Паша наконец-то пришёл к резонному выводу, чей же именно сын этот начальник.

И тут же, вспомнив про собаку, он вспомнил про утреннее обещание брату. Все питомники были уже закрыты, а единственный приют для животных, куда парень смог дозвониться в обед тридцать первого декабря, работал сегодня, как и сам Пашка, до трёх, но находился он на другом конце города. После долгих Пашкиных уговоров и сетований на злодейку судьбу девушку на другом конце провода тяжело вздохнула и пообещала задержаться на работе. А также она пообещала выбрать самого доброго и спокойного овчарёнка. Осознание того, что скоро он исполнит мечту брата, дало Павлу второе дыхание. Заранее представляя горящие восторгом детские глаза и справедливо догадываясь о потоках благодарности, которые на него обрушатся вечером, парень швырял тяжёлый слежавшийся снег гораздо дальше и веселее, чем делал это до звонка.

Но когда уставшие, но весёлые мужчины попали в вагон, то первое, что бросилось им в глаза, это отсутствие мотора на отведённом ему конструкторами месте. Мотор был давно отключен, демонтирован и даже унесён на склад. Как, впрочем, и почти вся электрика вагона.

— Вот же чтоб ему! — возмутился Николай, но Паша поднял предупреждающе руку:

— Собачек не тронь! У них сыновья куда лучше, чем эти начальники — на нас кричальники, а на планёрках — молчальники!

Справедливо решив, что оставшиеся полтора часа рабочего дня лучше просидеть в вагоне без дела, чем вновь попасться на глаза скучающим в ожидании оливье руководителям, слесаря расселись по остаткам деревянных скамеек. Но вместо того, чтобы, как и большинство молодых людей их возраста, тут же уткнуться в телефоны и гаджеты, приятели стали делиться воспоминаниями о самых весёлых празднованиях Нового года, а потом, с подачи Олега, и вовсе стали соревноваться, кто расскажет самый смешной пошлый анекдот.

За анекдотами мужчины чуть не прозевали конец рабочего дня. Утопая в снегу, которого с утра уже выпало почти по колено, и ругая погоду, слесаря покинули вагон, наскоро переоделись, умылись и устремились к проходной. Разумеется, продолжая на ходу травить анекдоты. Паша попрощался с приятелями и попытался вызвать такси, но ближайшую машину предлагали только через пару часов, да ещё и за такие деньги, что дешевле было бы купить с доставкой на дом живого уссурийского тигра.

— И что я, дурачок, заранее такси не вызывал, — ругал себя парень, пытаясь остановить хоть какого-нибудь частника, — или вчера щенка не купил? Ведь можно же было придумать, куда его на сутки деть, чтобы сюрприз не испортить! — продолжал он себя корить уже сидя в салоне далеко не нового, но ещё очень и очень приличного Форда. Впрочем, продолжалось это недолго, от силы минут пятнадцать.

— Вот ты как думаешь, зачем мы все спешим? — обратился к нему водитель, вовлекая в разговор. — Вот почему мы в угоду непонятно чему в будущем гробим наше настоящее? Вот, к примеру, ты, дружище, ты куда спешишь?

— Я? Ну так, по делам... — растерялся от неожиданного вопроса Паша.

— Хорошо, — согласился собеседник, — а вот скажи, ты в снежки давно играл?

— Да, конечно, давно, лет, наверное, десять назад!

— А почему так давно? Ведь игра-то весёлая, так? — не унимался водитель.

— Так не маленький я уже, снежками швыряться!

— Вот! Ограничиваешь ты себя сам, — мужчина притормозил, чтобы запустить в ряд перестраивающуюся Тойоту, и продолжил, — а зачем? Кто сказал, что взрослому человеку в снежки играть нельзя? Ведь тебе же никто не говорил, что нельзя? Нет. А значит можно, но ты же сам себе это запрещаешь. Потому что взрослым играть в снежки неприлично. Потому что смущаешься, что тебя осудят соседи или прохожие. При этом, если ты сам такое увидишь, то ты их вовсе не осудишь. Тебе будет просто глубоко плевать.

— А что это всё я да я? Что мы все обо мне и обо мне? — начал психовать Павел, чувствуя уколы самолюбия от чужой правоты. — Можно подумать, ты сам святой! Или ты в свободное время какой-нибудь тренер, или учитель по личностному росту, может быть?

— Нет. Я такой же, как и ты, только моя ситуация ещё хуже, — бесхитростно ответил ему собеседник, — я так же зажимаю себя в рамки выдуманных и никому не нужных правил, только я ещё и каждый раз корю себя за малодушие. Мерзкое, знаешь ли, ощущение, когда ты осознаёшь глупость, но продолжаешь её делать. Я иногда говорю себе: Вадик! Кстати, будем знакомы — Вадик!

— Паша! — мужчина обменялись рукопожатиями и водитель продолжал рассуждать.

— Так вот. Вадик, говорю я себе, если ты сейчас умрёшь и предстанешь перед Богом, то что ты ему расскажешь о своей жизни? Что у твоих родителей могли родиться любые дети, миллион возможных комбинаций, но вот родился именно ты. И как ты использовал этот шанс? В чём был смысл твоей жизни? В том, чтобы тёте Мане с третьего этажа не в чем было тебя упрекнуть? Разве для чужого мнения мы живём?

Несколько минут пролетели в молчании. Каждый усиленно думал о своём, Вадим сосредоточенно стучал по рулю пальцами, а Павел вращал в руках телефон.

— Да позвони ты ей уже, всё равно минут двадцать сейчас простоим, — по-своему истолковал поведение пассажира Вадим.

— Да я не ей, не девушке, ну как, ну девушке, но не своей, — смутился Пашка и попытался позвонить, но телефон показал полный разряд батареи и тут же выключился.

«Это он сел, пока я снег кидал» — подумал парень, а вслух пояснил Вадиму:

— Я не к девушке еду, а в собачий приют «Василёк» за щенком для брата... А почему мы сейчас будем стоять?

— Да переезд-то закрыли, смотри, — махнул рукой перед собой собеседник, указывая на стоящие впереди автомобили. — А в «Василёк» тебе пешком быстрее будет. Вот прямо через этот пустырь. Мы из-за снега просто ехали дольше, вот и не успели до электрички проскочить.

Павел полез в карман за кошельком, но Вадим только отмахнулся:

— Да брось! Я тебе выговорился сейчас, это тоже дорогого стоит. А знаешь, что я подумал? Через несколько часов Новый год. Может быть, он откроет для нас новую страницу жизни? Как думаешь?

— Надеюсь, — задумчиво ответил Паша и, протянув руку, добавил без малейшей иронии, — с наступающим! Удачи тебе в разговоре с собой!

— Спасибо дружище! С новым счастьем!

Чтобы срезать путь, Пашка воспользовался советом и побежал через пустырь. Узкая, погребённая под свежими сугробами дорожка еле-еле угадывалась, и потому парень периодически оступался и падал, щедро черпая снег за шиворот.

— Всё как в жизни, — отряхиваясь после очередного падения, засмеялся Павел, — пока ищешь свой путь, набарахтаешься вдоволь. А когда придёшь, то и сказать-то будет нечего. Для чего шёл, что хотел? А сейчас что в приюте скажу, как за опоздание оправдаюсь? Нет, врать точно не стану!

Так, падая и поднимаясь, наглотавшись снега и поминутно купаясь в нём, как в крещенской проруби, промокший и замерзший Пашка кое-как пересёк пустырь. Вытряхивая тающий снег из-за шиворота и из ботинок, он неожиданно для себя засмеялся, притом не сдержанно и интеллигентно, как делал это всегда, а громко и от души.

— Для чего я живу? Да что жить! Чтобы Тёмка в чудеса верил, чтобы этот щенок хозяина нашёл! Нет, Вадик, может, я и не знаю, что мне не нужно делать, но я точно знаю, что делать нужно! — Пашка зачерпнул двумя горстями снег и умылся им, холодным и колючим, но в то же время таким мягким и освежающим, будто морской ветер. Вместе с холодом к нему пришла неизвестная доселе ясность мыслей, помноженная на какой-то мальчишеский азарт и небывалую уверенность в своих силах.

— Нет, Вадик, нет! — качая головой, повторил Паша и огляделся по сторонам. Пустырь заканчивался резко, утыкаясь в серый бетонный забор из плит с большой буквой «М», на которых лежали белые снежные шапки, будто ёлочные гирлянды. Одна плита давно уже упала, образовав широкий проём, сквозь который виднелась вывеска приюта «Василёк».

Наскоро избавившись от остатков снега и ещё раз посмотрев на пройденный путь, парень хмыкнул, покачал головой и заспешил к своей цели, до которой было уже рукой подать. Он взбежал по ступеням и с силой дёрнул массивную коричневую дверь за приваренный вместо ручки уголок, но дверь, на удивление, даже не шелохнулась. Подёргав её ещё несколько раз, и окончательно убедившись, что она бесповоротно закрыта, Паша сел на ступеньки, подпёр голову двумя руками и начал перебирать в голове все возможные варианты.

— Щенок нужен, это раз! Искать другой приют уже некогда, да и не факт, что он будет открыт. Это два. Этот закрыт, но здесь же на ночь по-любому должен быть сторож, охранник или как его тут называют!

— Дежурный специалист его тут называют! Но он тоже хочет встретить новый год дома! — обиженным голосом поправила его тихо подошедшая к крыльцу девушка в яркой красной курточке и жёлтом шарфе.

— Я это вслух сказал, да? — поднял на неё удивлённый взгляд Павел.

— Ну да, — грустно протянула девушка и представилась, — Анастасия. Дежурный специалист. Вы за Рэмом?

— Не знаю. Я за щенком. Я звонил, просил задержаться.

— На полчаса. А приехали почти через час. Я домой хотела сбегать, но теперь уже не успеваю… — девушка поджала губки и, расстегнув куртку, достала оттуда бумажный пакет с наполовину торчащим из него испуганным щенком. Овчарёнок удивлённо крутил головой, нюхал маленьким чёрным носом воздух, одновременно пытаясь лизнуть подбородок Анастасии и с любопытством смотря на Павла.

— Извините! — смутился парень и протянул руки к собачонку. Девушка подала пакет с заскулившим пассажиром Павлу и пояснила:

— На него документы все есть, но давайте Вы их заберёте после праздников? Нет начальства с печатями сейчас! Праздник же… С новым годом! — и развернувшись, пошла обратно за здание приюта, чуть покачивая короткими русыми волосами.

— С новым счастьем! — негромко ответил ей Павел. И, чуть подумав, добавил: — Нет, Вадик, нет! Никто не откроет для нас новую страницу жизни. И чудес просто так в мире тоже не бывает! Только мы, мы можем открыть эту страницу сами! И чудеса — это тоже наших рук дело!

Резко встав с крыльца, отчего за пазухой заворчал щенок, Паша взял в горсть немного снега и несильным броском отправил его в спину уходящей девушки. Та удивлённо вскрикнула и обернулась.

— Настя! А Вы давно играли в снежки? — озорно закричал ей Пашка, подхватывая со ступени ещё одну горсть снега.

***

— Я так и не пойму, чьё же в итоге желание мы выполнили? Артёма? Павла? Или Насти? — спросила, глядя на играющих в снежки ребят, Снегурочка.

— Общее, внученька, общее! Все же хотят получить чудо, но не все его решаются сделать! — засмеялся Дед Мороз и обнял свою любимую внучку.

Пикник со сторожем

Ветер гонял по земле жёлтые листья, клочки газет, шуршащие целлофановые пакеты и прочий мусор. В кирпичном, немного вросшем в землю склепе горел огонёк и слышались приглушённые голоса. Порывы ветра колыхали пламя костра, отблески которого освещали две мужские фигуры в одинаково потрёпанных выцветших плащах. Они что-то пили из одноразовых стаканчиков, жарили на костре шашлыки и не спеша беседовали.

— Вот ты, Марк, говоришь, что всё не случайно. А я с тобой не согласен, — говорил сидящий спиной к входу здоровяк, с давно не чёсанной чёрной бородой, — есть случайности, есть! Невозможно всё предусмотреть! Да и кому это нужно, предусмотреть? Создателю? А зачем? На земле один миллиард населения постоянно сменяет другой. Нафига контролировать судьбу одного человека, если ему на смену уже ломятся сразу два? Зачем на прах силы тратить?

Здоровяк наклонился к самодельному мангалу из диска грузового колеса, перевернул шампуры с шипящим мясом и продолжил:

— А случайностей в мире дофига и больше! Вот у меня приятель как-то на танцах не совладал со своей страстной натурой и нечаянно девчонке под дых зарядил локтём. Нет, он, ясен пень, помог ей подняться, извинился и прочее... Всё, казалось бы, инцидент исчерпан, девчонка его простила, отмахнулась, отдышалась и опять начала отплясывать как пойманный окунь на бережке. Да это дурень решил к ней подкатить. Прямо при женишке, который как раз покурить выходил и не видел, что его невестушке рёбра посчитали. А тут женишок сразу хвост распушил, щёки раздул и быковать полез, да сил-то не рассчитал малость. Как в ухо он приятелю моему заехал, у того сразу кровь изо рта и пошла, а через пару минут несостоявшийся Казанова и дух уже испустил. А мог бы жить! Вот и скажи, Марк, неужели кому-то было важно устроить так, что приятель мой именно со второго раза на свою смерть напросился? Не с первого, а именно со второго? Кому это надо и зачем?

Закончив речь, он стянул с шампура кусок мяса и, запив его из стаканчика, сыто икнул:

— Эх, горячее сырым не живёт!

— Вот всё-то ты складно говоришь, да только как глупость ни скажи, она глупостью и останется! — возразил собеседник с землистым цветом лица и постоянно падающей на глаза чёлкой. — Теперь сам подумай, Алекс, Создатель разработал тут всё. Всё! Времена года, сутки, старение, размножение, устройство тела, в конце концов! И ничего не упустил, всё учёл! И вдруг взял и бросил то, на что потрачено столько сил, на произвол судьбы. Ладно бы бросил один-другой миллион людей, я бы это понял, не удивился бы. Но не всех же разом! — мужчина пригубил из своего стаканчика немного тёмной жидкости и скривился в брезгливой гримасе. — Что за дрянь? Нет, раньше было лучше, натуральнее! А про случайности я тебе тоже расскажу историю. Один мой приятель утром на работу спешил. Сильно спешил! Зубы не почистил, кофе неразмешанный залпом выпил, носки вчерашние напялил. А тут кот к нему пристал: орёт и под ноги лезет. Орёт, зараза пушистая, и всё тут. Приятель об него уже запнулся, пару раз нечаянно и ещё раза три специально. А кот всё орёт! Хватает его лапой за рукав и орёт! Тут-то знакомый мой и смекнул, что не просто так его котейка дома удержать пытается. Но всё-таки приятель был рационалистом и пошёл на кухню, догадку одну проверить. А у кота банально жратвы в чашке нет! Плюнул приятель в сердцах, коту поджопник прописал, схватил фуражку с ключами и бегом на работу. А как из подъезда вышел, так ему сверху-то кирпич аккурат в фуражечку и прилетел. С крыши родной девятиэтажки. И вот лежит он на асфальте у подъезда, плечи есть, а головы нет! Фуражка есть, цепочка с крестом на шее есть, а головы то нет! Только мозги на подъезде и на лавках ошмётки мяса. А покорми он котейку, мог бы жить! Упал бы кирпич на пустое место и никого не повредил! Кирпич — ни рубль, просто так не падает!

Порыв ветра с силой швырнул в стену пустую алюминиевую банку, и где-то, судя по звуку, совсем недалеко, громыхнул калиткой могильной оградки. По крыше забарабанили первые крупные капли начинающегося дождя, и прямо за стеной рассерженно закаркал ворон. Марк нанизал на шампур пять некрупных кусков мяса и подкинул в костёр несколько обломков деревянного креста. После чего долил из трехлитровой банки себе и Алексу вязкую тёмную жидкость, шумно отхлебнул её и, подсев ближе к огню, мечтательно проговорил:

— Слушай, а ведь хорошо мы сидим! Сытно и уютно! Как в лучшие годы. Жаль, что только раз в год в получается так посидеть.

— Разные они у нас были, эти лучшие годы! — засмеялся Алекс, жуя сочный, шкворчащий кусок мяса. — Я в свои лучшие годы на заводе ишачил в две смены, а потом по пригороду мотался на мотоцикле, по девкам. Не все, конечно, были согласны, но кто их тогда спрашивал! — засмеялся он. — Дал пару раз по башке, в люльку закинул и ходу до ближайшего леска! А что такое твои лучшие годы?

— Мои? — на секунду задумался Марк. — Это простые человеческие радости: дом, семья, работа, ночные допросы с пристрастием. Я тогда был молодой, горячий и оперуполномоченный. Раскрывал глухари только в путь, силой убеждения и пакетом на голову. Эх, золотые были времена! Да, про случайности. Был у меня коллега, капитан Прохоренко. Суровый мужик, настоящий мент, не чета нынешним полицаям! Так он подозреваемых предпочитал руками придушивать, чтобы разговорчивее были. А тут как-то поехал Прохоренко на курорт, с девчонкой там познакомился. Позвал её к себе, донжуан плешивый, а уж там кто его знает, что и как было, но вот нашли капитана утром в номере задушенным. Он был голый, но в галстуке и фуражке. А девчонку ту так и не нашли. Так вот что это, по-твоему, было? Случайность или специально спланированная месть?

— По-моему, дурак твой капитан, — отвечал Алекс, — его в ловушку как телёнка на верёвке заманили, а он нюни распустил и пошёл. Как сегодняшний сторож! — мужчина кивнул на лежащую у стены человеческую голову.

Марк в ответ кивнул на полупустой таз с мясом и, смеясь, возразил:

— А что сторож? Сторож-то как раз хорошо пошёл! Вон, почти ничего уже не осталось! А кровь у него всё-таки, признаться, дрянь редкостная. Сивухой отдаёт и консервантами. Пить невозможно! Да и в целом, разве можно так за своим телом не следить?

Алекс задумчиво почесал заросший подбородок сторожа и, закинув мёртвую голову в костёр, развёл руками:

— Не нравится — не ешь!

Дождь уже прекратился, и на востоке, будто капля крови на простыне, начала расползаться заря, добавляя в черноту ночи нежно-розовый оттенок. Воздух наполнялся запахом хвои и гомоном птиц, стрекотанием кузнечиков и скрипом оградок. Последние капли дождя стекали по траве и без следа уходили в землю. У входа в склеп тепло прощались на год два приятеля-упыря.

— До встречи через год, Маркуша! Даст чёрт, свидимся!

— Пока, Алекс! Хотя стой, история на дорожку. Один мой приятель познакомился в трамвае с девушкой. И что ты думаешь?

— Что, тоже задушен?

— Хуже! Женился на ней через год. А мог бы жить!

Напарница

Розовые занавески на окне и скатерть в тон придавали комнате схожесть с кукольным домиком, но ровно настолько, чтобы вызывать умиление, а не отвращение. За накрытым столом пил кофе со сливками парень в пляжных шортах и яркой разноцветной рубашке. Напротив него наслаждалась какао рыжеволосая веснушчатая девушка в тёмной одежде с принтом известной рок-группы на футболке. Они увлечённо болтали обо всём на свете под хруст шоколадных вафель и пирожных безе.

— Один вумный как вутка человек мне сказал, что работу нельзя любить, иначе жизнь будет подчинена работе! По мне так это чушь собачья! Я вот свою работу обожаю! Мне нравится ходить по домам и квартирам, нравится бывать в пустынях и мегаполисах, общаться с разными людьми и знать, что несмотря ни на что я приношу пользу! — вдохновенно рассуждал парень, то снимая, то надевая большие жёлтые очки. Девушка поставила кружку на стол и, облизнув белёсую пенку с верхней губы, заинтересованно спросила:

— Неужели ты настолько её любишь, что никогда не хотел сменить? Неужели тебе не надоело постоянно ходить к людям, многие из которых тебе... мягко сказать, не рады? Не надоело выслушивать от них проклятия и ругань? Вот только не говори, что тебе всегда рады, я же тоже знаю, о чём говорю!

— Ну да, нередко проклинают, — чуть погрустнел парень. Но потом тряхнул головой и, вернувшись в привычно-веселое расположение духа, продолжил. — Но чаще, мне искренне рады! Например, ты. Не кричишь и не выгоняешь. Едва поняв, кто я и чего хочу, предложила восхитительный кофе! А это так здорово!

— Ты стараешься во всём видеть только хорошее? — удивлённо покачала головой девушка.

— Не стараюсь, а вижу. Считай это отпечатком профессии! — улыбнулся собеседник. — Конечно, работа с людьми чаще всего не сахар, но иногда всё же сахар. И не просто сахар, а даже кофе с вафлями!

Вместе посмеявшись над удачной шуткой, собеседники замолчали. Парень допил кофе и, всё также улыбаясь, встал из-за стола. Девушка последовала его примеру, только улыбка на её лице сменилась растерянностью и даже обречённостью.

— Начинай! — негромко проговорила она, кивнув на появившуюся в руках у парня папку.

— Что начинать-то? Люба, ты час назад удивила меня отсутствием стереотипов, а сейчас удивляешь их внезапным появлением! Ты чего это?

— Но я же должна сейчас куда-то отправиться!

— Не знаю! — пожал плечами паренёк. — Если хочешь, отправляйся. Хочешь в ад, искупать грехи. Хочешь в рай, кушать яблочки. Можешь вообще заново родиться! Всё просто, никто ничего не должен, никто никого не судит, а каждый сам решает, грешник он или праведник, я лишь помогаю людям попасть туда, куда они считают нужным. Жду, когда клиент озвучит чего он заслужил, туда и провожаю. А ты куда хочешь?

— Могу я остаться с тобой? — вырвалось у Любы. Девушка тут же пожалела о сказанном, ни секунды не сомневаясь, что собеседник сейчас же поднимет её на смех.

— А как же райские яблочки? Я ведь могу проводить прямо в сад! — чуть снисходительно улыбнулся Смерть, но идея ему явно понравилась.

— У меня на яблоки аллергия!

— А новая жизнь?

— Я ещё от старой не отдохнула!

— Уверена, что хочешь остаться со мной? Я всё же, мягко сказать... не совсем ангел!

— Нет! Не уверена, но какая разница? — озорно засмеялась девушка и протянула руку Смерти. — Знаешь, болезнь меня доконала, а ты избавил от боли. Ты прекрасный, чуткий и эрудированный собеседник, с тобой болтать легко и просто! Так что, возьмёшь?

— Любовь — напарница Смерти?! А что, звучит! Почему бы и нет? — белозубо улыбнулся Смерть и легонько пожал пальчики Любы.

— Ты так легко согласился взять меня напарницей? Именно меня, из миллиардов других людей?

— А другие и не просили! — продолжил, смеясь, собеседник. — Я ведь и сам когда-то долго блуждал между миров, прежде чем решил стать проводником и собирать души. Каждый сам знает, чего достоин, но не каждый может принять истину. Каждый хочет получить помощь, но не каждый хочет её оказать!

Дорога к счастью

— Извините, пожалуйста, вы не подскажете, как пройти к счастью? — спросил я у первого попавшегося мне прохожего, но тот лишь плотнее закутался в пальто из равнодушия и, ворча, заспешил прочь.

— Не подскажет! — прокаркал с ветвей ворон, обращаясь ко мне. — Он и сам этого не знает!

— Не может быть, чтобы такой взрослый человек не знал этой дороги! — не поверил я случайному собеседнику и принялся выискивать глазами в толпе того, кто бы мог мне помочь.

— Извините! Не проводите меня в счастье? — в этот раз я выбрал девушку лет двадцати, но она скользнула по мне глазами, на мгновение соприкоснулась взглядом и тут же испуганно отвела его. Спрятавшись за огромную, в полный рост, маску ветреной красотки, девушка быстро растворилась в толпе. А на меня от её взгляда дохнул арктический холод. Бр!

— Ну вот! Девчонка почти пять лет себя убеждала, что счастья нет в принципе, а тут ты со своей просьбой! — послышался с веток смех пополам с кашлем. — И ты только представь, что бы было, если бы она взялась тебе помочь!

— Она бы убедилась, что счастье есть! — я всё ещё недоумевал, к чему клонит ворон.

— Именно! — собеседник внимательно смотрел на меня, наклоняя голову то влево, то вправо. — Счастье как таковое есть, но не в её жизни! Только представь, как бы ей жилось дальше?

— Так я бы с радостью поделился счастьем! Мне бы только его найти, я всем его подарю! — крикнул я в ответ, но собеседник уже растворился в мокрых от дождя ветвях дерева и ничего мне не ответил.

— Дяденька военный, а дяденька военный! Унесите меня к счастью! — я бросился к следующему прохожему, но он закрылся от меня воротником из условностей и надуманных проблем, отмахнулся и быстро исчез куда-то, как и другие спешащие люди.

— Вот скажи мне, с чего ты взял, что эти люди знают дорогу к счастью? — вновь послышался сверху насмешливый каркающий голос.

— Но ведь они все куда-то спешат! А куда ещё можно спешить, как не к счастью! — поразился я внезапной догадке.

— Наоборот! Они потому и спешат, что ищут свой путь. Свой! И им не до тебя.

— Да что ты можешь знать о счастье? — возмутился я, но несносная птица тут же перебила мою тираду.

— Я много о чём знаю, я символ мудрости! Да и сам мудрец.

— Ах так! Ну раз спешат те, кто ищет счастье, то не спешат те, кто его уже нашёл! — крикнул я, задрав голову вверх, и бросился к единственному человеку, который никуда не спешил.

— Извините, пожалуйста! Вы не подскажете, как пройти к счастью?

Мальчишка распахнул душу вместе с лёгкой синей курткой и посадил за пазуху мокрого котёнка, а сидящий на ветках ворон махнул им вслед крылом и каркнул :

— Ты прав, кошачий сын, счастливые не спешат, ведь счастьем нужно наслаждаться!

Друг

Жаркий летний день был в самом разгаре и даже только что прошедший ливень не смог испортить прекрасного настроения пятнадцатилетнего Никиты. На листьях смородины ещё висели крупные как слёзы капли дождя, отражая в себе будто в зеркале перевёрнутый вверх ногами мир.

Тяжёлое оцинкованное ведро со ржавой крышкой било по ногам и мешало идти по недавно засаженному картошкой огороду. Большие, не по размеру, резиновые сапоги то и дело тонули в земле и обрастали всё новыми и новыми слоями грязи, сковывая шаг не хуже кандалов. Никита отчаянно тряс то одной ногой, то другой, бил сапогами о землю, но едва только один ком грязи отваливался прочь, как его место тут же занимал другой, ещё более увесистый. Идти становилось всё тяжелее, и после каждого рывка из грязевого плена проклятое ведро било всё сильнее и сильнее по ногам, будто нарочно стараясь попасть по коленной чашечке. Где-то впереди на берёзе, громко каркали две вороны, о чём-то оживлённо споря между собой, а за спиной нудно выла собака, временами переходя почти на человеческий плач. Сочно-зелёная полоска лесного разнотравья, что отделяла край огорода от обрывистого берега давно обмелевшей реки, так и манила разуться и пробежать по ней босиком, а потом повалиться на ковёр из трав и, вдыхая их запахи, любоваться нежно-голубым небом. Но едва только Никита выбрался из огородной грязи, как не мешкая ни секунды поставил свою ношу на землю и принялся очищать сапоги, стуча ими о высокий берёзовый пень, и обтирать подошвы о куст молодой ярко-зелёной крапивы. После этого легко подхватил ведро и, помахивая им так, что из-под крышки начала выплёскивается вода, заспешил к одиноко стоящему кусту боярышника.

Сидя под ним на заросшей тропинке, что некогда вела к реке, подросток воровато оглянулся и достал из-под подклада джинсовки небольшой школьный пенал, из которого тут же вынул сигарету «Друг» и порядком потёртую чёрную зажигалку. Первая за сегодня затяжка ободрала его горло, будто кошачья когтистая лапка, а приступ кашля сложил незадачливого курильщика пополам, пустив по щекам две слезинки. Однако следующие несколько затяжек были приятнее, и Никита блаженно прикрыл глаза. Легкое головокружение от крепкой сигареты сменилось плавным покачиванием, как у лодочки на набегающих волнах, и парень принялся мечтать о грядущем вечере. Его мысли спешили одна за другой, как стайка встревоженных воробьев скачет по веткам черёмухи, то обгоняя друг друга, то устремляясь совсем в другую сторону. Никита блаженно прикрыл глаза и принялся вслух рассуждать.

— Надо будет сегодня побольше пить холодной воды, тогда голос будет хриплее и взрослее, как у того мужика с гитарой с дядькиной пластинки. Как он там поёт?

«Я не люблю себя, когда я трушу,

Досадно мне, когда невинных бьют…»

Вот и я сегодня точно не струшу и предложу Ирке мутить. Нет, точно предложу, решусь! А там что скажет, то и будет. Правильно хриплый поёт: «Сегодня Ирка соглашается, сегодня жисть моя решается!» Нет, ну конечно же, она согласится! Само собой! Вот Женька-то мне обзавидуется! Ему-то Ирюха точно не светит. Моя она, и точка! Может быть, и поступим потом куда-нибудь вместе, да и жить в городе можно будет вдвоём!

От последней затяжки оплавился фильтр, и парень, вдохнув полной грудью химическую вонь, закашлялся, как в самом начале сигареты. Отдышавшись, он выбросил бычок в выкопанную ещё утром узкую, но глубокую яму и решительно снял крышку с ведра. Потом, стараясь не смотреть, выплеснул туда всю воду и плавающих в ней четверых мёртвых щенков со слипшейся на мокрых мордочках рыжей шерстью. Помня о прошлых неудачах, парень сначала опустил на воду крупный пласт дёрна и немного притопил его вместе со щенками. Затем быстро засыпал яму землей вперемежку с глиной и обрубками корней.

Вернувшись домой в приподнятом настроении, Никита первым делом стащил из холодильника кусок мороженого мяса и тайком принёс его привязанной за сараем собаке.

— На, Бимка, хавай! Забудь всё и живи дальше. Бывает.

Когда солнце уже спряталось за верхушку соседского тополя, Никита как раз закончил поливать высаженные в грунт саженцы капусты и помидоров, что делал каждый вечер. Натаскав в бочку запас воды для следующего полива, он без напоминания покормил кроликов и даже не переодеваясь, вместе с великом скрылся за воротами. Мать, украдкой любуясь сыном, усмехнулась вслух:

— «Мужичок растёт, помощник!» — и вновь вернулась к своим женским, незаметным, но таким необходимым делам.

Но примерно через час грустный Никита уже сидел за сараем и гладил всё ещё скулящую Бимку. На его правой руке были сбиты почти все казанки, из-за чего она ужасно саднила и ныла, а кровь из разбитого носа приходилось вытирать неудобной левой. Под глазом наливался огромный синяк, а у джинсовки недоставало одного кармана. Пнув в сторону так и не съеденный собакой кусок мяса, Никита достал пенал и вынул из него сигарету. Стрельнув глазами в сторону дома и не увидев там никакой опасности, парень закурил и несколько раз жадно затянулся. Кашля в этот раз не было.

— Эх, Бимка, Бимка,— погладил он по голове заглядывающую в глаза собаку, — а у меня сегодня горе. Меня лучший друг предал... Я приехал чуть раньше, а он там целуется с этой дурой Иркой... Эх, предал меня лучший друг, предал!

За последним оборотом

Всё началось с того, что в тот день мне вообще не стоило выходить из дома. Может быть, всё бы ещё и обошлось, останься я дома. Я бы пролежала весь день на диване, листая курортные фотографии подружек, и к вечеру дождалась бы с работы мужа. Этот день моего домашнего отпуска ничем бы не отличался от других дней, но я адски хотела курить. Наверное, курение и вправду зло, ведь в супермаркет я попёрлась именно за сигаретами. За моими любимыми тонкими с ментолом, чтобы опять втихаря посмолить на балконе, пока не видит муж. Его, представьте себе, коробит вид курящей жены! Можно подумать, что меня при этом приводит в экстаз, что от мужа вечно пахнет бензином! Но я же терплю!

Терпела.

Я схватила со стола кредитку, ключи, сотик и выскочила на площадку. В это время сосед из тринадцатой поднимался с ведром к мусоропроводу. Но увидев меня, он запнулся, упал и рассыпал весь мусор по лестнице. Я окинула себя взглядом и со смеху прикусила губу. О да, без юбки я выгляжу просто сногсшибательно!

Выглядела.

Накинув плащ, я прошмыгнула мимо этого неповоротливого придурка и быстро сбежала вниз. Маркет находится в двух кварталах от дома, и я всегда бегаю туда через парк — так быстрее. Опять же, можно спокойно покурить уже на обратном пути, не опасаясь встретить знакомых, которые могли бы что-то рассказать мужу. Тут редко кто ходит. Единственное, что реально раздражает — это огромное количество бродячих котов под каждым деревом. Чёрт, как же они меня бесят!

Бесили.

Отвлекшись на котов, я не заметила, что я тут не одна. Кто-то высокий и сильно пахнущий кофе крепко обхватил меня сзади рукой за шею и зажал рот. Говорят, что кофе бодрит. О да! Я почувствовала эту бодрость каждой клеточкой тела, но ни вырваться, ни даже пикнуть так и не смогла! Я сначала услышала, а потом уже почувствовала, как захрустели мои позвонки, и в ту же секунду увидела свою спину. Уродский плащ! Боль отпустила так же резко, как и накатила, и я почувствовала, что-то меня куда-то тащат. И темнота. Ненавижу темноту!

Ненавидела.

Первый раз я пришла в себя, погружённая с головой в какой-то мутный раствор. Я не могла дышать, но при этом думала и чувствовала. Скорее всего меня поймал маньяк, про которого говорили по телевизору. Но я почему-то до сих пор жива, хоть и не понимала, что со мной. Больше всего это напоминало сцену из Матрицы, где главного героя отторгала система. Я тоже была подключена к чему-то огромному и непонятному. Но какая, к чёрту, Матрица? Какое, к чёрту, клонирование? Ненавижу этот бред, что сейчас зовут фантастикой!

Ненавидела.

Потом я много раз просыпалась, словно накачанная эндоморфином, плавая в счастье, будто в киселе. Я дышала счастьем. А ещё я слышала Голос, он говорил, что всё будет хорошо, и я ему верила. По крайней мере, от него и исходило счастье. Или от неё? Но однажды счастье исчезло, и настала боль.

Я пришла в себя, когда почувствовала, что какая-то неведомая сила сжимает меня всех сторон и швыряет, как лодку в шторм. Паника и непрекращающаяся боль истязали меня без перерыва. Хотелось кричать, но я не могла ни вздохнуть, ни позвать на помощь. Боль ломала так, что я даже и не поняла, когда исчезла та муть, в которой меня держали. Неожиданно я оказалась на воздухе и поняла, что снова могу дышать, кричать и сопротивляться.

Могу!

Зная, что это бесполезно, я всё равно раз за разом, срывая до хрипа голос, звала на помощь мужа. И конечно же, всё было зря. Он так и не пришёл. Но пришли великаны.

Меня постоянно держат связанной, пичкают какой-то сывороткой, от которой хоть и пропадает голод, но потом я сплю как сурок. А ещё я стала забывать. Забывать мужа, дочь, забывать родителей, дом, забывать себя. Я кричу этим великанам в лицо всё, что думаю о них, и ещё помню о себе, но я уже почти ничего не помню...

Не помню.

***

— Ты погляди, мать! Мартышечка-то наша проплакалась и что-то сейчас втолковывает мишке, да так обстоятельно! — умилённо бормотал молодой отец осоловевшей от постоянного недосыпа жене. А в детской кроватке маленькая жизнь пошла на новый оборот.

Путь наверх

Картинки на мониторе сменяли одна другую, превращаясь в однородное месиво из разноцветных фигур и надписей. На них что-то предлагали, высмеивали или демонстрировали не совсем одетые тела. Степан Тропилин механически щёлкал клавишей мышки, совершенно не вникая в суть изображений, и также механически отхлёбывал из кружки давно остывший чай.

Привычка смотреть в монитор во время еды появилась у него давно, ещё на первой работе. Но тогда он тратил своё личное обеденное время на анализ коммерческих предложений от конкурентов и прочую подобную чепуху. А когда со временем эта привычка пришла за ним домой, он пристрастился читать рассказы сетевых авторов, сидя за ужином в кругу семьи. Рассказы, что он выбирал, со временем становились всё короче, а их смысл всё поверхностнее. Примерно в то время, когда рассказы стали уступать место анекдотам, Степан уже ужинал один, потому что давно не замечающая его присутствия за столом семья больше не ждала своего главу. А когда анекдоты сменились картинками, Анжелика Тропилина с маленьким Артуром Степановичем уже жили отдельно. А может быть, всё случилось и раньше, но Степан этого как-то не заметил.

Впрочем, иногда он всё-таки задумывался, почему же его жизненные устремления так и окончились ничем, семья распалась, а карьера который год топчется на месте. Но дальше мысли перескакивали с одной темы на другую, и Степан терял их нить. Вот и сейчас сорокадвухлетний менеджер по продажам незаметно для себя стал рассуждать о том, кем бы он ещё хотел стать в случае расщепление личности, как у Билли Миллигана. Хотя изначально Степан собирался сходить за влажной салфеткой и протереть монитор, но на ходу задумался, кто же первый придумал смачивать эти салфетки.

Телефонный звонок прервал рассуждение Степана, вторгшись в субботний вечер противным пиликаньем смартфона. На экране появилось вечно улыбающееся лицо Макса Костина, коллеги, давнего приятеля и, с недавних пор, начальника отдела. От звонка начальства в неурочное время у Тропилина сразу засосало под ложечкой. Несколько секунд он не брал трубку надеясь, что приятель просто ошибся номером или, не дождавшись ответа, прекратит звонить. Но поскольку этого так и не произошло, с явным недовольством Тропилин всё-таки принял звонок.

— А вот шиш тебе, Стенька, не дождёшься, чтобы я положил трубку! Со мной этот фокус не прокатит! — раздался в трубке пьяный и довольный голос Максима. — Я же знаю, что у тебя труба всегда с собой! Короче, дуй за Хенесси и давай-ка к нам на заимку! Тебя тут все уже ждут!

— Костя, ты не обнаглел? Я вам что, мальчик на побегушках? Закажите доставку! Я не... — начал возмущаться Тропилин, но приятель его тотчас оборвал.

— Мальчик. На побегушках. Да ещё и с солидным пробегом по СНГ. А можешь сейчас сам стать начальником и завести своих мальчиков, ну или девочек, мне плевать. Короче, хватай коньяк и дуй сюда! На месте объясню, в чём прикол.

— Костя! Я никуда не поеду! Мне пофиг, что ты начальник отдела продаж, а я...

— Дурак! — подсказала трубка.

— Дурак! — запальчиво повторил Тропилин и осёкся.

— Вот именно, что дурак! — повторила трубка. — А когда приедешь, станешь начальником отдела продаж. Здесь же вся верхушка фирмы бухает! Мне час назад конкретно пообещали должность в Москве, в центральном офисе. Так что моё место под солнцем уже час как вакантно. И если Степан Николаевич не будет упрямиться, как восьмиклассница после дискотеки, а привезёт пять-шесть пузырей конины для уважаемых людей, то я тебя быстренько с ними познакомлю вживую, и должность уже, считай, в кармане. Давай малыш, покажи своё рвение и займи следующее место в пищевой цепочке! Шевелись, Тропа! Это твой путь наверх!

— Не называй меня Тропой!

— Но ты же меня Костей сейчас называл, чтобы я разозлился и трубку бросил! — захохотал собеседник. — Короче, заводи свою колымагу и двигай на заимку. Дорогу помнишь?

— Помню.

— Бегом! Ать—перемать! Это путь наверх! — опять захохотал Максим и бросил трубку. Степан рассеянно запихнул телефон в карман брюк, мысленно отметив, что батарея того и гляди разрядится окончательно, и нехотя поплёлся к шифоньеру за тёплой зимней курткой.

« А может быть, не ехать? — подумал Степан. — Всё-таки сто пятьдесят километров в одну сторону, из них сто по тайге. Ночью. Зимой. Да и не факт ещё, что я получу эту должность, Макс-то мне никаких гарантий не дал... И зачем тогда сейчас в такую даль ехать?»

Но только он сел на не заправленную кровать, как телефон в брюках пиликнул сообщением из ватсапа. Тропилин вздохнул и нажал на прослушивание.

— Ты только рефлексировать сейчас не начни! Дадут — не дадут, ехать — не ехать… Быстро встал и поехал! — послышался голос Максима, после чего он пьяно икнул и запел, безбожно перевирая мотив:

Навееерх вы, манагеры, все по местам! Такое раз в жизни бывает! Как ныне сбирается к другу Степан, С дивана свой зад подымает!

Степан ещё раз вздохнул и, кряхтя, поднялся.

Очередь в супермаркете двигалась так медленно, что Степану ужасно хотелось от души пнуть стоящих перед ним людей и с криком «Это Спарта!» отбросить их подальше от кассы. Но ясное, как день, и холодное, как душ, осознание невозможности осуществить мечту окончательно испортило и без того неважное настроение будущего начальника отдела продаж. Нет, он не был ни слабаком, ни трусом, и даже больше того, при почти двухметровом росте и крепком от природы телосложении вполне бы мог раскидать всю очередь голыми руками. Но вдолбленное с детства чувство вины за крупную фигуру и грацию испуганного слона сделали из него такого стесняшку, что Степан не мог даже качественно обхамить оппонента, а не то что его ударить. Поэтому-то Тропилин и презирал себя, как за нерешительность, так и за её осознание.

Степан помотал головой, чтобы избавиться от навязчивых воспоминаний о супермаркете, и поудобнее уселся в продавленном кресле битой жизнью импрезы.

«А может, я просто социопат? Или социофоб, как правильно? — подумал Тропилин и привычным жестом достал из внутреннего кармана телефон, чтобы загуглить этот вопрос. Но тут же убрал его обратно и цыкнул давно уже дырявым зубом: — Кто бы за тебя его зарядил-то, Стёпушка, кто бы...»

Путь по городу занял ещё около получаса, и наконец машина неуверенно выбралась на трассу. Неуверенность же заключалась в том, что лёгкий переднеприводный хэтчбек чудовищные порывы ветра сдували то на встречную полосу, то на обочину. Лобовое стекло медленно затягивалось изморозью, от которой не могла помочь включенная на максимум печка.

— Интересно, сколько сейчас на улице? — пробормотал сам себе Степан и зябко повёл плечами. — В городе минус тридцать, а тут, наверное все сорок. Вот неужели эти уроды не могли найти место для пьянки в центре города? Какой смысл ехать на природу, если ты собрался двое суток бухать, не выходя из-за стола? И вот эта вот толпа пьяных идиотов будет сейчас определять моё будущее? Да ну нафиг!

Тропилин раздражённо ударил кулаком по рулю, отчего тут же жалобно заскрипела вся рулевая колонка вместе с панелью приборов. Машина немного вильнула по обледнелой трассе, но всё-таки удержалась на проезжей части, каким-то чудом вгрызясь шипами в лёд.

«Ну ничего, сейчас получу несколько зарплат, возьму справку и пойду оформлю в кредит нормальную тачку. Что-нибудь такое, как было у Денчика. Пусть и кореец, но зато новый!»

Мерный гул шипов навевал зевоту и дремоту, а заунывные песни с давно затёртого диска их только усиливали. Степан достал из бардачка жвачку и, закинув в рот сразу две подушечки, принялся их сосредоточенно жевать, чтобы отогнать сон и вернуть себе хоть какую-то бодрость.

Судя по спидометру, предстояло проехать ещё около восьмидесяти километров тайги по безлюдной, но, к счастью, не занесённой трассе. Стоящие по обочинам сосны и кедры под тяжестью снега на своих лапах сомкнулись над самой дорогой, образуя ряд естественных природных арок. Жёлтое пятно от фар скользило по сверкающему, как зеркало, льду дороги и растворялось в свете встречных автомобилей. Редкие дорожные знаки сообщали о резких поворотах и сверкали стрелками на чудом сохранившиеся вдоль дорог села и деревни, будто бы последние бастионы Homo sapiens в бескрайнем мире суровой зимней природы. Примерно через двадцать километров после раскинувшегося между двух речушек районного центра федеральная трасса взяла круто вправо. Степан поехал прямо, в сторону тайги, где и располагалась лесная заимка. Тяжёлые, гружёные одним из последних богатств страны лесовозы, разбили некогда засыпанную щебнем грунтовую дорогу до глубоких ям и высоких колдобин. Снизив скорость, Степан лихо крутил рулём, как заправский капитан штурвалом, то и дело объезжая сверкающие в свете луны гранитные камни, что торчали по всей ширине проезжей части.

— Интересно, сколько денег списали на ремонт этой дороги? И ведь, по-любому, всё растащили гады-чиновники. В этой стране каждый урод только и думает, как бы найти потеплее место. Залезет туда, пригреется и корчит из себя чёрт знает что! А ты, Стёпка, так не моги! Пачку бумаги из офиса унёс, вот какой матёрый ворюга! Уроды! Сами-то миллионами тащат, а мне и пачку бумаги взять нельзя! Уроды! — снова заговорил сам с собой Тропилин и с досадой ударил кулаком об руль. — Уроды!

Мысленно переключившись на еле замятый полгода назад инцидент, Тропилин не заметил крупный камень, торчащий из замерзшей глины, как острый коготь какого-то мифического животного. Сильный удар снизу вернул незадачливого водителя в реальность и заставил крепче сжать руль.

— Ничего-ничего, мне бы только должность получить, сдам тебя первому же перекупу! —сказал куда-то в панель приборов Степан и подмигнул себе в зеркало заднего вида. — И возьму себе настоящую машину, корейскую!

Деревья склонялись над дорогой всё ниже и ниже, делая пейзаж впереди очень похожим на старую новогоднюю открытку. Залюбовавшись природой, Степан ещё дважды пропустил удар внизу машины.

«А ничего страшного, не жалко!» — успокоил он себя, в мыслях обмывая с Максом покупку нового автомобиля. А чуть погодя он неожиданно для себя сообразил, что лампочка аварийного давления масла горит уже достаточно давно.

Чертыхнувшись, Стёпа достал телефон и посмотрел на часы. «Скоро полночь!» — с досадой отметил он и не смог вспомнить, для чего же могла понадобиться эта информация.

Повторно чертыхнувшись, Тропилин остановился на обочине и вышел из машины. Глоток морозного воздуха тут же перехватил дыхание и заставил закашляться. Зажимая рот рукой, он втянул воздух так сильно, что холод прошёл по пазухам носа и, казалось, проморозил лоб. Степан отдышался, посмотрел на машину и испуганно замер: из-под днища подымались клубы дыма с резким, неприятным запахом. Испугавшись, он отбежал в сторону и на всякий случай растянулся в полный рост на обочине. Но минуты медленно тянулись одна за одной, а с машиной так ничего и не происходило.

— Взрываться она не торопится, а вот холод уже пробирает до костей! — проговорил сам себе Стёпа. Мочки ушей и ладони за пару минут замёрзли так сильно, что, наплевав на возможный взрыв, он по-пластунски пополз к импрезе. Медленно и нерешительно Стёпа заглянул под машину, подсветил себе телефоном и сразу же увидел дыру в замятом поддоне двигателя. А на раскалённой выхлопной трубе выгорало пролившееся моторное масло.

— Да чтоб тебя! — зло сплюнул на дорогу Тропилин и сел к машине, навалившись спиной на колесо. Холод, будто свора голодных псов, набросился на случайно оказавшегося тут человека, вгрызаясь в него с неистовой, первобытной злостью. Пока Степан смотрел под машину и пытался на месте решить, что же делать дальше, замёрзшие пальцы начало сводить судорогой, а задубеневшая куртка сделала его неповоротливым, как пингвин. Еле втиснувшись в сразу ставший тесным салон машины, он подставил побелевшие от холода и покрытые красной сеточкой капилляров руки под потоки тёплого воздуха из печки. На ресницах растаял иней и пополз по щеке, будто крупная слезинка. Непослушные пальцы еле-еле разблокировали давно ушедший в режим экономии энергии телефон, но как только Тропилин выговорил с лёгким заиканием: «Сколько может проехать машина без масла», как побелевший в тепле смартфон с жалобным пиликаньем погас навсегда.

— Съездил за повышением, дебила кусок! — закричал, с ненавистью глядя в зеркало, Степан и ударил кулаком себя по ноге. Немного согревшись физически и чуть остыв морально, он принялся вслух рассуждать, будто бы советуясь со своим отражением: — До заимки осталось километров пятьдесят, а до города сотка. Вперёд или назад? Вперёд, дурья башка, вперёд, пока мотор совсем не сдох! Ну, давай, погнали!

Тропилин разогнал машину до шестидесяти километров в час, едва не улетая на поворотах в занесённые кюветы и еле уворачиваясь от торчащих из под снега крупных колдобин. На мелкие он уже не обращал внимания. Минут через десять в салоне послышался частый дробный стук, который быстро перешёл в громкую звонкую долбежку. А ещё через пятнадцать минут из-под капота послышался удар, и верная импреза пошла в занос из-за вставших колом передних колёс. Сделав три четверти оборота вокруг себя, машина остановилась поперёк дороги.

На всякий случай Степан ещё несколько раз попробовал её завести, но увы, безрезультатно. Стартер не смог даже провернуть, не то что запустить заклинивший наглухо мотор. Привычным жестом Тропилин достал из кармана телефон, на ходу вспоминая номер службы спасения. Но, проведя несколько раз пальцем по тёмному холодному экрану, Стёпа вспомнил, что смартфон разряжен. Зашвырнув бесполезный кусок пластмассы с размаху на заднее сиденье, мужчина принялся вслух размышлять.

— Так-так-так... И что мне делать? Идти пешком на заимку? Это же до утра точно чапать! Хотя, базару ноль, приду я к ним, конечно, героем. Мне это будет плюсом! Или всё-таки дождаться попутного лесовоза? Интересно, долго его ждать? Чёрт, как же хочется залезть в горячую ванну!

Степан внимательно рассмотрел в зеркале заднего вида своё покрасневшее лицо, прихватил пару бутылок коньяка и, подмигнув себе, вышел в то начинающийся, а то резко затихающий буран. Порывы холодного попутного ветра со снегом увлекли его за собой, как увлекают куда-то друзья, ловко и бескомпромиссно. Луна, ненадолго выходя из-за туч, освещала сверкающую белизной снега пустынную дорогу и будто осыпанные крупным жемчугом ветви сосен и кедров.

Первыми почувствовали холод скулы и уши, потом пальцы, а потом и ноги выше колена. Спрятав нос в чахлый воротник псевдо кожаной куртки, Тропилин зашагал в сторону заимки, слыша в звенящей ночной тишине, как хрустит под ногами снег и как булькает за пазухой коньяк. А за спиной еле светились огоньками непогашенные габариты брошенной посреди дороги машины. Через несколько минут пути Стёпа почувствовал дикий холод от промёрзшей напрочь куртки, которая его больше не грела, а наоборот, начала морозить. Порывы холодного ветра продували узкие джинсы насквозь так, будто бы их и не было на Степане вовсе. Отойдя от машины метров на триста-четыреста, мужчина с отчаянием понял, что чисто физически не сможет дойти до заимки. Ноги в лёгких ботиночках скользили по отполированной ветрами дороге, как по зеркалу, уши покалывало от мороза, а за ворот куртки то и дело задувало снег. Развернувшись, спотыкаясь и падая, чувствуя, как под стук зубов ветер выдувает из-под одежды остатки тепла и жизни, он пошёл к машине. Последние несколько десятков метров он бежал, окрыленный предчувствием возвращения в тёплый салон машины, несмотря на то, что ветер больше не увлекал за собой, а даже наоборот, бил в лицо колючим снегом, как бьют уличные хулиганы — отчаянно и со всей силы.

Захлопнув за собой дверь, Степан скинул на торпеду шапку, потом перчатки и принялся лихорадочно дуть на пальцы и растирать уши. Ступни жгло холодом, но разуться он так и не решился, ограничиваясь постукиванием ног одна об другую. И хоть тепла в машине было уже немного, Тропилин с наслаждением расстегнул куртку и, немного отогревшись, вытянулся на откинутом сиденье.

— Да где же этот чёртов лесовоз? — зевая, заговорил с собой Стёпа. — Ведь следы есть, свежие, не очень заметённые. Значит, ползают они тут, ползают, черти лесные! Хотя, наверное, только когда светло. А ведь отец меня столько раз звал в тайгу на охоту! Зря я ни разу не пошёл, может, знал бы сейчас, что делать, как до утра дожить! Кончилась цивилизация вместе с тачкой и трубой, добро пожаловать в пещеры, Стёпушка!

Задумавшись Тропилин замолчал и сразу услышал, как за стеклом стонет вьюга, и будто бы отвечая ей, невдалеке воют волки.

— Фигня, сейчас костерок замутим! — подмигнул он сам себе и от души приложился к бутылке. Холодный терпкий коньяк обжёг горло и перехватил дыхание. Степан помотал головой и с рычанием выдохнул «Бр!» Мысли начали проясняться, а внутри разлилось тепло и спокойствие. Несколько минут мужчина силился вспомнить хоть что-то из многочисленных рассказов отца о тайге и способах выживания в ней. Но ничего стоящего на ум так и не пришло. В памяти всплыл лишь отцовский вязаный свитер с оленями, пропахший табаком и порохом. Ветер за стеклом становился всё сильнее и сильнее, а его порывы уже ощутимо качали машину из стороны в сторону. Тропилин ещё пару раз приложился к коньяку, икнул и принялся вслух рассуждать:

— Я выжил в офисе, я выжил в семье, я и тайгу легко покорю! Так! Мне нужен костер! Где его взять? Купить негде, и одолжить не у кого... Значит, сделаю сам! Я человек! Я покорил эту мерзкую природу! Я вершина, чтоб тебя, революции! Или девальвации? А, пофиг! Сейчас всё будет тип-топ!

Натянув шапку набок, он вышел из машины, громко хлопнув дверью. Но вернулся обратно через несколько минут с покрасневшим лицом и ошалело-испуганным взглядом.

— Чёрт! До деревьев по снегу не дойти. Да и ветер не даст сложить костерок… — Степан допил содержимое бутылки, потряс головой и с шумом понюхал рукав свой куртки. Потом проверил содержимое бардачка, подлокотника и дверного кармана. Рассовав по карманам несколько бутылок, старые чеки, спички и канцелярский нож, Стёпа решительно дёрнул рычажок открывания крышки моторного отсека. Застегнувшись и надев перчатки, мужчина вышел из машины и решительно открыл капот. Несколько минут он всматривался в темноту, ловя свет ненадолго появляющейся из-за туч луны, но так и не смог определить, по какому из шлангов идёт топливо. И тогда, ругнувшись, он начал резать их все без разбора. Задубеневшая на морозе резина резалась немногим легче кирпича, но минут через пятнадцать, когда пальцы уже не слушались, а силы были на исходе, мужчина наконец-то почувствовал долгожданный запах бензина. Первые две спички сломались, даже не вспыхнув. Третью тут же задул ветер, и лишь четвёртая зажгла шланг с топливом. Пламя, подчиняясь ветру, металось по шлангу и вот-вот должно было потухнуть, если бы Степан не начал ему помогать специально взятыми из двери чеками. Это и спасло огонь, который запрыгал по другим шлангам и проводам, отвоёвывая себе всё новое и новое пространство для жизни. Степан блаженно грел руки, отхлёбывал из горла успевший остыть коньяк и больше не боялся возможного взрыва бензина.

— Эх, гори старая жизнь! Гори огнём! Плевать на всё! Могу! Могу себе это позволить! Я победил тайгу! Победил! Мне тепло и без твоих советов, отец! Я начальник отдела! Я хозяин своей жизни!

Порыв ветра подхватил пламя и швырнул его в лобовик. Огонь на пару секунд отразился в стекле, заплясал в нём сотней отражений и отклонился назад, будто любуясь собой. А потом с осколками стекла влетел внутрь, растекаясь по тканевой обивке потолка и чёрному торпедо из мягкого кожзама. Буран трепал пламя, то раздувая его до немыслимых размеров, то выдувая из машины и едва не гася. Причудливые тени ложились на начавшую таять от жара дорогу, будто бы какие-то сказочные существа окружали горящий автомобиль. Гул пожара и радостные крики Степана, казалось, стряхнули тишину с ветвей стоящих у дороги кедров и разбили её о бескрайнее свинцовое от туч небо. Бензобак всё-таки взорвался, но этот хлопок вовсе не походил на взрывы машин в кино и в общем-то немало разочаровал Степана. Чёрные, тяжёлые клубы дыма то стелились вдоль дороги, то резко взмывали вверх, унося с собой запах горелой резины и пластмассы.

Огонь погас где-то через полчаса и оставил после себя чернеющий на дороге остров Импрезы и плачущего от безысходности и осознания собственной ошибки Тропилина. В резко наступившей таёжной тишине тонули любые звуки, от мужских всхлипов до щёлчков остывающего металла. Степан залез в машину и сел на то, что ещё недавно было водительским сиденьем, стремясь насладиться последними крупицами ускользающего тепла. Льдинки на ресницах смыкали его глаза, а допитый тут же коньяк подарил покой и забытьё. Сладко зевнув, Степан улыбнулся своим мыслям и, откинув голову назад, задремал. Вокруг него простиралась белая величественная тайга, а сверху одноглазила жёлтым пятном луна, освещая ещё один путь наверх. Как и много веков назад.

Друзья

Эта история началась так, как и большинство историй из жизни, то есть не сначала, а с середины. К одиноко стоящему у тропинки дереву подошёл дот. У дота не было ни сапогов, ни шляпы, ни даже флейты, а только серая, местами рваная полосатая шубка. Тщательно обнюхав ствол дерева, дот повёл рваным ухом, встал на задние лапы и с наслаждением принялся точить о ствол когти.

— Извините, уважаемый Кот! Не могли бы вы прекратить рвать меня своими страшными когтями? Это, знаете ли, больно и неприятно! — послышался в шелесте листвы робкий голос. Слова звучали еле слышно, но так часто, будто бы говоривший их боялся не успеть высказать свои мысли.

Кот убрал лапы от дерева и, задрав голову вверх, внимательно вгляделся в крону. Не найдя там того, кому мог бы принадлежать голос, он дёрнул шкуркой на загривке, прижал уши и ударил по траве хвостом:

— Простите, я не знал, что вы живой!

— Да я и сам этого не знал, пока вы не начали меня медленно убивать. Вот ведь какая закавыка, чтобы понять, что ты жив, нужно начать умирать!

— Не усложняй! — Кот первым перешёл на «ты». — Для того, чтобы понять, что ты ещё жив, достаточно оголодать!

— А что такое оголодать? Расскажи! — Дерево тоже перешло на «ты». Кот задумался и машинально почесал задней лапой за ухом так, что его усы задёргались в воздухе, будто маленькие антенны.

— Голод — это когда нет мышей!

— Голод — это счастье?

— Нет, счастье — это когда есть, что есть!

— Счастье — это лето?

— Нет. Лето — это мальчишки с рогатками. А мальчишки с рогатками — это зло!

— Ты уверен? — в шелесте листьев впервые прозвучало сомнение. — Мальчишки — это люди. А люди всегда казались мне мудрыми. Они создают машины и обрабатывают ими поля. Я слышал, что они летают в небе и плавают под водой! Мудрый не может быть злым, ты не прав!

Кот сжался, будто пружина, и легко запрыгнул на нижнюю ветку дерева, потом резво вскарабкался по стволу вверх и, вытянувшись на нагретой за день древесине, выразительно фыркнул.

— Ты снова всё усложняешь. Люди глупы, злы, и от них нужно держаться подальше! Они придумали себе кучу условностей и ради соблюдения этих условностей убивают и своих родичей, и моих, и твоих. Из моих они шьют шапки и сумки, из твоих строят дома. А ради чего они убивают своих, я так и не понял, но явно не от большого ума… Поверь, с ними всё просто: люди — это злые хищники, которые убивают просто так. И все их машины тоже несут кому-нибудь смерть. Люди давно уже убивают ни чтобы жить, а живут чтобы убивать. Нас, вас, самих себя. Говорят, они научились даже убивать время. Я не знаю, как это возможно, но скорее всего речь идёт о их собственном завтра. Люди убивают и его!

— Нет, нет! — зашумело Дерево. — Этого не может быть!

— Не хочешь — не верь! Но и не усложняй, они просто злые хищники! — раздражённо повторил Кот и перекинул свой короткий обрубленный хвост на другую сторону.

В течение всего лета он приходил к Дереву греться на солнце и рассказывать о людях.

Дерево всё так же ему не верило, но с жадностью ловило каждое слово, каждый мяк. И всё равно тянулось ветвями ко всем проходящим под ним людям, чтобы прикоснуться листьями и убедиться, что Кот не прав, а люди хорошие. Люди от веток всегда уклонялись и шли мимо, но Дерево не оставляло попыток дотянуться до них.

И вот ранним осенним утром, когда Кот ещё охотился на мышей, Дерево наконец-то наклонилось достаточно низко и смогло дотянуться до настоящего живого человека. Мысли человека настолько поразили дерево, что оно так и простояло, склонившись над дорогой, до самого вечера, и даже Кот своими разговорами не смог его отвлечь. А вечером человек вернулся и, поцокав языком, свалил пилой опасно наклонившееся над тропой дерево. Кот тоскливо наблюдал из кустов, как с друга срубили все ветки, а ствол зацепили за трактор и уволокли в деревню, где и распилили потом на дрова.

Иногда, оказываясь по своим кошачьим делам в этой части леса, Кот проходил по жёлтой пожухлой листве к пеньку, садился на него и с тоской смотрел на лежащие кучей сухие ветки, что остались от его любопытного друга.

Потихоньку прошла дождливая осень, и первые заморозки сковали выцветшие глаза лужиц, а белая холодная зима подвела итог всему году. Кот, как мудрый и опытный бродяга, сумел пристроиться туда, где было хотя бы относительно тепло и хотя бы раз в несколько дней удавалось стянуть что-нибудь из съестного.

За осенью прошла и зима, притом прошла довольно неплохо, а то, что ухо осталось всего одно — так это только добавляло шарма настоящему рыцарю улиц. И вот однажды, после сытной охоты, когда весна уже вела себя как хмельной гость, Кот снова набрёл на пень, который остался от Дерева. Тяжело вздохнув, Кот уселся рядом и сказал, обращаясь скорее к небу, чем к памяти друга:

— Ведь говорил я тебе, что нельзя ни в коем случае тянуться к людям! Зачем, зачем ты меня не послушал?

— Я хотел понять, что такое люди. И я понял, — донеслась снизу, от маленького зелёного побега, еле слышимая торопливая речь. — А ещё я понял, в чём главная ошибка людей: они считают, что одна жизнь может быть дороже другой. Но это совсем не так!

Кот соскочил вниз, обнюхал Побег и радостным мурчаньем воздал хвалу кошачьим Богам. Потом, словно вспомнив что эмоции племяннику царя зверей ни к лицу, а точнее ни к мордочке, с чувством собственного достоинства запрыгнул обратно.

— Не усложняй, — поудобнее устраиваясь на пеньке для долгой беседы, промурчал он. — Не усложняй!

Туман

Серость с неба опустилась, будто пелена, враз накрыв собой весь мир. Хотя нет, краски с него не исчезли — ушла их яркость, а всё, что дальше сотни метров, стало расплываться, будто бы находилось под толщей воды. Огромный, яркий и красочный мир словно бы исчез, оставив после себя лишь небольшой мутный мирок. Всё остальное скрыл туман. Он висит в воздухе, будто овечья шерсть на старинной узорной прялке, окутывает собой лес, деревья, дорогу, прячет в себе солнце, превратив его в блёклую небесную кляксу. Везде, куда ни посмотришь, только вязкий холодный туман.

Я гнал далеко за двести, когда передо мной из тумана вынырнул этот чёртов автобус. На такой скорости дорога превращается в бегущую ленту или даже, скорее, в летящий край платья танцовщицы, который разглядеть практически невозможно. Но я успел поймать его взгляд над бьющим в глаза светом фар. Взгляд водителя того автобуса. Страх, животный липкий страх плескался в нём, как десятка бензина в баке мотоцикла, взлетая вверх и падая, будто в пропасть. Я не знаю, как я разъехался с ним, сам не понял. Наверное, мои навыки уже вышли на новый уровень — что ж, это здорово!

Да и хмель как рукой сняло, а ведь сегодня я просто дико напился. Нет, конкретного, сильного повода не было, было много мелких. Знаете, это как капли на стекле: когда одна или две, их не замечаешь. А когда их сто две или сто три, они напрочь закрывают обзор, и кроме них уже ничего не видно. Вот и у меня накопилось стопитсот таких поводов. Я закрылся на кухне, включил Сплин и тупо накидался за пару часов. Сплин…

Именно это слово лучше всего характеризует моё состояние. Сплин…

К тому ж они так непорочны, Так величавы, так умны, Так благочестия полны, Так осмотрительны, так точны, Так неприступны для мужчин, Что вид их уж рождает сплин.*

Всё так, Саня, всё так… За двести лет ничего не изменилось! Вот и я заскучал от ежедневно навязываемого мне чувства неполноценности. Вот и накидался, как в юные годы! А дальше, дальше я захотел свободы. Свободы от нотаций, от жены, да даже от себя, чёрт подери!

Что такое свобода? Для каждого это — своё. Для кого-то это возможность высказать своё мнение, для кого-то — купить то, что хочется здесь и сейчас. А для меня свобода — это когда ревёт турбодизель верного крузака и перед тобой открыт целый мир. Мир широких дорог и огромных возможностей, мир, в котором можно изменить всё, что хочется, мир, в котором я хоть и не хозяин, но уже и не субъект. Я равный партнёр этого мира! И такую свободу мне даёт только дорога. Иногда, конечно, на пути попадаются ямы, а то и более серьезные препятствия, но что с ними делать — объехать, штурмовать или вообще развернуться — на самом деле каждый должен решать сам. К счастью, нет рецепта счастья, ведь если бы такой существовал, всё было бы только по нему и не было бы свободы выбора.

Я люблю жать газ в пол и чувствовать, как меня вжимает в сиденье. Я люблю это ощущение драйва, ощущение мощи своей тачки, ведь автомобиль — это давно уже не роскошь или средство передвижения. Это продолжение меня, моя модификация. Но не сейчас.

Туман.

Туман не даёт ехать быстро, и я плетусь, как раненая улитка, как гружёный буксир, как этот чёртов автобус! Я не помню, сколько времени уже так ползу из ниоткуда в никуда — наверное, около часа. Хотя иногда мне кажется, что прошла уже целая вечность, и ещё одна впереди. Туман впускает меня в себя и тут же смыкается следом. Мне остаётся только ехать вперёд. Я не могу ни развернуться, ни остановиться, я не знаю, что вокруг меня.

А ещё мне всё чаще начинает казаться, что с автобусом я тогда так и не разъехался…

*Пушкин

Попытка номер 87

Языки пламени от стоящих на столе свечей колебались в такт дыханию. Их отблески плясали в драгоценных камнях, что щедро украшали огромный рыцарский кубок с вином. Между свечами и кубком лежала стопка обычной офисной бумаги формата А4. Чуть поодаль стояла чернильница в форме глобуса, и рядом с ней лежало старинное перо с ручкой в виде русалки. Крупный рыжий кот пригубил немного вина, обмакнул перо в чернила и вывел на чистом листе:

«10 июля. Начал вести дневник. Последние 150 лет помню, а то что раньше было — забывать стал…»*

Потом перечитал, подумал и грустно покачал головой.

— Нет, это точно не моё... Пусть другой кот об этом пишет! — вслух проговорил он и машинально почесал сверкающим когтем за ухом. После чего перевернул лист и начал заново:

«Два сверкающих колеса рассекали оставленные ночным дождем лужи, в которых горделиво отражался залитый солнцем город. Девушка соскочила с велосипеда…»**

— Нет, и это не моё… — грустно выдохнул кот и с сожалением скомкал лист. Потом прищурил один глаз и метко бросил его в корзину, где уже лежали несколько десятков таких комков. Кот ещё раз отхлебнул вино, обновил чернила и уверенно вывел вверху листа:

«Каждая дверь не случайна. Каждая дверь — это портал. Портал между мирами…»

В это время в большую деревянную дверь, что находилась прямо напротив его стола, с силой постучали. Кот тяжело вздохнул, отложил перо и, встав на задние лапы, пошёл открывать. Лёгкая грациозная походка и пушистый хвост на отлёте явственно свидетельствовали о том, что такая ходьба для него более чем привычна. От следующих, более сильных ударов, с потолка посыпалась штукатурка, но дверь с достоинством выдержала это надругательство. А кот и вовсе даже ухом не повёл, не спеша шествуя между столами и шкафами со всякой всячиной. Затем из коридора послышался шум удаляющихся шагов, и через некоторое время частый топот. Кот отодвинул засов и предусмотрительно отошёл в сторону. И тут же дверь с грохотом распахнулась, а не ожидавший этого парень лет двадцати кубарем влетел в комнату, снося на своём пути стулья и лавки. И только тяжёлый дубовый стол остановил этот полёт, даже не шелохнувшись от прямого тарана. Парень встал на четвереньки и потряс головой, ошалело озираясь вокруг. Кот затворил за ним дверь и светским тоном поинтересовался:

— Какая неожиданность! Уважаемый, спешу узнать, ты собираешься и дальше бодать стол или уже способен к более осмысленным действиям?

Кот наклонился вперёд и принюхался, после чего быстро отошёл на пару шагов назад и, смачно чихнув, ехидно посмотрел на гостя.

— Матерь котов! Ты снова пьян!

— Как последний кошкин сын! — подражая интонации кота, ответил гость и глупо захихикал. — А ты кто?

Кот, воровато оглядываясь по сторонам, наклонился к нему и шёпотом ответил:

— Кот! Только тс! Никому! А кто ты?

— Иван.

— Дурак? Царевич? — всё так же шёпотом продолжал расспрашивать кот.

— Кто дурак-царевич?

Кот закатил глаза и выставил перед собой обе лапы.

— Всё-всё, вопрос снят! Ты лучше скажи, зачем пожаловал? Я, видишь-ли, в баньке не парю, деликатесами заморскими не потчую. Сокровищами, кстати, тоже не одариваю! У меня здесь, вроде как, Музей Ужасных Реликвий и Артефактов при Министерстве Явного Волшебства, а не проходной двор!

Иван тем временем сел на пол, подогнув под себя ноги, и принялся с интересом осматриваться по сторонам. Его взгляд вдруг стал осмысленным, рот закрылся, а губы собрались в ровную линию, как у принявшего тяжёлое решение человека.

— Ау, Ванюша, чё припёрся, говорю? — Кот, жестикулируя передними лапами, наклонился вперёд и похлопал гостя по плечу. И только тут Иван разглядел железные когти зверя.

— Баюн?

— Мы-с! Узнал! Так зачем припёрся-то, болезный?

— Да я это... Смерть Кощееву ищу!

— А почему у меня, а не в магазине напротив? С их просроченной сметаны Кощей быстрее двинет когти, чем с моих черепушек да книг.

— Да где ж ей ещё-то быть, как не у тебя, его старого друга?

— Восхитительная логика! — Кот от умиления прижал уши и сложил лапы перед собой. — Хоть все и ругают женскую, но тут она даже рядом не проходила! Нет, ну действительно, не у Кощея же ей быть! И не у дочери его! И даже не на острове Буяне, в сундуке, под патронажем утки и зайца! К чёрту сказки и их указания, даёшь логику Ивана! Да и вообще, чем тебе в этот-то раз Кощей не потрафил?

— Да он Василису, того! Спёр! Прихожу домой, а её нет! Нутром чую, у него она!

— Ой-ой-ой! Василиса у Кощея! Вот так неожиданность! Так может домой, Ванюша? Пока там никого нет? Баиньки? Я тебе сказочку расскажу. Да такую замурчательную, что любой политический обозреватель обзавидуется!

— Нет! Я должен укокошить эту старую сволочь! Должен! Где сундук с иглой?

Иван вскочил на ноги и, дико озираясь, стал выискивать глазами на стеллажах сундук, ларец, ну или хотя бы шкатулку. Что только не попадалось ему на глаза! И волшебные гусли, и клетка Финиста ясна Сокола, и с десяток мечей-кладенцов разной длины и разного веса. Был даже обтёртый до меди золотой ключик! Не было только сундука. С криком «Убью старую сволочь! Верну Василису! За Верную Дружину Воеводы!» Иван полез на один из стеллажей, едва не свалив его целиком. Не найдя ничего интересного, он решил разжиться хотя бы кладенцом и сбросил его вниз. Баюн с отчаянным мяком еле успел увернуться от меча, едва не распрощавшись со своим пушистым хвостом. Иван уже почти спустился, как вдруг увидел в дальнем углу странную шкатулку. Не сумев открыть её не месте, он решил, что негоже добру пропадать, и прихватил шкатулку с собой. Но как только парень спрыгнул на пол, сзади подошёл Баюн и наотмашь ударил собеседника по затылку рукоятью меча. Иван завалился на бок, а кот ловко выхватил у него из рук артефакт.

— Ты, Ванечка, пьяный свинья свиньёй! Как пить с Кощеем, так тесть, тестюшка, дружбан старинный! Иногда даже папа! А как выгнал тебя из винного погреба, так сразу старая сволочь... Что мы с ним друзья — помнишь, а что и мы с тобой — забыл! Ох, ославлю я тебя в летописях, ох, ославлю!

Кот ловко вскарабкался на стеллаж и вернул Ящик Пандоры на место. Потом взял с тумбочки Журнал учёта нападений и записал ровным каллиграфическим почерком:

«Запись номер 87. Попытка выкрасть и открыть Ящик Пандоры. Совершил Иван.»

Подумав, Баюн мстительно добавил после точки «Дурак» и захлопнул журнал. Потом вернулся за стол и, макнув перо в чернильницу, уверенно вывел на листе: «Языки пламени от стоящих на столе свечей колебались в такт дыханию. Их отблески плясали…»

*Е.Чеширко

**Н.Воротынцева

Парк

Часть 1. Ярмарка

С резким душераздирающим скрипом закрылась небрежно покрашенная синяя дверь, словно бы деля жизнь на до неё и после. Лысоватый полный капитан юстиции, тяжело дыша, протопал по вытертому до дыр и белых пятен линолеуму и, перегнувшись через обшарпанный стол, открыл пожелтевшее от времени пластиковое окно. Затем ткнул потным пальцем кнопку чёрного напольного вентилятора и грузно плюхнулся в красное продавленное кресло, что, судя по жирному блеску грязи на обивке, помнило ещё первые триумфы Анатолия Кони. Вентилятор мелко завибрировал и, пританцовывая на месте, погнал по кабинету волну горячего тяжёлого воздуха. В кадке на сейфе лениво зашелестело листвой неизвестное дерево, больше всего похожее на плод несчастной любви кактуса и крапивы, а капитан ткнул носком туфли вытертую кнопку включения старого компьютера. Системник взревел, словно бензопила, и защёлкав натруженным нутром, стал нехотя загружаться.

В кабинет заглянул всклокоченный, будто воробей, молодой помощник дежурного и, на ходу поправляя серую форменную фуражку, скороговоркой затараторил:

— Кстантин Гнадьч, здравсти! Задержанного, что с ярмарки привезли, сразу к вам вести? Его уже зарегистрировали и обыскали. Бумаги по нему тоже готовы. Ну там первичка: рапорта, объясниловки, ну, сами знаете.

— Юра! Дайте мне умереть спокойно! — с профессиональной усталостью в голосе проговорил капитан. — У меня ещё даже компьютер не готов! Да что там компьютер! У меня ещё я не готов!

Помдеж философски отнёсся к этой отповеди, зная, что после неё капитан смягчится и всё равно прикажет вести задержанного. Эту черту Тиктака знало всё отделение и охотно ею пользовалось, впрочем, никогда не переходя границы приличного.

— Так-так-так! — забарабанил пухлыми пальцами по столу капитан. — Ладно, что уж, веди его, подлюку!

— Уже привёл! — Расплылся в улыбке Юра и вытащил за шкирку из-за угла, как вытаскивают из тёмного чулана старую швабру, высокого худого мужчину в красной клетчатой рубахе. И хоть руки пленника были в наручниках, на лице красовались свежие ссадины, а на голове шишка, вид он имел гордый и даже надменный, будто делал одолжение своим обществом сразу всем присутствующим. Холодные колючие глаза из-под широких, сросшихся на переносице бровей, и волевой квадратный подбородок создавали о нём впечатление решительного и сильного человека.

«Бабский любимчик, — машинально отметил следователь, — привык к своей неотразимости и уникальности. Ждёшь что начну ломать, а ты с честью все побои выдержишь… Знаю, что выдержишь. Знаю, что ждёшь моих вопросов, скот! А ты же точно знаешь, что они должны быть. Любой сопливый пацан знает, как проходят допросы, спасибо киношникам. А ты же герой, мне ничего не расскажешь, да? Да всё ты расскажешь. Тяжело удержать в себе тайну, особенно если она никому не нужна!»

— Заводи! — как можно более равнодушно проговорил Тиктак, украдкой следя за выражением лица задержанного. Юра бесцеремонно втолкнул того в кабинет и силой усадил на стул. Рапорты, объяснительные и паспорт заботливый помдеж аккуратно положил на подоконник, не найдя свободного места на столе. — Браслеты не снимай. Такие клоуны любят дурака валять! — показательно пренебрежительно распорядился следователь, не сводя глаз со своего невольного гостя.

После слов капитана лицо мужчины покраснело, став одного тона с рубашкой, он хотел что-то возразить, но справился с эмоциями и промолчал. Когда ушёл помощник дежурного, следователь достал из потёртого портфеля пачку сигарет, открыл её и протянул своему собеседнику.

— Угощайтесь, Кирилл Петрович!

В ответ мужчина скорчил презрительную гримасу и отвернулся к двери:

— Не хочу.

— Зря. В камере вам их просто так не предложат. А в больничке, когда увезут на освидетельствование, и подавно. А туда увезут. Так что курите, пока предлагают и ничего за это не просят. Цените чужую доброту, чтобы оценили вашу.

Мужчина с сомнением посмотрел на простое и усталое лицо капитана, который в это время напоминал своей бесхитростностью пожилого колхозника, отдыхающего на завалинке после посевной, и потянулся к предложенным сигаретам. Тиктак помог ему закурить и пододвинул полную окурков пепельницу, а сам открыл на компьютере вордовский документ с шаблоном допроса и под мерное тиканье часов несколько минут неспешно заполнял шапку документа.

— Меня зовут Константин Геннадьевич. А такие, как вы, зовут просто «мент». Можете так же называть, я привык, и в общем-то мне плевать, — безразличным тоном обратился Тиктак к задержанному и отметил, как покраснело его лицо.

— Такие, как я? — с наигранным равнодушием уточнил собеседник, но опытный следователь тут же услышал в его голосе обиду, как у ребенка, которого обделили конфетой. Нужные ниточки сами шли в руки.

— Да, такие, как вы. Убийцы и прочие маргинал-люмпены. Для меня вы все давно на одно лицо.

— Маргиналы и люмпены — это не одно и то же! — глухо возразил Кирилл, жадно затягиваясь сигаретой.

— Да? А плевать! Не хочу разбираться в сортах грязи. Вы, — Тиктак демонстративно заглянул в лежащие перед ним документы, — Кирилл Петрович, ничем не отличаетесь от сотен других преступников, что сидели на этом стуле до вас. Все курили мои сигареты и презирали меня за то, что я, как дворник, выметаю из общества грязь и сор. Вы — обычный убийца и не лучше других!

Кирилл вскочил на ноги и упёрся горящим взглядом в своего флегматично настроенного оппонента. Следователь зевнул и прикрыл ладошкой рот. Потом лениво махнул рукой:

— Садитесь, а? Что же вы все скачете, как дурные? И каждый, каждый мнит себя особенным… И все, как один, ждёте, когда я начну выспрашивать и каверзные вопросы задавать. А для чего оно мне? Ну признают вас невменяемым и отправят на лечение. Что тоже будет не в первый раз за мою службу. Что мне с того? А вы — вы, конечно же, сейчас потребуете от меня адвоката. Как думаете, насколько это будет оригинально? Думаю, понимаете, что вовсе не оригинально. Только время зря потратите и своё и моё. Скучно. Как и ваша история, которую мне и слушать-то неинтересно.

— Адвоката… ну да… Хотел… Так делают все, да? — с Кирилла, как блёстки со старой ёлочной игрушки, стали осыпаться спесь и гонор. А капитан, видя, что инициатива целиком принадлежит ему, неспешно и с наслаждением загонял врага в свою психологическую ловушку, как опытный шахматист загоняет начинающего противника в угол доски.

— Ты же, Кирилл Петрович, ждёшь, что я буду втираться в доверие или, наоборот, пугать тебя судом и тюрьмой? Нет, не буду. Мне неинтересно, как ты убил, зачем и почему. Ты просто обычный мочила, который грохнул человека, пусть и не самым обычным способом. Хотя палка в сердце — это не такая уж и экзотика.

Тиктак аккуратно, с хирургической точностью перешёл на «ты», сокращая социальную дистанцию и располагая собеседника к откровенной беседе. А собеседник этого так и не заметил, уже став послушной марионеткой в цепких руках опытного кукловода.

— Я не мочало… Я не такой, как все, я вампира убил! — почти закричал Кирилл, перебивая Тиктака, но тот продолжил мастерски разыгрывать свою партию, всем видом демонстрируя скуку и незаинтересованность.

— Да какой он вампир, судя по характеристике — так, актёришка со скудным амплуа и творческой деформацией печени. А от палки в сердце любой умрёт, ничего необычного. Вот, помню, лет двадцать назад ко мне дежурный привёл интеллигента. Настоящего, в очках, с лысиной, глыба одним словом. И заявляет эта глыба, дескать, вяжите меня, проклятые опричники, я Пушкина убил! Я, конечно, хотел его сразу в дурку сплавить, но что-то в его словах было настоящее, сильное. Дал я человеку выговориться, и не зря. Оказывается, Пушкин — это фамилия его соседа по коммуналке. И он его действительно убил. Да ещё как убил! Столовой ложкой! Вот это был оригинал! А ты говоришь, вампир! Не существует их.

— Но он, правда, был вампиром! Клянусь!

На крик Кирилла в кабинет тотчас заглянул Юра, но капитан покачал головой, и вихрастый помощник дежурного снова скрылся за дверью, словно Кентервильское привидение. Следователь отодвинул от себя мышку, недоверчиво вскинул бровь и пренебрежительно хмыкнул. Кирилл, который явно не ждал такого равнодушного отношения к себе и своему поступку, растерянно посмотрел на заваленный папками ободранный стол, потом поднял взгляд на потолок с висящими хлопьями старой известки и заговорил так горячо, как могут говорить только уверенные в своей правоте или умалишённые люди. Что зачастую одно и то же. Иногда он замолкал на полуслове и беспомощно смотрел на собеседника, но уже в следующий миг вновь исторгал из себя лавину образов и подробностей. Удивительно, но это не делало его рассказ тяжёлым, а только добавляло ему колорита.

— Я был на площади с утра. С утра там делать, конечно же, нечего, и я это знал заранее, но почему бы не пойти на площадь с утра, если и в других местах в это время делать тоже нечего? Сонные торговцы из дальних деревень парковали свои ободранные тачки одним рядом, но выкладывать барахло и продукты пока не спешили. Они глазели то по привычке на памятник Ленину, то по традиции на храм у него за спиной, то с жадным любопытством на соседей. Мне было откровенно скучно, и я ушёл в парк, где развлекался, глядя на прохожих. Я подбирал имена, которые шли бы им больше всего, а потом подходил и делал вид, что встретил старого приятеля. Я кричал: «Стёпа!» и тряс человеку руку. Он удивлялся и называл своё имя, а я понимал, угадал или нет. Понемногу парк заполнился разными людьми, которые припёрлись сюда со всех окрестных сёл и деревень. Сам я был на ярмарке впервые и сделал для себя одно чудное открытие. Раньше я считал слово «ярмарка» устаревшим и не понимал, почему это мероприятие нельзя назвать биржей, торгами или экспо. Но впервые разглядев участников действа, я понял, что именно это слово лучше всего характеризует наш провинциальный человеческий сброд. Нет, до экспо городок ещё не дорос. Это была именно ярмарка, в самом мерзком смысле слова. Из колонок на площади затрещал ведущий, подражая ярмарочным зазывалам прошлого, и человечье стадо ломанулось по его приглашению на площадь, сминая кусты и оставляя после себя пластиковые стаканчики и пустые бутылки. Выждав, когда толпа свалит подальше, я побрёл следом.

Навстречу мне пробежала какая-то тщедушная белобрысая пигалица с затравленным взглядом и сиганула вглубь парка, ну туда, где стоит памятник то ли жертвам, то ли участникам какого-то восстания. Я хотел было догнать и расспросить, что стряслось, но потом решил не лезть не в свои дела.

В кузове ушатанного грузовика стоял ведущий и несмешно шутил в микрофон, хотя народу это, конечно, нравилось. Мне было всё так же скучно, и я встал рядом с грузовиком, от нефиг делать слушая его трёп и разглядывая участников, а особенно участниц представления. Ведущий периодически выдёргивал их на сцену из видавшего виды автобуса, который был одновременно и гримёркой, и подсобкой, и курилкой. Вскоре мы с ним уже ржали ни о чём, сидя на ступеньках этой железной рухляди, пока в кузове грузовика кривлялось очередное сельское дурование.

Хотя под конец пошли действительно интересные номера, а может быть, просто на фоне первых бездарностей любой маломальский талант сверкал, как бриллиант.

Но круче всего остального был номер, когда на сцене былинный богатырь громил фанерным мечом врагов страны, особенно у него выхватывал упырь с табличкой «ЦРУ» на впалой груди. Его грим мне показался каким-то особенно безупречным. Таким, что ты начинаешь верить в реальность героя, как ребёнок верит в Деда Мороза! И когда все артисты этой группы уже переоделись и растворились в толпе, чтобы восстановить силы пивчанским, а мой новый кореш конферансье выл бездомным котом в кузове, объявляя очередной номер, я заглянул в автобус. Я хотел попросить у вампира намазать мне немного грима. Мне он был нужен... Да чёрт его знает, зачем он мне был тогда нужен! Я рассчитывал, что увижу, как этот доходяга стирает с рожи личину упыря и становится человеком, но чёрт меня побери! Всё оказалось гораздо хуже. Чтобы стать человеком, он не смывал грим, а наоборот, наносил! Там, в кузове, он был с настоящим лицом! Нет, вы только представьте, в какую кровавую баню он один мог превратить всю эту ярмарку! Тут же и бабы, и детишки… Чёрт, это реально мерзкое ощущение, когда от тебя зависят чьи-то жизни, а ты не знаешь, что делать. Я без палева вышел из автобуса и начал искать, чем можно убить эту тварь. И, как назло, ничего путного на глаза не попадалось. Я сиганул к храму, чтобы стащить там хоть что-то серебряное и грохнуть этим кровососа, но стопорнулся, едва зайдя в парк. Осина! Мне нужен осиновый кол! Однако весь парк был хвойный. Я пробежал по нему вдоль забора, перепрыгивая через скамейки, как дурной кенгуру, но ни черта так и не нашёл. И почему-то снова подумал о той пигалице, что бежала через толпу. Она должна была быть где-то тут. В церковь мне ломиться было поздно, вампир уже всяко закончил свои сборы. И вот когда я совсем отчаялся, то увидел палатку с разными флагами, флажками и прочей праздничной фигнёй на любой вкус. Их древки были деревянными! Конечно, шанс что это именно осина был не большой, но я рискнул и не прогадал!

Я выдернул крайний стяг и рванулся к автобусу, размахивая им, как вояка на открытках! Красный флаг с серпом и молотом трепало на бегу, а народ лыбился и думал, что это какая-то постановка, а я играю роль! Идиоты. Я даже не заметил, как добежал до автобуса. Упырь как раз выходил на улицу, но я ударил его башкой о стекло, запихнул назад в автобус и уронил на пол. И сразу стал тыкать флагом в грудь, стараясь достать до сердца. Это оказалось не так легко, как в фильмах! Кожа на груди никак не хотела рваться, и мне пришлось сначала проткнуть её ножницами, что валялись на капоте, потом засунуть в рану флаг и забивать его дальше утюгом. Только так я смог пропороть тварь насквозь. Этот урод сопротивлялся и даже смог пару раз достать меня кулаком, но чёрта с два! Меня и на дискаче никто не мог сбить с ног! Наконец тварь затихла.

Его кровь была повсюду: на сидушках, на стёклах и на самом флаге! Упырь с развороченной до лёгких грудью валялся на полу, а сквозняк шевелил вбитый в него красный флаг. Открытая в последнем крике пасть с кровавой пеной и мёртвые глаза. Сжатый в последнем замахе кулак и торчащий острый кадык. Я помню всё, всё до последней детали. А дальше были крики, визг, и пока я вытирал лицо от крови, какая-то сволочь вырубила меня, стукнув по голове тем же самым утюгом. И это вместо благодарности за спасенные жизни... Ну и как по-вашему, я всё ещё обычный убийца или всё-таки герой, который остановил монстра и спас чёртову кучу жизней?

— Так-так-так… — постучал пальцами по столу следователь. —Так-так. Если я напишу всё это в протокол, то тебя, Кирилл, закроют в психушку и сделают овощем… А я этого не хочу. Давай в протокол мы напишем, что ты его просто хотел ограбить, но не справился, испугался сильного отпора и убил тем, что попало под руку? Да, звучит гадко, но тогда тебя просто посадят лет на семь, а за хорошее поведение могут ещё и условно-досрочно отпустить. И ты сможешь продолжить свою войну. Ну и как тебе такая идея?

Кирилл опустил глаза в пол и принялся ковырять носком ботинка дырку в линолеуме. Мысли неслись в его голове, как лошади по ипподрому, мешаясь в кучу, наскакивая и обгоняя друг дружку. Когда дальше молчать стало уже неприлично, Кирилл помотал головой, будто вытряхивая из неё всё лишнее, и с сомнением выдохнул:

— Я согласен.

— Ну и молодец! — с облегчением кивнул Тиктак и принялся резво набирать удобный ему текст допроса. — На освидетельствование я тебя всё же отправлю, так положено. И не вздумай там спорить или болтать про вампиров. Тебя быстренько признают здоровым, а я напишу, что ты раскаялся, признался и помогал следствию. Такое поведение зачтётся на суде, и всё будет по-нашему. По-правильному.

Следователь распечатал протокол допроса, Кирилл его прочёл и удивлённо хмыкнул:

— Надо же, не обманули!

Капитан неопределенно кивнул и громко позвал из коридора помдежа Юру, чтобы тот увёл задержанного в камеру. Потом ещё раз пробежался глазами по протоколу допроса, смакуя некоторые строчки по несколько раз, как смакует шеф-повар особо удавшееся блюдо, улыбнулся и убрал протокол в сейф.

Солнце уже спряталось за огромную водонапорную башню, и в воздухе медленно, но верно начала разливаться милая сердцу вечерняя прохлада. Тиктак вышел на высокое свежеокрашенное крыльцо районного отдела полиции и потянулся до хруста в костях. Блаженно прикрыл глаза, замер так на несколько секунд, напряжённый, будто струна, шумно выдохнул и обмяк. Его черты лица стали умиротворённее, приветливее и плавнее. Медленно, наслаждаясь каждым движением, он достал из пачки сигарету и задумчиво её помял. Потом прикурил, затянулся, выпустил в воздух почти идеальное колечко сизого дыма и долго смотрел, как оно тает, колеблясь от незаметных порывов всё ещё горячего ветра. Дождавшись, когда кольцо исчезнет совсем, Константин Геннадьевич достал телефон и по памяти набрал нужный номер.

— Алло, Виктор Иванович? Здравствуй, дорогой! Удобно? Да-да, по поводу убийства Кешки. Всё хорошо, это просто идиотское, нелепое стечение обстоятельств и не более того. Нет-нет, не охота! Да, мне убийца это сам сказал. Если человека слушать, то он расскажет всё и даже больше. Я его уже направил к тебе на освидетельствование, скоро привезут. Ты уж будь добр, Виктор Иванович, сделай так, чтобы он не дожил до утра. Да, пусть сердце. Нет, не переживай, по бумагам это обычный грабитель и обычный грабёж, ничего сверхъестественного. Успокой всех наших, я на страже. Да, как всегда. Когда приглашаешь на ужин? Сегодня ночью? Не премину, дорогой Виктор Иванович, не премину! И Юрочку, племяша твоего, захвачу! Кто в меню? Девочка-подросток, первая положительная? Балуешь ты меня, балуешь! Да, ещё, придержи-ка ты тогда этого Ван Хельсинга до поры, есть у меня блестящая идея. И Кешку, Кешку тоже позови, мне есть что ему сказать!

Часть 2. Званый ужин

Утро. Многие истории начинаются именно утром. Возможно, потому, что автору хочется запихнуть больше событий в один день, а возможно, просто потому, что они и вправду начались рано утром. Ну а моя началась поздно ночью. Мы, как обычно, сидели всей компашкой на лавочке, кто-то пил пиво, кто-то курил дурь, а кто-то целовался. А кто-то был я. Белая ворона, зубрилка в компании хулиганов, но при этом человек, без которого не обходятся ни одни посиделки. Нет, я не чья-то тёлка, я просто свойский братан для всех моих друзей детства. И хоть пиво с ними я всё-таки иногда пила, но делала это не по принуждению и не на слабо, а просто в охотку. Однажды меня пытался споить чей-то родственник, что приехал в гости на лето, но Вовка ему объяснил, что у нас так нельзя. Пока объяснял, этот родственник пару раз неудачно споткнулся и убежал домой проверить, выключил ли утюг. Ну, это Вовка так сказал, когда один вернулся с разговора. А что кулаки сбиты, так это для него обычное дело.

С коноплёй у меня не сложилось с первой же попытки, только головную боль тогда на весь вечер заработала. Так что эту дрянь я решительно не употребляла, и пацаны мой выбор уважали. А целоваться... Целоваться мне не с кем. Мальчишки дрались с любым чужаком, кто пытался подбить ко мне клинья, но сами девушку во мне в упор не видели. Как сказал, смущаясь, Витёк: «Ты же нам своя, с песочницы ещё. Ты братан. А братанов целовать зашквар!»

Ну и чёрт с ними, с этими поцелуями, зато я лучше многих в нашем дворе играла в футбол, чинила велосипеды и могла любому разбить лицо одним ударом головы. Именно поэтому у меня была куча друзей и ни одной подруги. Поначалу я пыталась подружиться с одноклассницами, но потом поняла всю суть такой дружбы. В ней всегда одна королева, а другая служанка. А третья и дальше уже просто свита. Или, как говорят пацаны, шестёрки. Я решила, что к чёрту такую дружбу, и снова сменила юбку на удобные джинсы, а вечерние сплетни в сети — на ночной ржач у подъезда. Грубо, зато по-настоящему, без грязи, интриг и шушуканий. А самое главное, я знала, что им нужна не зачем-то, а просто так. Потому что я — это я.

Ночь.

Ночь тогда была классная! Тёплая и светлая. На деревьях задурялись песнями птицы, вдалеке рычали самодельными прямотоками пацаны повзрослее, старшаки по-нашему. А на небе висела круглая, как Витькин футбольный мяч, яркая луна. Я с детства любила смотреть на луну, мне всегда казалось, что она вымывает своими холодными, как речная вода, лучами все мысли, и ты сидишь, пялишься на неё, ни о чём конкретно не думая. И это был самый лучший отдых от ненавистного дня. Раньше я всегда перед сном смотрела на луну, пока мать сердито не задёргивала шторки. «Неча!» — говорила она. А я боялась темноты… Ведь в темноте ко мне приходили они. Воспоминания о прошедшем дне. О несправедливых упрёках и незаслуженных наказаниях. Они горчили вопросом «За что?» и лились по щекам слезами. А потом я научилась мечтать, что однажды смогу уйти из дома и наконец-то начну Жить.

Когда ещё немного подросла, я стала смотреть на луну с лавки, где мы с пацанами часто зависали допоздна. Мать, конечно, всегда орала на меня за эти посиделки и за друзей-мальчишек, но в школе мной всегда были довольны, и, по сути, предъявить мне ей было нечего. Нечего, кроме самого факта моего существования.

Так вот, я сидела, глазела на луну и прощёлкала, что именно не поделили два наших альфы, Вовка и Витёк. Я догадалась, что у мальчишек какой-то разлад, когда Вовка смачно засветил другу в ухо. Витя перелетел через лавку и приземлился на клумбу, чудом не задев никого, кроме меня. Мне в этот раз досталось по полной, потому что я оказалась аккурат между ним и землёй. А Витькин локоть нехило ткнул меня в грудь, чуть ниже шеи. Едва я смогла дышать, как тут же высказала этим бабуинам всё, что думаю об их брачных играх, и отвесила Витьке звонкую оплеуху, хоть и понимала, что он вроде как пострадавший. Вторая оплеуха досталась Вовке, когда он доставал меня из цветов. Примерно на двадцатом-двадцать пятом леще парни помирились, схватили меня за руки и наперебой попросили прощения. А что я? Я братан. Вот только грудину больно.

Синяк на ключице я увидела уже утром. Ну синяк и синяк, подумала я. Чё, бывает. А вот мать подумала иначе. Так я стала шлюхой и шалавой, ведь это очередной хахаль оставил мне на память засос. На все мои попытки объяснить, что это просто синяк, матери было откровенно плевать. Впрочем, как и мне на её угрозы выгнать с пузом на улицу. А на пощечины — нет. После второй я оттолкнула её в сторону и убежала на улицу. В спину мне слышался мат и пожелания сдохнуть под забором.

Чтобы не разрыдаться у всех на глазах и не попасть с этим на ютуб, как многие другие девчонки, я сжала кулаки и побежала вверх по улице, даже не понимая, куда бегу. Я задыхалась, но старалась не останавливаться, чтобы слёзы не оказались сильнее меня. Не помню сама, как ноги принесли меня в парк между площадью и храмом. Это было знакомое с детства укромное место, где мальчишки раньше прятали сигареты, когда шли со школы домой. Теперь уже почти все курили в открытую, и дорожка к памятнику заросла. Там, на затянутом берёзкой памятнике каким-то бравым воякам, я не выдержала и разрыдалась во весь голос, благо что рядом шумела ярмарка, и всхлипы родившейся не от того отца девчонки были никому не слышны. Я кусала до крови руку и выла, как, наверное, воют на луну волки. Я — мамина ошибка. Я — грех, из-за которого её бросил любимый мужчина. И все пятнадцать лет я это выслушиваю. Но стать шлюхой, когда ты даже ни разу не целовалась — это оказалось слишком, даже для меня.

Укол в спину я почувствовала не сразу и даже не поняла, что за рука и почему зажала мне рот. Рука пахла какими-то лекарствами и так сильно стиснула мне челюсть, что того и гляди могла сломать. Не знаю, сколько времени я брыкалась и вырывалась, но мне кажется, что очень долго. Время тянулось, как жвачка, а урод, что на меня напал, совсем не реагировал на удары, будто не чувствовал их вовсе. Даже два попадания ногой по его причиндалам совсем не ослабили захват. А потом я медленно провалилась в беспамятство, и последнее, что помню, была мысль, что мама наконец-то будет мной довольна. Точнее не мной, моей смертью.

Волны плескались в борт старой, пахнущей дёгтем деревянной лодки, разбиваясь в мелкую пыль. Пыль вспыхивала в воздухе всеми цветами радуги и оседала мне на лицо, освежая его приятной прохладой. Прохлада разливалась по телу, вызывая лёгкий озноб, от которого кожа становилась гусиной, поднимая вверх, будто флаги, букеты невесомого прозрачного пушка. Озноб тем временем перешёл в холод, а волны едва не переворачивали моё утлое судёнышко, подбрасывая его на гребнях и швыряя камнем вниз. Покачивание превратилось в тряску, меня в очередной раз подбросило вверх и с силой ударило о дно лодки. Лёгкость сменилась болью во всём теле и тяжестью в затёкших суставах. Я попыталась сесть, но не смогла, а в нос ударил мерзкий тяжёлый запах лекарств.

Пришла в себя я в грязно-белой комнате, раздетая догола и привязанная к холодному железному столу. Рядом сидел седой полный врач в белом потрёпанном халате и читал книгу, иногда смеясь заливистым, почти детским смехом. Я скосила глаза и кое-как прочитала её название — «Сумерки». Врач увидел мои движения, захлопнул книгу, засунув между листов кусок бинта, и радостного закудахтал:

— Очнулась, очнулась, голубушка! Несколько часов, несколько часов без сознания. Я тебе уже три капельницы сделал, лицо умыл, а ты всё как Спящая царевна! Ох, проснулась, проснулась, моя прелесть! Тихая-то какая, тихая, а в парке чуть палец не откусила!

Я попыталась крикнуть «Помогите!», но не смогла, потому что мой рот был завязан пропитанной дёгтем верёвкой. Я непонимающе метнулась глазами по комнате и почувствовала, как кожа становится гусиной уже наяву, а не во сне. Я оказалась в какой-то чёртовой камере пыток! На стенах висели разные ножи, зажимы и топоры. С потолка спускались потемневшие от времени цепи, а к полу прямо под ними были прикреплены два больших железных кольца. На двери были заметны кляксы старой крови. А у противоположной стены стоял большой деревянный стол с бокалами и четыре низких кресла.

«Зрители!» — догадалась я.

Чёртов маньяк заметил ужас в моих глазах и мелко, злорадно засмеялся. Он открыл рот и показал мне длинные жёлтые клыки, потом облизнул их тонким синим языком и, кажется, хотел что-то сказать, но в этот момент у него в кармане зазвонил телефон. Выродок, подобострастно улыбаясь, взял трубку и часто закивал, словно бы кланяясь невидимому собеседнику:

— Да, Константин Геннадьевич, слушаю вас! Здравствуйте, здравствуйте! Конечно, конечно, удобно! Вы же по-нашему, кхм, дельцу? А вы точно уверены, что это не охота? Простите великодушно, но это прямо точно? Да вы что! Отправили убивцу ко мне? Сделаю, сделаю! Смерть от сердца устроит? А это не будет слишком явно указывать на нас? Хорошо, хорошо, всех ребят успокою! Вы на страже нашей жизни, как всегда! Спасибо, спасибо преогромнейшее! Константин Геннадьевич, приглашаю вас на ужин по этому случаю! Да-да, сегодня в полночь! Очень, очень жду! А в меню у нас сегодня первая положительная, свежая, будто роза! Такая подросточка, косточки оближешь! Да, как прикажете, отложу смерть на пару дней. Кешку? Позову, позову дурака!

Потом маньяк убрал трубку в карман и с тяжёлой зловещей улыбкой посмотрел на меня.

— Как хорошо, что в мире так много ненужных людей! Не бойся, девочка, до ночи ничего страшного с тобой не случится. Бойся ночи, мой сладенький десерт!

От этих слов я подавилась вдохом как водой. Его рожа и голос показались мне знакомыми, но вспомнить, откуда, я не смогла, потому что только сейчас начала понимать, что всё что происходит со мной вполне серьёзно и окончательно. Что мне кранты, и выпускать меня отсюда точно никто не собирается. Я попробовала вырваться, но не смогла даже нормально пошевелить рукой, настолько крепко была привязана. Всё, что я могла в этой ситуации — это только дрожать и выть со страха. Сердце колотилось в груди, как бешеное, а я начала задыхаться от задушенной истерики, что невероятно веселило моего палача. Я сначала почувствовала капельки на лице и только потом поняла, что плачу. Толстяк подошёл вплотную и слизал с моего лица слёзы с мерзким, мелким хихиканьем. От прикосновения холодного и липкого, как селёдка, языка я потеряла сознание.

Запах нашатыря пробрал до самого мозга, я непроизвольно глубоко вздохнула и открыла глаза. Это всё та же комната, что и в прошлый раз, но сейчас в ней более многолюдно. Или многонелюдно. В том, что напротив меня за деревянным столом собрались такие же нелюди, как и врач, сомнений уже не осталось. Бледная белая кожа лиц и синие языки, которые вывалились за пределы длинных жёлтых клыков, с капающей слюной не могли принадлежать людям…

Их четверо. Врач, ещё один такой же толстый и низкий мужик и два парня лет тридцати. Один из них, вихрастый Юра-мент, живёт в доме напротив нас, а второй — это его приятель. Они иногда вместе пьют пиво на нашей лавке. Друг, не помню его имени, весь в бинтах, а Юра, как всегда, в форме. Он в ней даже в магазин ночью ходит. Я поймала его взгляд, надеясь, что сосед вмешается и спасёт, но в нём нет ни капли жалости, только насмешка. И что-то ещё, что-то страшное, нечеловеческое. Точно так же на меня смотрели и Врач с Толстяком, как на игрушку. А вот раненый, раненый смотрит на меня по-другому. Именно в его взгляде ещё теплится что-то настоящее, человеческое. Я смотрю в ответ и мысленно кричу «Спаси!», но он тут же отводит взгляд, а Врач, про которого я на секунду забыла, ловко вгоняет мне в руку иголку с тонким прозрачным шлангом.

Они рассматривают меня нагло и бесцеремонно, а я наконец вспоминаю, что видела Врача в нашем дворе. Он какой-то родственник Юре. Я опускаю взгляд себе на грудь и вспоминаю, что всё ещё голая. Толстяк медленно наваливается на стол и смотрит на шланг, по которому течёт моя кровь в жёлтый, похожий на медь или золото бокал. Парни тоже подаются вперёд, их глаза становятся чёрными, а ноздри раздуваются, как у зверей во время охоты.

От страха я начинаю задыхаться и, кажется, писаюсь. Теперь к страху добавляется ещё и стыд. И почему-то мне больше стыдно, чем страшно. Страх пульсирует во всём теле, а слёзы мешают дышать, я захожусь в истерике, но тварей это только забавляет. Я бьюсь головой о стол, мечтая потерять сознание, и одновременно боюсь, что больше уже никогда не приду в себя. Я вою, плачу и проклинаю этих уродов, но верёвка во рту не даёт мне даже шанса быть услышанной. Единственное, чего я добиваюсь своим брыканием — вырываю из руки иглу, резко дёрнувшись вбок. За эту маленькую победу Врач награждает меня ударом кулака в живот. И от этого во мне словно что-то ломается, что-то обрывается. Я окончательно понимаю, что спастись мне уже не дано и прекращаю сопротивляться. Слёзы отступают, а на их место приходит полное безразличие. Я перестаю дёргаться и замираю, живя одним моментом, растягивая его до бесконечности. Я стараюсь не думать, что будет через пять минут, прислушиваюсь к телу и ощущаю как жизнь уходит из меня. Вот я чувствую, как по руке разливается онемение, а по лицу катятся слёзы. Вот комната начинает качаться и плывёт перед глазами, а урод снова втыкает мне в руку иглу.

Первую чашку моей крови он несёт Толстяку. Тот пьёт маленькими глотками, наслаждаясь и смакуя. Я смотрю куда-то мимо него, но в голове пульсирует мысль: «Чтоб ты сдох!». Кажется, Толстяк меня слышит и подмигивает в ответ. А может, это просто глюк… После него Врач наливает себе и выпивает залпом, как водку. Потом Юра. Сосед пьёт жадно, фыркая, словно конь. Тогда Толстяк кивает раненому и негромко приказывает: «Ешь!» Парень встаёт из-за стола и развязной походкой идёт ко мне, обходя стороной Юру и Врача. Он смотрит странно, прямо в глаза. И в его взгляде страх.

«Прости!» — слышу я у себя в голове чужие мысли и тут же чувствую на шее его губы.

«Поцелуй. Мой первый поцелуй. А умирать не больно!», — успеваю подумать я и тело скручивает такая боль, которая страшнее всего, что мне довелось испытать за последние несколько часов. И ей отзывается каждая косточка, каждый сустав, каждый вздох рвёт мои лёгкие в клочья. Я кричу в свой кляп, выгибаюсь от дикой, нечеловеческой боли, не в силах вынести эту муку, а мой убийца рычит прямо в ухо, но тут же отлетает к стене от удара мгновенно подбежавшего к нему Толстяка. Оттолкнувшись от стены, парень прыжком возвращается назад и швыряет Толстяка в противоположный угол, как игрушку.

Рык. Страшный, животный рык оглушает меня, и боль отступает. Я вижу со стороны своё растерзанное тело и проваливаюсь в темноту.

Тьма…

Часть 3. Монстр

«Умирать больно. Пора завязывать с этим мерзким делом! — думал, лёжа на кушетке, высокий перебинтованный мужчина. — Дёрнул же меня чёрт сесть перед концертом на диету. От диеты сил как у кролика, того и гляди, кто-нибудь тапком зашибёт!»

Мужчина тяжело вздохнул, и боль отозвалась уколом миллиона игл в его насквозь пробитой груди. Щёлкнув замком, со скрипом открылась дверь, и в палату зашёл плотный и высокий доктор в растянутом, будто наволочка, халате. В его руке был чёрный пакет, который он с брезгливостью протянул раненому.

— Дед, из-за твоих глупостей чуть не случилось непоправимое! — сжав губы, начал он с укором выговаривать, но собеседник его бесцеремонно перебил:

— Внучок! Ты бы шёл, отца чему-нибудь полезному поучил! А я без тебя разберусь.

— Это с тобой сегодня будут разбираться! — зло бросил врач, в то время как Иннокентий вытащил из пакета упаковку крови и положил её на ладонь. — Здесь доза на самую минимальную регенерацию. До решения хозяина я больше не дам тебе ни капли.

— Это для тебя он хозяин! А для меня — просто Тиктак, — с шипением ответил раненый и указал внуку на дверь. — А сейчас вали, у меня обед. Баланда, сэр!

Врач хотел что-то ответить, но наткнулся на острый, будто осиновый кол, презрительный взгляд деда и молча ушёл, не забыв закрыть дверь на ключ.

— Чёрт! Может, разозлить Тиктака, чтобы он дал этому психу ещё один шанс меня прикончить? Тогда я лучше не буду пить эту Витькину бурду. Так слабее. Или выпить, подлечиться и изобразить на суде покорность? А потом тихонько свалить из этого клана на другой конец страны? И что дальше? Жить иль не жить? Дерьмо вопрос! — вслух рассуждал Иннокентий, нарезая круги по комнате, как лев по клетке. Иногда он останавливался у дверей и трогал замок, потом рассерженно плевал в пол и выходил на новый круг. С него давно сползли бинты, обнажая выломанные рёбра и рваные лёгкие с выступившими по краям ран каплями чёрной крови. А на спине зияла сквозная дыра от флага, через которую со свистом вылетал воздух.

До ночи мужчина несколько раз менял своё решение, то собираясь выпить из упаковки принесённую внуком кровь, то убирая пакет с глаз долой. Колеблясь, словно сухой ковыль на ветру, Иннокентий так и просидел в своей темнице до тех пор, пока за ним не зашёл внук.

— Хозяин зовёт тебя на Совет. Там он будет решать твою судьбу, дедуля! — Виктор Иванович просто лучился самодовольством и гордостью, будто бы это именно он сейчас определял, что ждёт Иннокентия. Тот же лишь презрительно хмыкнул и, скривившись, спросил:

— Что мне может предложить твой хозяин, если вампир не может убить вампира? Заставит покинуть городишко? Да и чёрт с ним. И с городом, и с Тиктаком.

Виктор в ответ промолчал, впрочем, не забыв взглядом выказать родственнику своё презрение. Которое было взаимным.

Светлый, отделанный кафелем коридор больничного корпуса, где располагалось хирургическое отделение Виктора Ивановича, закончился огромной бронированной дверью. За ней начались мрачные ступени подвала, где и проходили суды и пиры вампиров. Иннокентий шёл за внуком, вздыхая и поджимая губы в бессильном раздражении.

— Что, дед, предчувствуешь наказание? И поделом! — менторским тоном начал было Виктор Иванович.

— Я, Витюня, грущу, что не могу тебе сейчас шею свернуть, сопляк малолетний! — не остался в долгу Иннокентий. — Тебе и твоему хозяину.

Остаток лестницы и весь подземный коридор спутники прошли молча, думая каждый о своём.

Зал заседаний встретил их мягким белым светом от подвешенных к потолку ламп дневного света. Впрочем, Залом он был только для Тиктака и Виктора Ивановича. Кешка давно звал это помещение Комнатой приёма пищи, а Юрий фамильярно именовал Пыточной.

Справа стоял длинный деревянный стол, вывезенный Кешкой и Виктором ещё до их размолвки из семейного замка в Европе, а справа — операционный, железный. К нему была привязана сегодняшняя еда, худощавая светловолосая девушка лет пятнадцати-шестнадцати. Она была без сознания.

За столом сидели Константин и Юрий. Последний резво вскочил, чтобы поздороваться с приятелем, но тут же смущённо сел обратно под строгим взглядом начальника. Сам Тиктак только холодно кивнул Кешке и бросил сквозь зубы:

— Сначала ужин. А потом разбор полётов. Витя!

Врач резво побежал приводить в чувство девушку, а Иннокентий проковылял на своё место с краю стола. От места во главе он отказался более двух столетий назад.

Нашатырь вернул девушку к жизни, и она начала испуганно озираться по сторонам. Её мысленный крик «Спаси!» немного раздражал, но скорее забавлял. Убийство человека для всех присутствующих давно уже стало не более чем обычной гастрономией. Но в этот раз что-то пошло не так. Когда девушка посмотрела на Иннокентия, старый вампир растерялся и еле сумел отвести взгляд. Он вспомнил её, эту пацанку из Юриного двора. Она привлекала его внимание и раньше, ведь в ней было что-то от Марии, его первой жены. Взгляд, мимика, голос… Что-то неуловимое и вместе с тем настолько яркое, что Кешка сжался и замер, как от удара под дых.

«Чему быть, того не миновать. Не мне тягаться с Костей, не мне!» — подумал он, глядя, как кровь девушки стекает по трубке в бокал, и получил одобрительный кивок Тиктака.

Иголка вошла в вену жертве, и по трубке потекла густая тёмная кровь. Её запах разлился в воздухе, и невероятный голод просто захлестнул присутствующих. Девушка беззвучно закричала и начала барахтаться. Тиктак впился взглядом в её глаза, наслаждаясь страхом жертвы, как дорогим вином. Волны боли и отчаяния, что исходили от неё, раздразнили аппетит вампиров, заставив вытянуться клыки и налиться силой мускулы в ожидании свежей крови. Неожиданно девушка смогла дёрнуться так, что вырвала из вены иголку.

— Витя! — мысленный крик Тиктака ударил по ушам почти на физическом уровне, и Витя тут же утихомирил жертву прямым ударом в живот. Девушка замолчала, а Кешка, пользуясь суетой, успел обдумать своё решение. И оно ему понравилось.

Первый бокал Витя принёс хозяину, подобострастно улыбаясь и заглядывая в глаза. За это второй достался ему самому. Потом Тиктак велел налить Юре, хоть тот и был младше всех по возрасту и по статусу. И только потом кивнул Иннокентию: «Ешь!»

Медленно, тщательно контролируя мысли, чтобы никто не догадался помешать, вампир вышел из-за стола и подошёл к девушке. Её боль не была для него сладкой, как это было всегда с жертвами. Она жгла душу, как жгли ноги угли костра, на котором сгорела Мария. Воспоминания всколыхнули страх и отчаяние, к которым Кешка не был готов.

«Прости!»

Повинуясь непонятному порыву, вампир, прежде чем прокусить шею перепуганной до полусмерти девушки, сначала её поцеловал. Нежно, словно невесту. А потом сделал то, что решил.

Короткий и мощный удар Тиктака в челюсть впечатал Иннокентия в потолок, но упырь тут же вернулся на пол и, не заморачиваясь с приёмами, отбросил врага пинком к противоположной стене. Следующий пинок достался внуку, хоть агрессию он и не проявлял. А вот бросившемуся на подмогу начальству Юре хватило взгляда и покачивания головой. Помощник дежурного предпочёл не вмешиваться.

— Какого чёрта?! — прошипел Тиктак. Иннокентий оттолкнул стол с привязанной пленницей подальше в угол и негромко ответил:

— Такого. Она уже вампир и будет жить. Прими это как данность, Костя.

— Нет! Она ещё человек! Она не успеет! Мы не дадим! — влез в перепалку врач, но осёкся под насмешливым взглядом деда.

— А ты, малыш, сначала меня сдвинь и не лишись рук. Вырву же!

— Юра! Мать твою, — закричал Тиктак на помдежа, — выруби этого старого дурака, и можешь сожрать девчонку целиком!

— Я это… Кстантин Гнадич, старшего товарища того… не смогу ударить.

— Тряпка! — выдохнул Тиктак и бросился вперёд, потом резко упал и попытался схватить Кешку за ноги. Но тот отпрыгнул, а потом несколькими ударами по ушам оглушил противника и отшвырнул на стол.

— Дед! Ты же долго не продержишься на этой крови! Максимум ещё минут пятнадцать, и всё, и амба! — Виктор Иванович нерешительно топтался на месте, слишком хорошо зная, чем грозит излишнее рвение в отношении родственника. Иннокентий бесшабашно засмеялся и плюнул на пол чёрной кровью.

— А мне хватит! Девчонка уже вампир, а там поглядим.

Тиктак витиевато выматерился и кое-как выбрался из-под обломков стола, который разлетелся в щепки от его неудачного приземления. Потом окинул мутным взглядом разгромленный зал и задумчиво протянул:

— Так-так-так… Кеша, бери подругу на руки и иди обратно в палату. Всё равно же туда запрём, пока будем совещаться. А так хоть и мы целее, и ты. А там, глядишь, что-нибудь и придумаем.

Иннокентий кивнул.

— Чёрт с тобой, Костя, согласен. До палаты перемирие, а там как получится.

— Договорились. Но из Совета я тебя исключаю!

— Плевать! — бросил через плечо Кешка, уже отвязывая пленницу от стола. Юрий и Виктор Иванович старались лишний раз не напоминать о своём присутствии, не зная, как себя вести в столь непростой ситуации. Видя их растерянность, Иннокентий криво ухмыльнулся и бережно поднял на руки стонущую пленницу. Потом кивнул Юре и ехидно распорядился:

— Ну, не тупи, веди в кутузку, друг!

Юра растерянно потопал вперёд, а Тиктак пошёл на несколько шагов позади, контролируя каждое движение пленника. Виктор Иванович остался бродить в разгромленном зале, горестно качая головой и бесцельно перекладывая обломки с места на место.

— Курева оставьте! — показательно хамски распорядился Кеша, когда зашёл в подвальную подсобку, оборудованную под камеру. Юра бросил взгляд на шефа, тот благосклонно кивнул, и на убогие нары легли початая пачка сигарет и зажигалка.

— Спасибо! А теперь проваливайте! У меня приёмные часы закончились.

Когда Юра и Тиктак ушли, Иннокентий бережно опустил затихшую девушку на нары, закурил, медленно сполз по стене и внимательно осмотрел помещение. Скорее всего, это было старое овощехранилище, наскоро приспособленное под камеру. Пол и потолок из железобетонных плит не оставляли даже малейшей надежды на подкопы, как и три блочные стены. А вот четвёртая, со входной дверью, была выложена из старого красного кирпича.

— Эй, сосед! Угости сигареткой! — раздалось из вентиляционного отверстия под потолком. Кешка удивлённо встал, подошёл к стене и стал нюхать воздух, раздувая ноздри, как животное.

— Тебе прикурить? — осторожно поинтересовался он и встал на краешек нар. Потом взялся рукой за решётку вентиляции и не напрягаясь вырвал её из стены. Из образовавшегося неглубокого тоннеля на него смотрел Кирилл.

— Ты? — ошеломлённо спросил он у Иннокентия.

— Я. Тебе сигарету прикурить? Или так подать?

— Чёрт, почему ты живой? Я же тебя убил! — Кирилл жадно всматривался в собеседника, отказываясь верить глазам. Он несколько раз зажмурился и потряс головой, но Иннокентий никуда не исчез, а только устало повторил вопрос:

— Сигарету тебе прикуривать или так подать?

— Так… прикури… — пробормотал Кирилл. Иннокентий достал из пачки белый цилиндрик сигареты, чиркнул колёсиком зажигалки и, сделав две глубоких затяжки, протянул её своему убийце.

— Бери. Сказать честно, я тоже удивлён, что ты жив. Обычно Костя с Витей утилизируют таких, как ты, в первые часы. А ты уже пережил своих предшественников в разы!

— Обычно? То есть, тебя убивают не в первый раз? — жадно затягиваясь, спросил Кирилл.

— Не в первый. Как и Костю, твоего следака, и Витю, врача. Мы — вампиры, и окончательно убить нас довольно непросто. Даже вырезанное сердце можно вырастить заново, было бы питание.

— Офигеть.

— Ну да. А тебя, наверное, хотели сожрать потом, на сегодня они девчонку приволокли из парка. Юрка обмолвился, что её поймали аккурат в то время, когда ты меня убивал.

— Юрка? Помощник дежурного?

— Он.

— Офигеть… Чёрт, а ведь я в парке видел какую-то девчушку, явно не в себе. Наверное, её и убили…

— Она ещё жива, но не знаю, надолго ли. Я впрыснул малышке немного своей крови, сделал вампиром. По крайней мере, Костя со товарищи её точно не смогут убить своими руками.

— Почему, Кеша? Тебя же Кешей зовут?

— Зови Иноком. Это сокращённое от Иннокентий. Видишь ли, вампир не может убить вампира. Что это, каприз природы или защитный механизм вида, я не знаю. А вот почему тебя ещё не убили, я, кажется, понял. Ты и будешь нашим палачом. Моим и этой малышки из парка. А потом тебя сожрут. Бинго. Тебя хоть как звали-то?

— Кирилл, — машинально ответил вампиру собеседник и для чего-то добавил: — Петрович.

Потом отвернулся, двумя затяжками докурил сигарету и щелчком отбросил её в противоположную стену своей палаты. Окурок упал в кружку с водой и, зашипев, быстро погас. Кирилл тряхнул головой и посмотрел в тоннель вентиляции на бетонное убранство камеры соседа. Самого соседа он не увидел, потому что Кеша в этот момент поправлял подушку под головой своей сокамерницы.

— Инок! Ты тут? Инок!

— Внимательно, — в тоннеле появилось спокойное лицо вампира.

— Кеш, укуси меня! Ты вампир, девчонка тоже, и я буду. Итого три на три. Ну против следака, врача и этого конвоира.

— Помдежа, — машинально поправил Иннокентий. — Мысль хорошая, но бесполезная. Во-первых, трансформация идёт больше суток, а решение по нам, скорее всего, уже принято. Я когда девчонку кусал, был уверен, что палача им искать долго, и она успеет оклематься. А ты уже тут как тут. Ну и во-вторых, убить вампира может только человек. Если я тебя обращу, они будут неуязвимы. Ты же понимаешь, что нас никто не отпустит живыми? Вот если…

Вампир задумался и почесал кончик носа, потом поднял взгляд к потолку и прищурился на тусклую лампочку, что висела на двух проводах, как провинившийся флибустьер на рее.

— Что если? Что? Ну? — беспокойно оглядываясь на дверь, засуетился Кирилл и натолкнулся на холодный, решительный взгляд Иннокентия.

— Не кипиши, Кир, не кипиши. Дай руку, мне нужна кровь, чтобы стать сильнее. Тогда я смогу от Тиктака отбиться как здрасьте. А ты останешься человеком. Чтобы их убить. Я побеждаю, ты убиваешь. Потом обращу. Не раньше.

— Чёрт, но как же ты один-то с тремя справишься? — перебил Кирилл, но тут же умолк под тяжёлым взглядом бывшей жертвы.

— Нормально я один справлюсь. Сила есть, её важно пробудить. Ты меня тогда уделал потому, что я был очень голоден и жить не сильно хотел. А сытый я с этими щенками справлюсь. Они уже от вседозволенности края не чувствуют! А потом можно и пожить так, как хочется!

Зубы Иннокентия вытянулись и заострились, став полноценными клыками. Кирилл вздохнул и протянул в тоннель руку с пульсирующей под кожей веной, отчего собеседник тут же сглотнул слюну.

— Инок, обрати меня в вампира! Пожалуйста! А ещё скажи, почему ты жить-то так резко захотел?

— Влюбился! — с кривой улыбкой ответил вампир и прокусил тонкую кожу. Дурманящий вкус крови наполнил его рот, и чудовищная, нечеловеческая сила ворвалась в измученное тело, как тайфун врывается на тихое побережье. На щелчок замка обернулся сильный и безжалостный зверь.

Эпилог

Снег медленно кружился в свете фонарей, ложился на землю и превращался в белую простыню зимы, которой она укрывала парковую аллею и высокие, чёрные стволы деревьев. На занесённой скамейке горько плакала симпатичная миниатюрная девушка в белой короткой шубке. Перед её мысленным взором лежала окровавленная пожилая женщина с неестественно заломленными руками и ужасом в глазах. «Мама, мамочка!» — шептала девушка и плакала ещё громче.

— Вам помочь? Что случилось? — обратилась к несчастной прохожая, высокая полная брюнетка средних лет.

— Да, да! Помогите! Пожалуйста! Туда! Туда, быстрее! — затараторила девушка, схватила собеседницу за руку и потащила её вглубь парка.

В это же самое время по соседней аллее прогуливались двое мужчин в дорогих чёрных пальто и вели неспешную беседу.

— Кеш, она стала слишком много убивать. Это создаёт мне… определённые проблемы. Мир уже не тот, что был тридцать лет назад, во времена Тиктака. Теперь так нельзя.

— Решай свои проблемы сам! — засмеялся Иннокентий и похлопал друга по плечу. — Нет, правда, шутки шутками, но ты же теперь глава большого города! Неужели тебе так сложно замять исчезновение двух-трёх десятков людей в год?

— Если она убьёт всех моих избирателей, то какой с меня глава? А вот если конкурентов проредить…

Мужчины понимающе засмеялись, и Иннокентий снова похлопал Кирилла по плечу.

— Проредим, проредим! По секрету сказать, она сейчас ужасно зла из-за того, что мать так быстро умерла, толком не помучившись. Значит, отыграемся на твоих конкурентах!

От третьего тычка в плечо Кирилл ловко увернулся и шутя взял друга в захват. Но в этот же момент почувствовал на шее руки жены Инока.

— Никому не дам мужа в обиду! — засмеялся ему в ухо звонкий голос, и на щеке тут же вспыхнул дружеский поцелуй. — Кеш, Кир! Ужин стынет, шикарнейшая женщина. Пойдёмте уже, я так устала плакать, пока её заманивала!

Тарелка

— Дорогой, я вчера вечером разбила твою тарелку! — неестественно радостным голосом закричала жена, едва только муж открыл глаза.

— Да как же так? Ты что, с ума сошла? Мою тарелку! — муж ошарашенно помотал головой, прогоняя остатки сна.

— Не ругайся, это на счастье! — уверенно заявила жена. — Это старинная примета, так ещё моя прабабушка говорила! Вот у неё, кстати, был случай…

— Да на какое на счастье?! — путаясь в тапках и ногах, супруг кое-как вскочил с кровати, запахнулся в свой любимый халат и принялся рассерженно ходить по комнате, отчаянно жестикулируя. Но жена на это старалась не обращать внимания.

— Вот когда она разбила…

— Да при чём тут она?! — едва не задевая поднятыми вверх руками люстру, закричал ещё громче муж. — Если я год назад твою немного ободрал, то я идиот косорукий, не ценю тебя, то, что тебе дорого, и вообще виноват во всех катастрофах планетарного масштаба! А если ты мою раздолбала, так это сразу на счастье?

— Ты не понимаешь, — упёрла руки в бока и для лучшей устойчивости поставила ноги на ширину плеч супруга, — я ведь сама могла пораниться! Да и сделала я это нечаянно, просто после работы в баре с девчонками немного перебрала… И вообще, я девочка, мне можно!

— Девочка? Да ты же старше меня!

— Ах, ты меня теперь ещё и возрастом упрекать будешь? То какой-то старой тарелкой попрекаешь, то возрастом! А что будет завтра? Ты что, совсем меня не любишь? — жена заплакала горячими слезами, упала на диван и закрыла лицо ушами. Муж озадаченно посмотрел на неё, тяжело вздохнул и сел на край дивана.

— Ну что ты такое говоришь? Я тебя люблю и не хочу ничем попрекать. Не хотел. Прости, оно само вырвалось. Ну разбила и разбила. Знаешь, по правде сказать, она мне самому уже порядком надоела. Ничего страшного, купим новую, делов-то. Главное, что ты при этом не пострадала.

Жена резко перестала плакать, села и порывисто обняла мужа.

— Ты у меня такой хороший, такой чуткий! А пойдём сегодня к соседям в гости, посидим, поговорим. Ну как раньше, когда мы с ними почти каждый вечер что-нибудь отмечали.

— А зачем это нам идти к соседям? — моментально насторожился муж.

— Ну тарелку-то твою я разбила об их дом… Ну и наговорила им лишнего… Обещала что днём ты придёшь и уши им открутишь… А они обещали тебя дождаться…

Муж закрыл глаза ушами и глухо, протяжно завыл во все свои три глотки.

Яркий меркурианский рассвет освещал обломки разбитой летающей тарелки на площадке перед соседским домом…

Река

Тихо журчит река, одна из самых длинных и красивых в России — матушка Обь. Ближе к подтопленным рекой до середины тополям иногда выпрыгивает серебристый карась и, блеснув на солнце чешуёй, как сказочный витязь кольчугой, вновь уходит в тёмную, зелёную от донной травы воду. Изредка прохладный речной ветерок отгоняет густую, словно каша, полуденную жару и тотчас убегает, не в силах побороть её окончательно.

Солнце отражается от нагретой реки, что ближе к середине становится из зелёной ярко-белой и даже до боли в глазах серебристой. Его шкодливые лучики разбегаются по огромному песчаному берегу, отражаясь от мокрой речной гальки, и теряются в прибрежной траве.

Лениво шелестит зелёными кудрями берёза, протянув узловатые корни, словно стариковские морщинистые пальцы, к самой воде. Приваленный к её стволу, умолк, спрятавшись в тень, двухколёсный мотоцикл Иж.

А рядом с ним расположилась небольшая и не очень шумная компания из трёх подростков. Загорелые нескладные тела, местами облепленные песком, короткие ёжики волос и едва начавшая свой победный путь щетина на щеках. Наполовину выпитая полторашка холодного, до капель влаги на боках, пива прислонилась к так и не открытой из-за жары пачке кириешек. Дружеские подначки и беззаботный смех ломающихся голосов тонут в голубом сибирском небе, которое вопреки всему не отражается в реке, а само отражает Обь в своих бездонных чертогах. Тихо бьётся в берег вода, стирая следы босых ног с песка и следы детской дружбы из молодых открытых душ вчерашних девятиклассников.

В этой зарисовке нет сюжета, нет сути и глубокого смысла. В ней есть я, два моих друга детства и наше последнее общее лето, когда каждый уже шёл к своей цели, но дорога была ещё одна на троих.

Через годы в паре километров от этого места я едва не утону на собственной свадьбе. Трезвый, но глупо самонадеянный.

Ещё через какое-то время этот пляж станет прообразом берега реки из моего рассказа «Заводь».

Мотоцикл уйдёт от меня к другому хозяину и утратит лоск любимого коня.

А дружбу смоет обская волна и разобьёт взрослая жизнь, чтобы осколки тех дней всегда хранились в нашей памяти, как напоминание о том лете, когда всё было на троих.

Рассказ о душе

Иногда самые простые и неважные вещи становятся причинами событий глобальных и серьёзных. А иногда и самые безнадёжные ситуации разрешаются чудесным образом. Но только иногда.

Раннее пятничное утро скреблось в стеклопакет окна предрассветной серостью, за которой ещё угадывалась белая шуба не сдавшейся зимы, но уже явственно проступала лёгкая ветровка весны с её первыми карманами оттепелей.

Игорь Юрьев сонно посмотрел в телефоне дату и время, сравнил их с пейзажем за окном и глубоко зевнул, плохо соображая, куда делся берег реки, на котором он только что рыбачил со своими друзьями детства, и откуда взялось двадцать пятое марта.

Мишка, Колька, Ник — все только что были рядом. И оттого пока не разогнавшееся сознание упорно отказывалось принимать, что это был хоть и яркий, но всего лишь сон. В глазах ещё рябила река, а в ушах звенели отголоски дружеского трёпа.

Игорь надел трико на босу душу и, слегка спотыкаясь об воспоминания, побрёл в ванную комнату.

Из зеркала на него щурился полноватый белобрысый мужчина в самом расцвете кустистой небритости лица.

«Надо бы вечером не забыть бритвой чуток пошкрябаться.» — подумал Игорь, открывая кран и переключая его на душ. Холодная, ещё не пробежавшая в трубах вода тонкой струёй брызнула из давно лопнувшего шланга ему на грудь. Мужчина чертыхнулся и переключил воду с душа обратно на кран.

— Блин, и шланг надо поменять! Достал уже! — вслух пробормотал Игорь и начал умываться из ладоней, со скрипом возвращаясь к реальности.

— Достал, очень достал! — согласилась с ним из коридора супруга Вика. — Уже две недели как достал. И до этого неделю просто напрягал.

— Не ной! Не твоего ума дело! Будет время — поменяю. Или вызову специально обученного человека, дам денег, и он всё сделает. А сейчас не ной и не лезь в душу! Там и так погано! — к Игорю вернулось привычное раздражение на бытовые хотелки супруги. К его несчастью, ей вечно мешали брошенные у дверей ботинки, текущие краны и негорящие лампочки. Но, к его же счастью, после грубых ответов Вика обижалась и отставала с подобными глупостями надолго. Чем Игорь и не приминул воспользоваться.

Жена тяжело вздохнула и ушла на кухню готовить Игорю завтрак. Сама она работала рядом с домом и уходила на производство через час после мужа.

Рабочий день Игоря тянулся медленно и нудно, а часовая стрелка ползла к заветной шестёрке так небыстро, словно бы делала это против своей воли. Перекуры сменяли друг друга, и утро растворилось в них, как клин журавлей в осеннем небе. Около пяти часов вечера, когда усталость от безделья уже достигла предела сил, телефон Игоря разразился мелодией имперского марша.

— Юрец! — радостно затараторил в трубке Никита, друг и коллега по интересам ещё со времён школы, — Юрец! Ты помнишь, что сегодня пятница и наши играют на выезде? Надо парней поддержать, надо! Короче, Мишка уже заказал столик, ответ за тобой!

Игорь вспомнил огромный экран в ставшем уже почти родным баре, вкус холодного пива, и сглотнул появившуюся во рту слюну.

— Никонь, буду, без бэ!

Час до шести вечера пролетел в предвкушении. А ночь и вовсе промелькнула, как одинокий полустанок в окне спешащего поезда. Но вот состав ночных посиделок встал в тупик утра, и Игорь вышел в субботнюю реальность. Которая ему стабильно не нравилась последние несколько лет.

Мужчина с трудом осознал себя сидящим на кухне с полторашкой холодного лимонада, что специально для него с вечера покупала Вика. Напротив молча, с нескрываемой неприязнью сидела жена.

— Да, подлец, грешен! — на остатках ночного хмеля Игорь попытался напустить на себя залихватский вид, но собственный голос показался ему самому жалким и писклявым.

— Мама твоя звонила, — без предисловия начала женщина, словно бы продолжая прерванный разговор. Впрочем, это могло так и быть. — Мы сегодня к ним в гости обещали приехать. Примерно три часа назад.

Мутный взгляд Игоря кое-как сфокусировался на циферблате настенных часов, что показывали полдень.

— Не ной! Без твоего нытья на душе погано! — рявкнул на Вику Игорь, чтобы она быстрее обиделась и подарила ему несколько часов тишины. Так всё и случилось. Нет, Игорь понимал, что не прав, и даже готов был извиниться, но потом. Очень потом. А сейчас ему были нужны тишина и покой. Вскоре хлопнула входная дверь, и Игорь поморщился, как от хорошей оплеухи.

«Ну психанула… ну ушла к подругам. Но чего так дверью-то бить? Дура…» — сил говорить вслух у Игоря не нашлось.

Через полчаса, немного придя в себя, мужчина поплёлся в ванную.

На душе стоял новый шланг.

— Нифига себе! — пробормотал он, оторопело пялясь на новую часть водопровода. — Пьяный, пьяный, а руки-то дело знают! Офигеть! — матом Игорь не ругался давно, с тех пор, как мать хлестнула его крапивой по губам за непечатную тираду в адрес соседской собаки. Собак он не любил с тех же пор.

Холодная вода лилась на голову с рёвом Ниагарского водопада и, казалось, сразу же впитывалась в кожу и волосы. Воспоминания, словно бы отмокнув, стали лениво всплывать перед мысленным взором Игоря, но чёткой и последовательной картинки всё ещё не получалось. Были куски посиделок в баре, разбитные девчонки за соседним столом, которым Игорь со смехом объяснял, что он Юрец, потому что Юрьев. Была чья-то чужая квартира. И всё. Больше в памяти не сохранилось ничего.

На кухне снова загремел имперский марш. В этот раз звонил Мишка.

Воскресное утро двадцать седьмого марта наступило ещё позже, около трёх часов пополудни.

Сердце отплясывало цыганочку, притом, кажется с выходом, а в глазах, по ощущениям Юрьева, открылся песчаный карьер. Игорь провёл рукой вдоль кровати, но заветной бутылки с лимонадом или водой на месте не оказалось.

— Вика-а-а… — прошипел он и с трудом разлепил глаза. Жена, одетая в любимое зелёное пальто, подошла почти сразу. Поставила у кровати раздувшуюся спортивную сумку и грустно посмотрела на развалины мужа.

— Теперь сам, Игорюша, теперь сам. Я ухожу.

Игорь поднял на неё тяжёлый взгляд, кое-как сфокусировался и простонал в ответ:

— Как вернёшься, пива купи. Погано мне. Душа горит!

— Ты не понял, я от тебя ухожу. Навсегда.

Игорь пытался осмыслить услышанное, а Вика решила, что он ей не поверил, и принялась объяснять:

— Ты с друзьями проводишь больше времени, чем со мной. С ними ты приветливый, а меня постоянно затыкаешь, если чем-то недоволен. Знаешь, Игорь, я не смогла любить только тебя, себя я тоже люблю. Ты за душ на меня наорал, я тогда и задумалась, что меня тут держит? Ну и сантехника вызвала после твоих слов. А пришёл Витя Иванов, мой одноклассник. Он и душ починил, и лампочку на кухне заменил, и шкаф в коридоре отремонтировал. Мы с ним потом два вечера в парке гуляли, о жизни разговаривали. И я решилась — я ухожу к нему.

— А я? — тихо спросил Игорь, глядя на кулон почти бывшей жены. Он хотел ей сказать, что украшение перевернулось и его надо поправить, но понимал, как глупо это будет выглядеть со стороны. И оттого сдерживался, но думал только о кулоне.

— А у тебя есть Никита и Миша, — вздохнула Вика, — жалко только, у них тебя нет. Иначе бы они наконец-то починили нашу Тойоту, что стоит у них на сервисе уже третий месяц.

Юрьев облизнул пересохшие губы и пожал плечами:

— Им некогда.

Юрьева грустно рассмеялась:

— Как и тебе было некогда поменять шланг на душе? Сам-то веришь? Ладно, прости, если сможешь. И не пытайся вернуть всё как было.

Вика встала, взяла сумку и, слегка хромая, пошла к двери. Игорь подавленно смотрел ей вслед, вспоминая, что когда-то именно эта хромота и заставила его обратить внимание на девчонку с параллельного потока.

Щёлкнул дверной замок, словно выстрел стартового пистолета, давая отсчёт новой, холостой жизни Игоря Юрьева. И тут мужчину будто прорвало.

— Уходишь? К сантехнику? От… меня? Ну и вали! Чёрт с тобой! Душ он сделал! Да я их десять могу сделать! Сто! Двести! Могу… Ишь, говорит он! Я тоже могу! Я ещё как могу говорить! Наверное…

Игорь вскочил на ноги, забыв про похмелье, и с силой пнул журнальный столик. Пульт и телефон разлетелись в разные стороны, а боль в ноге подогрела злость, придала сил и всколыхнула в душе вязкую чёрную муть.

— Вернуть всё как было? Я сейчас сам всё верну, как было! Ох, я верну!

Игорь бросился в сторону двери, но резко остановился около старинного двухметрового зеркала, что принёс с блошиного рынка несколько лет назад. Посмотрелся в него и закричал на собственное отражение:

— Чёртов дурак! Ведь знал, что дичь творю, но продолжал! Дебил! И что теперь делать? Сам ведь всё испортил, сам! Урод… И как теперь вернуть её и всё, что как было, если не будет уже как было?

Юрьев зажмурил глаза и потряс головой, но так до конца и не понял свою последнюю фразу. Тогда, повинуясь странному порыву, он вдруг выбросил вперёд кулак, метя своему отражению в солнечное сплетение. От удара зеркало лопнуло, но не на мелкие куски, а на две огромные части. Верхняя его часть выскользнула из рамы так легко, будто бы не весила совсем ничего. Блеснув в солнечных лучах, оно рухнуло Игорю на голову с такой чудовищной силой, что мужчина плашмя упал на пол и медленно, словно проваливаясь в сон, потерял сознание. Последняя мысль в его затухающем сознании была про кулон Виктории. Игорю стало стыдно, что он так и не попросил жену поправить перевернувшееся украшение.

Раннее пятничное утро разливалось в окне, окрашивая белую шубу ещё не сдавшейся зимы сочными мазками первых рассветных лучей. То там, то тут сквозь прошлогодний блёклый плащ осенней пожухлой травы явственно проступала лёгкая ветровка весны с её карманами оттепелей и мелодиями капелей.

Игорь Юрьев сонно посмотрел в телефоне дату и время, сравнил их с пейзажем за окном и глубоко зевнул, плохо соображая, куда делся воскресный полдень и почему в спальне разбросаны вещи жены. Но на телефоне светилась пятница, двадцать пятое марта. На кухне шумел чайник, а значит, Вика уже готовила ему завтрак. И ни к какому Вите Иванову она не ушла.

Игорь надел трико на босу душу и, спотыкаясь об воспоминания, побрёл в ванную комнату.

Из зеркала на него смотрел во все глаза полноватый белобрысый мужчина в самом расцвете кустистой небритости лица. Игорь заранее переключил душ на кран и умылся ледяной водой. Но ничего не изменилось.

— Блин, я, кажется, схожу с ума. Или уже сошёл, — вслух пробормотал Игорь и посмотрел в зеркало. У него за спиной стояла Вика.

— Игорюнь, достал меня этот душ, очень достал! — женщина кивнула на лопнувший шланг. — Давай уже хоть сантехника вызовем, пусть поменяет. Ну сил уже никаких нет!

— Нет! — закричал на неё муж и сам испугался своего крика. — Не надо сантехника. Я сегодня поменяю его сам. И лампочку. Тоже поменяю.

Вика с сомнением посмотрела на мужа, но ничего не сказала и ушла досыпать свой законный час.

Игорь позавтракал, оделся и вышел на улицу. Уличный шум обрушился на него прямо у подъезда, сбил с толку и закружил голову, не давая сосредоточиться. Мысли путались, цеплялись одна за другую и убегали вдаль, так и оставаясь непонятыми. Сон? Галлюцинация? Шизофрения или День сурка? Не найдя однозначного ответа, мужчина закрыл глаза и прислонился к стене. Но почти сразу какой-то неравнодушный прохожий подошёл к нему и похлопал по плечу.

— Мужик! Ты чего? Ты бухой, что ли? Или нарик?

Юрьев открыл глаза и улыбнулся бдительному незнакомцу:

— Всё хорошо, братуха, всё хорошо. Решил вот сейчас на работу не идти, отдохнуть, по дому чуток покипишить. Ну и кайфую от этого. Душа как будто на место встала! И тепло ей так, уютно. Душе, то есть!

Прохожий засмеялся и одобрительно мотнул головой:

— Ну ты даёшь! Ну учудил! А я смотрю, может, хреново тебе. Дай, думаю, помогу.

— Спасибо, но мне сейчас не просто хорошо, мне сейчас отлично!

Так и закончился этот рассказ. Хотя он скорее не о душе, а о душе.

Ведьма

В одном небольшом городке, в старом доме жила самая обычная ведьма. Не злая и не страшная, просто ведьма. У неё не было горба и крючковатого носа, не было спутанных волос и бородавок. Словом, ничего из того, что в любой сказке делает образ ведьмы ужасным. Нет, на фею она тоже никак не тянула, ни красотой, ни внутренним светом. Она была обычной ведьмой, и это знали все.

Жила колдунья почти уединённо, насколько к этому располагала квартира на третьем этаже старого, ещё хрущёвской постройки дома.

Кот у неё, как и положено, был почти чёрный. Точнее, дымчатый. За это и звался Дымка. Пушистый зверь соответствовал званию ведьминого кота и олицетворял собой мрак преисподней для каждого встречного, кому нагло переходил дорогу. В том смысле, что глядел на прохожих из окна. И хоть с третьего этажа Дымку не было видно совсем, но все знали, что именно он собой олицетворяет.

Машину ведьмы весь двор за глаза называл катафалком. А как ещё называть огромный чёрный автомобиль с наглухо заклеенными стёклами? Правда, заклеены были только два задних стекла, да и тёмные бока малютки фита беззастенчиво отливали на солнце зелёным цветом, но это уже были мелочи, никак не влияющие на общую картину. Картину торжества злокозненной ведьмы.

И оттого боролись с ней соседи, как могли!

Инна Ильинична из квартиры напротив, выгуливая по утрам домашнего любимца ротвейлера Рекса, всегда с удовольствием подводила его к колёсам катафалка, для справления собачьих нужд, великой и малой.

Мария Леонидовна с четвёртого этажа почитала за счастье выдернуть из почтового ящика ведьмы газету и бросить её на пол. Ради этого женщине приходилось вставать на полчаса раньше, а ведь это так не просто в её годы!

А Иван Егорович, бывший старший по подъезду, что так и не смирился со своей отставкой, считал священным долгом укротить могущество ведьмы, украдкой плюнув ей на дверь.

После чего мстители собирались во дворе многоэтажки на старой деревянной лавочке, как и они сами, родом ещё из СССР, и по-стариковски вспоминали молодость. Комсомол, институты, а потом и партию. Годы, когда с экранов телевизора не лилось столько чернухи, а газеты публиковали репортажи с полей и портреты передовиков производства. Годы победившего материализма без лженаук и мракобесия, когда каждый из них внёс свой посильный вклад в становления человека труда.

А ровно в восемь тридцать из подъезда выходила ведьма.

— Доброе утро, соседи! — с улыбкой приветствовала она дворовых инквизиторов и садилась в свой катафалк, чтобы успеть к девяти… А никто, собственно, и не знал, куда каждое утро, пять дней в неделю, в одно и тоже время едет ведьма! Мстители громко кричали ей в ответ: «Здравствуй, Машенька!» — и уже еле слышно добавляли сквозь зубы: — «Ведьма чёртова!»

После чего разговор неизменно сводился к тому, как тяжело жить, имея под боком такую паскудную соседку.

Упырь

Дед Николаич был глубоко несчастным человеком. Да и то верно: шутка ли, дожить до преклонных шестидесяти лет и столкнуться со стеной непонимания со стороны родных и близких?

Возьмём для примера его обычный и чуть-чуть усреднённый день. Ну, хотя бы, до обеда.

С утра он еле шаркал в уборную и ванную, а потом, едва переставляя ноги, сразу плёлся на кухню за завтраком. Но жена уже давно отказала Николаичу во всяческом уважении и как могла демонстрировала это ему. То суп нальёт, а ложку рядом не положит. То перец на стол не выставит, а приятного аппетита уже скажет. А то, стыдно сказать, хлеб порежет крупно!

Николаич, человек по натуре мягкий и не скандальный, как он всегда и всем объяснял перед нотацией, сразу же ставил супруге это на вид.

Вздохнёт укоризненно раз пять, минуты три посмотрит грозно, да и велит сесть напротив себя. И громко, чётко и внятно, да повторяя каждую мысль по два три раза, любя укажет ей на оплошности, попеняет на отсутствие уважения, а заодно и напомнит про вчера. Ведь тогда чай заваривался не три минуты, а четыре. И стал оттого крепким и горьким. А ведь ей прекрасно известно что он, Александр Николаевич, такой чай не любит. И не надо вздыхать. И спорить не надо. И уходить, тем более! Кто старый дурак? Сама-то, между прочим, почти на полтора года старше!

И пока супруга пререкалась с Николаичем, он всем своим оскорблённым естеством чувствовал, что вредная женщина ещё считается с его мнением. А значит признает главенство в доме.

Пока жена пила чай, мыла посуду и как-либо ещё гасила недовольство, наш герой брёл к телефону и звонил сыну. Но Игорь, отлично зная что отец любой разговор сведёт к тому, что сын единственный наследник шикарной однушки всего в сорока минутах ходьбы от метро, если дворами, и оттого должен засунуть гордость подальше и чаще приезжать в гости, как правило, не брал трубку. И этим безразличием ужасно ранил отца.

Тогда Николаич звонил жене сына и высказывал всё это ей. Но невестка лишь множила несчастья старика, и отбрёхивалась от него то одним, а то другим. Как будто в её пустой жизни могло быть что-то более важное, чем общение с престарелым родственником. На замечания старика, что работа никуда не денется, а она, сопля зелёная, могла бы быть и повежливее, невестка всегда начинала всхлипывать и бросала трубку.

А Николаич чувствовал обязательную программу выполненной и бодрым шагом отбывал на улицу, мир посмотреть, да дым попускать. Там с соседом, отставным военным, они до обеда спорили обо всём на свете. От политики, до лженаук типо психологии и тому подобного.

Ну какие, скажите на милость, энергетические вампиры? Глупость это и чушь несусветная, в которую верят только ленивые домохозяйки, которым целыми днями заняться нечем, да пустоголовые солдафоны!

Домой Николаич всегда шёл напевая.

Герой

Живёт где-то на свете один Человек. Живёт как все: на работу ходит, старшим место в автобусе уступает, а вечерами пьёт пиво, ходит в интернет да телевизор смотрит. Власть то ругает, а то хвалит, в зависимости от настроения и мнения других комментаторов.

А ещё мечтает, ведь у каждого человека есть мечта! Кто-то мечтает о высоком, а кто-то о бытовом, кто-то хочет купить машину, а кто-то её продать. Кто-то мечтает достать звезду с неба, а кто-то стать звездой на земле. И лишь единицы всю жизнь мечтают стать настоящими героями. Ведь все знают, что у героев отважное сердце, несчастная любовь, чистая совесть и героические слова на все времена. А иногда ещё и плавки поверх трико. Но мало кто знает, что герой ещё и обязан быть всегда готов совершить подвиг, носить геройскую одежду и уметь красиво уходить с места преступ… подвига!

Вот именно таким героем и хочет стать Человек. Он даже плащ тайком прикупил, чтобы щеголять в нём, когда сбудется мечта. И свитер чёрный в обтяжку, и с трико отпорол белые полосы по бокам. Но мечта, словно насмехаясь над ним, всё не спешит сбываться.

Выходит Человек вечером на улицу, закуривает сигарету без фильтра и смотрит в сгущающиеся сумерки сквозь шумящие на ветру листья берёзы. Улетает дым свинцовыми колечками вверх и растворяется, будто бы не было его вовсе.

«Эх, даже дым вверх стремится, — думает Человек, стряхивая в зелёную траву серый невесомый пепел, — стремится и взлетает. Так почему же я не могу взлететь на вершину славы? Вот бы сейчас вышел сосед и ногу сломал! А я бы его донёс на руках до больницы и враз стал героем! И люди бы меня помнили и очень-очень уважали!»

И тут же, словно насмешка судьбы или мечты, на крыльцо выходит сосед. Как и положено соседу, в майке и в трико с пузырями на коленях. Достает сигарету из кармана, смотрит на неё, вздыхает и идёт через дорогу, к Человеку.

— Дай-ка, — говорит, — сосед, сигаретку, а то я свою в кармане сломал, пока обувался!

А Человек ему в ответ:

— Лучше бы ты, сосед, ногу сломал! Или шею! Это бы меня прямо порадовало!

И уходит сосед без сигареты, бормоча себе под нос что-то про близкое знакомство с матушкой Человека.

Или идёт Человек с работы, а навстречу соседка сумку тяжёлую домой тащит.

— Помоги донести, по-соседски, а? Сделай доброе дело!

Смотрит на неё Человек ласково, как на неразумное дитя, и поясняет:

— Да какое же это доброе дело, соседка! Вот если бы тебя убивали посреди улицы или насиловали... да, насиловали! Тут бы да, тут бы я помог!

И идёт Человек дальше домой, расстроенный, что опять не довелось стать героем, а соседка бежит впереди него, закинув тяжёлую сумку за спину, и только слышатся обрывки её слов:

— …сёл, …диот, …рачок!

И снова тлеет под берёзой сигарета, и снова уносит ветер облачка дыма, а вместе с ним и дни жизни несостоявшегося героя, последнего романтика и добряка.

Оборотень

У каждого человека есть мечта. Да-да, у каждого. Просто у кого-то она явная, а у кого-то нет. И живёт человек, и не знает, что у него есть своя собственная мечта. Встречает рассветы и провожает закаты, создаёт семью и строит карьеру, читает книги и смотрит телевизор. А потом бац! И, допустим, покупает мотоцикл. Потому что вдруг осознаёт, что именно об этом и мечтал с самого детства. Что неспроста всегда провожал взглядом этих сияющих рычащих красавцев на двух огромных колёсах, а кожаная куртка ему всегда казалась красивее любого пиджака.

А кто-то, наоборот, с детства хранит свою мечту и всю жизнь идёт к ней, как Остап Бендер к Рио-де-Жанейро. Но Рио-де-Жанейро хотя бы существует, а как быть, если ты всю жизнь мечтаешь встретить оборотня? Да-да, самого настоящего оборотня!

Именно об этом и мечтал всегда Максим Павлович Северин. Ему виделся огромный человекообразный зверь, похожий на волка, а может, и на медведя, но обязательно с окровавленной мордой и с длинной седой шерстью. Неизвестно, в какой момент родилась мечта, но сколько Максим Павлович себя помнил, столько и мечтал о встрече с оборотнем. Всё менялось в его жизни, но только не мечта! Он сначала рос, потом взрослел, потом мужал и вот теперь собирался начать стареть, хоть и вовсе не представлял себя стариком. И даже наоборот, словно протестуя против возрастных изменений, он держался за свою детскую мечту, как за спасительную соломинку.

Сядет, бывало, и начинает мечтать, как встретится наконец-то с оборотнем и как с ним подружится. А в том, что подружится, Максим не сомневался ни секунды. Ведь человек он явно не глупый, даже умный. Ну а оборотень, он и вовсе должен быть мудрым, почти как дракон. То есть, как ни крути, а собеседниками они были бы достойными и друг другу интересными, ну а там и до настоящей мужской дружбы недалеко. И ведь понимал Максим Павлович всю абсурдность мечты, понимал, что столь навязчивое желание может привести его в комнату с мягкими стенами. Всё понимал, а поделать с собой ничего не мог.

В самый разгар рабочего дня выпадет из реальности на час и сидит, представляет себе, как было бы хорошо однажды встретить вервольфа и расспросить его о том, что же представляет собой наш мир на самом деле. Как много можно было бы узнать о мире сверхъестественного, да даже просто поболтать о жизни с таким-то собеседником!

Или, например, на начальника пожаловаться, а потом вдвоём поставить того на место, да так, чтобы за все годы обид разом отыграться! А уж если бы оборотень поделился с Максимом своими магическими способностями! Ух и развернулся бы Северин, сам став оборотнем! Но только замечтается Максим Павлович, как начальник уже тут как тут.

— Прекрати, — говорит, — Северин, ворон ловить! Ты на работе, а не на пляже, чтоб так улыбаться, когда план горит!

И бледнеет Максим Павлович, и бормочет еле слышно, чтобы голосом дрожь от обиды не выдать:

— Да, Евгений Сергеевич, я на работе. Извините, Евгений Сергеевич, виноват. Да, Евгений Сергеевич, больше не повторится, я сейчас, сейчас же...

Посмотрит на него начальник укоризненно, покачает головой и уйдёт. А у Максима Павловича от обиды уши горят, как у школьника! И так грустно ему становится, что хоть волком вой! И он, может быть, взвыл бы, да так, чтобы на голос откликнулся наконец далекий и всё ещё незнакомый друг, и поделился своим даром, но и здесь обстоятельства не оставляют Северину ни единого шанса! Только он задумается о несправедливости жизни, как тут же к нему кто-нибудь из младших по должности идёт. «А это как, Максим Павлович? А это? А тут у нас затык, а тут у нас тупик!» И не может им отказать Северин, чтобы снова не выслушивать от Евгения Сергеевича упрёки...

— Давай, — говорит, — убогий, рассказывай, что опять натворили с дружками-имбецилами! Да не части ты, дурья башка, мне же ещё твои слова надо с дураковского на русский переводить! Что ты предположил? Что сделал? Что-что? Ну и каким местом ты до этого додумался, ведь явно не башкой! Ох, и наказала же меня жизнь идиотами-подчинёнными!

А вечером садится Максим Павлович в старое уютное кресло, открывает на закладке любимую книгу про оборотней и читает, читает её... А потом захлопывает в сердцах, бросает на диван и говорит неизвестно кому:

— Ну вот почему, почему оборотней нет в реальной жизни? Почему?...

А может быть, Максим Павлович просто не туда смотрит?

Ловушка

Тихо шуршат под ногами опавшая листва и пожухшая, высохшая на корню трава. Лёгкие порывы тёплого ласкового ветра нежно гладят лицо, будто кошачьими лапками, и чуть треплют мой жёсткий ёжик на голове. Я украдкой бросаю взгляд на жену. С её волосами ветер играет сильнее, да оно и понятно: чёрные локоны моей любимой свисают гораздо ниже спины. Длинные и роскошные, они разлетаются от каждого порыва, как крылья, взмывают вверх и опускаются вниз, словно мантия.

Её вечная спутница, глубокая складка на лбу, исчезла и теперь еле угадывается, как и паутинка мелких морщинок вокруг глаз, что легла на лицо жены в тот роковой день. Счастье, которым она сейчас просто лучится, вытравило все признаки возраста и вновь вернуло мне ту весёлую девчонку, с которой я познакомился давным-давно на сельской ярмарке. Тогда тоже была осень, но более яркая и тёплая, и ещё, помню, пахло барбекю, пивом и выпечкой…

Из воспоминаний меня выдёргивает смех дочери, которую мы с женой держим за руки. Она ловко перепрыгивает с холмика на холмик, ворошит ногами траву. Иногда дочь останавливается и собирает в ладошки жёлтые листья. Когда какой-нибудь из них рвётся, ребёнок потешно надувает губы и рассерженно топает маленькой ножкой. На вид ей от силы лет пять, хотя на самом деле уже больше.

Вдалеке шумит посёлок, и иногда малышка останавливается и прислушивается к этим странным для неё звукам, но потом продолжает прогулку, с детской непосредственностью радуясь любой мелочи, от красивого облака и до пасущихся в стороне деревенских лошадей.

Я запускаю пальцы в её чёрные, как у матери, волосы и любуюсь на их блеск, который мне дороже любого золота. Дочь выдёргивает ладошки из наших рук и со смехом начинает убегать. Я принимаю игру и бросаюсь за ней, перепрыгивая через холмики могил, сгнившие кресты и завалившиеся памятники со ржавыми пятиконечными звёздами. Таких здесь очень много, едва не четверть всего кладбища. Вскоре после той войны погост и закрыли, а мертвецов стали хоронить на другом конце села. Для меня это и хорошо, и плохо. Хорошо, потому что тут редко бывают посторонние, а плохо, потому что кладбище приходит в запустение.

Я стараюсь бежать не быстро, но дочь видит, что отец уже почти догнал, и с визгом забегает от меня в ржавую оградку. С грохотом захлопывает некогда белую дверку и тотчас прячет лицо в ладошки. Я подыгрываю и начинаю её искать, в упор не замечая. Этот маленький обман приводит ребёнка в восторг, и дочь снова заливисто смеётся, подглядывая за мной в щель между пальцами.

Тихо подходит жена, наблюдая за нашей игрой, но не вмешиваясь в неё. Я замираю и с деланным равнодушием начинаю рассматривать ветку клёна, на которой раскинул свою сеть крупный паук. Мы все давно в такой же сети, кто-то ещё тайно, а кто-то уже и явно. Впрочем, у каждого из вас тоже своя сеть.

Дочь со смехом выбегает ко мне из оградки, я подхватываю её на руки и крепко прижимаю к себе.

Моё.

Неожиданно малышка поворачивается к могиле и звонко кричит: — Йоська дурак!

Жена тут же шикает на неё:

— Так нельзя! Извинись!

Но дочь надувает губы и молчит. Она всегда молчит, если не согласна. Я вместе с ней подхожу к могиле и смотрю на выцветшее фото. На нём молодой кудрявый парень примерно двадцати-тридцати лет. Вычитаю из даты смерти дату рождения и получаю жизнь. Тридцать два года. Хотя фото могло быть сделано и раньше. Иосиф… абсолютно не типичное имя для этой местности. Что же занесло тебя, парнишка, сюда около века назад? Почему я тебя не помню? И как вышло, что фотография до сих пор целая? — эти мысли проносятся у меня в голове за минуту.

— Прости нас, Иосиф! Ребёнка за глупость, а нас за её воспитание! — говорю я фотографии и наклоняюсь, чтобы прикрыть дверку оградки.

— Пап, он сказал, что здесь и родился! — обиженно бурчит дочка, хватаясь за мой воротник, чтобы не упасть. Я рассерженно хлопаю дверкой и поворачиваюсь к новоявленному медиуму. Между нашими лицами от силы десять сантиметров, и я едва не проваливаюсь в её бархатный обволакивающий взгляд. Странно, раньше у неё не было таких талантов.

— Сударыня! Соблаговоли немедленно извиниться перед умершим и впредь не допускать подобных высказываний. Это отвратительно!

Дочь снова надувает губы и молчит. Но, в конце концов, здравый смысл побеждает, и она всё же делает то, что я требую. Потому что знает, что такое нарочито вежливое обращение несёт определённую опасность для её попы.

Жена не вмешивается, но скорее всего, она сейчас недовольна нами обоими. Ведь единственный день в году, когда мы вместе, оказался омрачён ссорой! В отличие от дочери, супруга точно знает, что это семидесятый совместный день за последние семьдесят три года. Когда дочь спит, жена хранит её сон и проживает каждый день наравне со всеми. Только глубоко под землёй.

Угораздило же пройти всю Европу, пол-России и так глупо застрять в Сибири! В тот день я спрятал семью на кладбище, а сам, прячась вдоль огородов, рванул в деревню, чтобы добыть еду. И добыл, но безнадёжно опоздал, ровно на пятьсот лет. Ведь чёртова ведьма в это время запечатала кладбище, и мои родные оказались в ловушке древнего погоста. Да, именно древнего, потому что тут минимум два слоя могил. А может быть, и больше. Кто знает, сколько тайн хранит вековое захоронение? Возможно, кто-то из потусторонних сможет дать ответы и на мои вопросы. Раньше мне никак не удавалось пообщаться с мёртвыми, да и дочь впервые заговорила с кем-то из усопших. А саму колдунью я неосмотрительно убил сразу, как пришёл на кладбище. Теперь вот ищу по миру её родственников и привожу их сюда, ведь с тех пор я и живу ради того, чтобы разрушить магией ведьмину печать и освободить мою семью. Я провожу ритуалы, добываю артефакты и приношу человеческие жертвы.

Но всё зря. Двадцать лет назад кладбище едва не уничтожили строители из областного центра, и тогда мне пришлось легализоваться. А для демона это оказалось совсем не просто!

Но я справился, и даже более того, я смог стать губернатором области и достиг неплохих экономических показателей по нашему региону! Просто у меня нет выбора: если исчезнет кладбище, то исчезнут и мои родные. Я должен его сохранить! Если не разрушить печать магией и кровью родича ведьмы, а просто снести погост, то мои родные присоединятся к полчищам забытых душ и навсегда застрянут в Среднем мире, мире людей. Наша миссия будет провалена, и Великая жатва перенесётся на неопределённый срок. А за это Дьявол нас по рогам не погладит!

С закатом солнца жена усыпит дочку и сама сойдёт с ней в чужую могилу, чтобы ждать нашей новой встречи и надеяться, что я смогу досрочно разбить печать ведьмы. Ведь если я этого не сумею, то печать разрушится сама только через пятьсот лет. Пятьсот долгих мучительных лет! Но пока это наш самый верный шанс! Хоть и ждать ещё четыре с небольшим сотни лет. Нужно только любой ценой сохранить это кладбище. А может, и Йося мне теперь чего интересного расскажет, разумеется, через дочку.

И тогда мы, посланники ада, соединимся вновь и продолжим наш путь к могиле великого завоевателя и сотрясателя Вселенной — Чингисхана. А когда он, как и обещал, восстанет из мёртвых, то мир утонет в крови и содрогнётся от жестокости Темуджина. И уж поверьте мне, бывшему высшему демону — это будет достойный пир!

А пока я — просто муж и отец двух очаровательных вампирш, ну и ваш вечный губернатор. До встречи в тёмном дворе, дорогой электорат, до встречи!

Вспышки силы и боли следовали одна за другой, озаряя вечернее небо, словно салют. Такого здесь я и не припомню! Первым порывом было оставить дочь на попечение жены и бежать разбираться, кто и с кем воюет на старом кладбище. Но именно сегодня были слишком свежи воспоминания, как полвека назад я их уже оставил на полчаса. Я до сих пор расхлебываю последствия этого решения. Поэтому выяснять, что же случилось, мы побежали вместе. Нечеловеческая скорость передвижения имеет свои плюсы в виде почти мгновенного перемещения в пределах сотен метров, но и не лишена минусов. Одежда треплется об оградки и кусты тоже с нечеловеческой скоростью. Поэтому бежали мы с семьёй чуть быстрее, чем бегают обычные люди.

У могилы Йоси шла жестокая битва, а точнее, методичное целенаправленное избиение. Кладбищенская нежить всей толпой остервенело рвала какую-то полусветлую сущность, то ли душу, то ли духа. Чёрт, откуда здесь чужаки? Отлично зная эту публику, я не стал тратить время на разговоры, а просто бросился в самую гущу, не разбирая, кто передо мной. Жена отлично сможет постоять и за себя, и за дочь, а раз две мои слабости в безопасности, я неуязвим.

Нежить прижала сущность к земле и с минуты на минуту могла её тупо сожрать, что шло немного, а точнее, совсем вразрез с дуэльным кодексом и моими планами на чужака. Впрочем, как ни крути, сейчас все передо мной были чужими.

Когти высокого и худого, как фонарный столб, упыря скользнули по моей щеке, разгоняя кровь и разжигая жажду драки. Ну что же, так даже веселее! Я коротким ударом снизу в челюсть срубил мертвяка и тут же увернулся от хвоста огромного оборотня. Полубык только успел развернуться, чтобы ударить меня снова, а я уже схватил его за рога и ударил головой в лицо. Ну или в морду, особо разбираться было уже некогда. Оборотень упал на колени и завалился на бок, закатив огромные прозрачные глаза. А здорово я пробил бычку бычка, лет десять уже никого с таким азартом не метелил!

Ловкий удар памятником по голове отвлёк меня от воспоминаний, подсветил их звёздами и разбавил колокольным звоном в ушах. Я замахал головой, боясь, что жена захочет мне помочь — этого ещё не хватало! Мелкий бес, который и приложил меня железякой, тут же стал моим грозным оружием. Бедолага верещал и брыкался, когда я схватил его за ноги, но едва я успокоил им чей-то скелет, обмяк, замолчал и больше не мешал вершить справедливость. Труп ведьмы в истлевшем платье нацелился на горло светлой сущности, но был разорван моим ручным бесом, что уже больше походил на плеть. Вурдалаки отпустили сущность и с визгом ввинтились под землю. Ладно, ещё найду. Плюгавый сатир держал сущность за руки. Он попытался мне что-то объяснить, но не успел. И тут же с успехом заменил мне истрепавшегося от частых ударов беса. Самоубийца со скошенной набок головой бросился с вершины клёна, однако вовремя подставленные снизу рога сатира разделили его напополам, выпуская наружу иссушенные внутренности.

Но тут нежить опомнилась и начала швырять в меня черепами и обломками крестов. Трое хитрых покойничков обошли с тыла и попробовали незаметно напасть, но зацепились саванами за ветки и едва не разломали друг дружку. Я швырнул в них памятником и этим помог разбежаться в разные стороны, оставив лохмотья на кустах и кости под кустами. Сущность за это время встала на ноги и бросила в наседающих бесов боевое заклятье, которое тут же превратило нескольких самых горячих бойцов в прах.

Злой крик жены заставил меня немедленно обернуться. Оказалось, что два упыря подошли слишком близко к ней и к малышке. Конечно, жена разорвала обоих голыми руками, но сломала об одного свой длинный чёрный ноготь, что отращивала последнюю сотню лет. Это и вызвало её крик возмущения. По плещущейся во взгляде любимой ярости я понял, что пора закрывать наш бойцовский клуб, и призвал на помощь свою демоническую природу.

Огромный красный пульсар приятно оттянул пальцы вниз, я с размаху влепил его в землю, так что задрожала даже ветхая изгородь вокруг погоста. Жалобно заскрипели деревья и калитки ржавых оградок. С карканьем разлетелись вороны, а на месте удара просела на полсажени земля. Краем глаза я увидел, что волна долетела даже до жены с дочкой, едва не сбив их с ног.

Мои противники наконец-то поняли, с кем имеют дело, и бросились врассыпную. Притом некоторые сделали это буквально, развалившись на побелевшие от времени кости. Я с удовольствием прошёл прямо по ним, с хрустом ломая чужие останки, и сел около побитой сущности.

— Здравствуй, Йося! За что же тебя так соседи не любят?

Сущность приняла человеческий облик и превратилась в высокого нескладного паренька.

— Привет! — протянул он мне руку и буднично пояснил. — За то, что я отступник. Был герцогом, алхимиком и колдуном. Потом продал душу и стал демоном ада. По приказу дьявола должен был разбудить Чингисхана, но вместо этого перешёл на сторону добра и прервал свой великий путь. Теперь скрываюсь тут, ни зло и ни добро.

Я удивлённо уставился на собеседника, не понимая, верить ему или нет.

Жена наблюдала за нами на расстоянии, пока не убедилась, что беседа идёт вполне мирно. Тогда она подошла и встала рядом, на всякий случай пряча дочь за собой. Но малышка упорно разглядывала нашего нового знакомого.

— Знакомься, солнышко, это Йося. Наш бывший коллега и предшественник.

Иосиф галантно поклонился, и именно этот поклон заставил меня поверить в правдивость его слов. Так кланяются только истинные аристократы: легко и непринуждённо. Этому невозможно научиться, такое впитывают с рождения. И я не видел ничего подобного уже лет восемьсот.

— Очень приятно! — слегка кивнула Йосе моя жена, а дочь протянула руку. Бывший герцог аккуратно пожал ей кончики пальцев и улыбнулся.

— А это, Иосиф, моя семья: жена Женя и дочь Маша. Впрочем, с Машей вы уже знакомы.

Йося в знак согласия прикрыл глаза, снова улыбнулся и уточнил: — Полагаю, Женни и Мари?

Дочь засмеялась, а Женя удивлённо вскинула брови. Коллега меланхолично пожал плечами и ответил на её не заданный вопрос:

— У вас троих выговор, не свойственный этой стране. Скорее всего, вы с юго-запада Франции, возможно, Гасконь или где-то рядом. Смуглая кожа и тёмные волосы подтверждают эту догадку. Когда-то я и сам прошёл через смену имени на созвучное с местным, чтобы вызывать меньше вопросов. В каждой новой стране подбираешь что-то похожее на своё, одновременно подходящее к обиходу и наиболее привычное местному народу. Ведь я же прав, так?

— Прав, — согласился я, — но почему же ты не стал Иваном или Осипом? Йося — это совсем не местное имя.

— Да, я заметил, как ты смутился, когда прочёл его на памятнике. Но я больше не хочу менять себя, и так слишком часто придуманный образ становился реальнее истинного. А настоящий Йося когда-то давно был моим другом, которого я не уберёг. И от себя в том числе. И теперь я, легионер Марк, ношу его имя. И, кстати, ты так и не представился, демон.

Я на секунду задумался и сказал ему сразу оба своих имени.

— Пауль. Можно Павел.

Мы обменялись рукопожатием, и в этот момент Женни тихо спросила:

— А почему вы прервали свой путь, Марк?

Не отпуская мою ладонь, бывший алхимик повернулся к ней и беззаботно улыбнулся.

— Во-вторых, я полюбил этот мир и людей в нём. Мне стало жаль тащить сюда столько боли и смерти. Вопреки всему, чему нас учит Ад, боль не несёт очищение, а смерти не обязательно быть мучительной. Её вообще не нужно пытаться приблизить, она всё равно придёт ко всем, но в своё время. Мы, люди всех времён и рас, не должны пытаться её ускорить, мы должны жить ради жизни. И тогда смерть будет другом, а не ужасом. Вот за это меня и провозгласили отступником, Женни. За любовь к жизни меня приговорили к смерти. Жена кивнула и уточнила:

— А во-первых?

— А во-первых, — подхватил коллега, — я узнал, что Темуджина нужно не призвать, а вернуть. Думаю, ты сама понимаешь, это совсем разные ритуалы.

— Возврат от призыва отличается только кровавой жертвой и последующим зачатием, — не понял я Йосю. — Что тут такого-то? Коллега молча показал пальцем на Машку, а потом на нас с Женни. Жена ойкнула и прижала дочь к себе. Я открыл было рот, чтобы ещё раз спросить, что же смутило Йосю в ритуале, но тут наконец-то начал понимать, что к чему.

— Вот чёрт! — вырвалось у меня. Дочь, которая откровенно скучала во время нашего разговора, начала радостно повторять знакомое слово.

— Чёрт, чёрт, чёрт!

— Он самый! — грустно кивнул я.

— Скажи, Пауль, неужели ты раньше не думал, для чего тебя отправили на ритуал вместе с семьёй?

— Нет, — скорее прошептал, чем сказал я, но все и так меня услышали.

Жена тряхнула головой и, старательно подбирая слова, уточнила:

— То есть мы должны были найти гробницу сотрясателя, зарезать… жертву и зачать нового ребёнка с душой Чингисхана?

— Почти. Вы должны были пить кровь и есть плоть жертвы во время зачатия. Иначе возврат не сработает.

— Но откуда вы, Иосиф, всё это знаете?

— От куратора. У вас ведь тоже есть куратор из высших демонов?

Вот только ошибку моего уже явно учли и вам всего не рассказали. Дальнейшие инструкции на месте, так?

Я вспомнил, насколько обтекаемые указания получил перед отправкой, и поморщился. Мне тогда было плевать, куда и зачем, лишь бы увести семью подальше от суда старейшин. Женни тогда пропорола глотку одному сластолюбивому старому дураку, и суд бы точно отправил нас троих на смерть. Женьку за убийство старейшины, а нас с Машей в назидание другим. И как же удивительно удачно подвернулась эта командировка на Землю! Я сплюнул, не в силах справится с эмоциями. Оказывается, у меня такое бывает! Но, как говорится, как только помянешь чёрта, так он и лёгок на помине.

В воздухе заискрилась красная линия, растянулась в прямоугольник и медленно, давая прочувствовать величие момента, превратилась в огненный портал. Из него с начальственным презрением на нашу компанию взирал мой куратор, демон и потомственный предатель в третьем поколении. Он ткнул в мою сторону красным пальцем с длинным синим ногтем и пробасил:

— Пауль! Слушай приказ! Немедленно убей отступника и будь готов вернуться в ад. Жену и дочь оставишь тут. Выполняй!

— Не смей так говорить! — я демонстративно сплюнул в сторону шефа. — Ты не воевал, не изображай командира перед тем, кого архангелы приветствуют первыми. И расскажи-ка нам, будь зол, как именно я должен был вернуть Ченгисхана? Ведь ты мне ни слова не сказал про возврат.

— Это не твоего ума дело! — загрохотал начальник. — Убей отступника!

Я легко поднялся с мраморного памятника, на котором сидел, как на барном стуле, и подошёл к порталу. Из него веяло серой и вселенским холодом девятого круга.

— Убью. А потом прикажешь и Машку? А Женни хранить до рождения новой инкарнации сотрясателя? Ты попутал, кабинетный червь, я воин, а не раб. Как ты мог меня на такое сблатовать?

Шеф с покровительственной усмешкой посмотрел на меня, не удостоив ответом. Тишина и напряжение стали осязаемы и начали давить, словно могильная плита. Ситуацию разрядила Маша, звонко и по-детски наивно спросив у меня:

— Папа, а дядя и есть чёрт?

— Да, малыш, — не оборачиваясь и не отводя глаз от шефа, процедил я сквозь зубы. — Это самый настоящий чёрт.

По моей интонации куратор понял всё, что я не сказал вслух, и немного сжался. Как ни крути, а моё разжалование из личной гвардии Сатаны за драку с одним из высших иерархов давно уже вошло в летописи Ада.

— Пауль!

— Пасть закрой, негодяй. Мы прерываем Путь. И если попробуешь нас достать, то сильно пожалеешь, клянусь рогами Мамоны.

Не сдержавшись, я зарычал, и куратор с криком захлопнул портал. Йося осторожно похлопал меня по плечу и покачал головой.

— Паша, ты действительно сможешь дать ему отпор?

— Нет, но и сдаваться не стану. Так что, мы всё же коллеги?

— Ну да, теперь вы тоже вне закона. Я последние полвека прятался от вас у вас же под носом. Запоминайте: во-первых, сначала нужно прятать Силу вглубь себя…

Я прервал словоизлияния Иосифа и покачал головой:

— Не нужно. Спрячь Машу, окей? Отряд стирателей прибудет сюда с минуты на минуту. Уверен, шеф их уже отправил. Мы завоюем право жить открыто или погибнем. Жень, ты готова?

Женни обняла меня сзади и прижалась всем телом. Я почувствовал, как она дрожит, даже через одежду.

— Пауль, мы не можем даже вырваться с этого чёртова кладбища, а ты собрался драться со всем адом? Ты псих, но я с тобой.

Йося, который задумчиво рассматривал нас, отойдя на несколько шагов назад, оживился и кашлянул, чтобы привлечь к себе внимание.

— Милая Женни! Когда-то давно я также отказался убивать своего сына, и он прожил долгую интересную жизнь среди людей. Его правнучка стала колдуньей. И это именно она запечатала погост вместе со мной и с вами, когда почувствовала, что тут появилось зло прямиком из ада. Так что я в любой момент могу снять печать, без проблем.

Я потрясённо посмотрел на духа.

— Подожди, дружище, а как же кровь?

— Паш, кровь — это… это как подпись. Она подтверждает твоё право на что-то. В нашем случае на снятие печати. Но ведь я — родоначальник той силы, что и создала печать, мне подтверждений не нужно. Извини, что столько лет прятался. Сначала я думал, что вы ищете меня, чтобы убить, а потом ты стал приносить человеческие жертвы, и я попросту струхнул. Ну а сегодня, когда Мари забежала в оградку, я нечаянно выдал себя. И вам, и слугам Хозяина. Вот они и напали…

Отступник хотел ещё что-то добавить, но именно в этот момент земля у нас под ногами задрожала, и из неё полезли скелеты. Маша с визгом прибежала к нам, бросив рассматривать памятники.

— Дочь, встань между нами! Женя, Йося! Круговая оборона!

Все заняли свои места, будто бы готовились к этому бою заранее. Я зажёг на пальцах пульсары и начал перекидывать их по фалангам, от ладоней к ногтям и обратно. По копошению за спиной я понял, что Женя приготовилась к бою. Вампиры не могут драться в полную силу, пока находятся в человеческом виде. Чтобы отпустить на свободу мощь древних кровопийц, им нужно перекинуться в свою тёмную сущность. Не оборачиваясь, я знал, что Женя сейчас около двух метров ростом и белая, словно изморозь. Даже волосы, обычно чёрные, будто крыло ворона, сейчас белоснежные. Рот стал шире раз в пять, а зубы вытянулись в клыки. Именно такую я её и полюбил, когда она вбила в стену напавшего на нас оборотня. Йося тоже зажёг пульсары, но гораздо слабее моих. Да, куда тебе, обращённый светлый, до урождённого демона!

— Жень, Йось, если победим, что делать-то будем дальше?

— Жить! — твёрдо сказала жена.

— Купим куклу! — уверено сообщила из-за спины дочь. — С синими волосами. Её Мальвина зовут.

— Хорошо, купим! — засмеялся я, глядя на армию скелетов. — Йося! Будь готов снять печать, когда дам знак. Окей?

— А как я пойму твой знак? — растерялся бывший алхимик.

— А ты догадайся! — прошептал я, глядя, как плотное кольцо врагов сжимается вокруг оградки. Её они никогда не смогут пройти, тут работает древнее правило миров «свой — чужой», и его преодолеть демоны не могут. Нас же от этого правила защищает человеческая природа. А Йосю… Ах да, это же его могила!

Стирателей до сих пор не было. Ох, не к добру это! Женя подхватила с земли поваленное дерево и начала ломать скелеты, выкашивая им сразу по несколько поднятых. Но скелеты всё равно поднимались и медленно собирались вновь, подчас прилепляя себе лишние руки или ноги. Их пальцы тянулись к нам, а в глазницах сверкали отблески адского огня.

— Иосиф! — крикнула Женя. — А неужели призыву подчиняются все мёртвые? Ведь чьи-то же души не принадлежат аду?

— Нет, Женни, не все, — неуместно весело крикнул в ответ коллега. — Как и везде, нормальных всегда больше, но они незаметнее!

Некоторые скелеты оказались вооружены палками и ветками, но большинство были с голыми костями. То есть руками. Блеск выбеленных черепов наводил на мысли, что они очень долго пролежали поверх земли. А поскольку больших битв в этих краях не было уже давно, то скелеты или очень древние, или переброшены сюда издалека. А такое рядовому колдуну не под силу!

Я поделился мыслями с женой, и она согласилась.

— Да, нас пока прощупывают. Потом разберутся и атакуют. Кто-то могущественный перекинул сюда стирателей в скелетах. Блин, что же делать-то? Я о таком даже не слышала!

— Мам, пап, — влезла в разговор дочь, — мне тут бабушка невидимая подсказала, что им надо черепа сверху проламывать. Тогда демоны в них не удержатся! Пап?

Дочь приняла наше молчание за затишье перед большой бурей, а мы с Женни просто впали в ступор и не знали, как реагировать на новый талант дочери. И не могли понять, что за бабушка решила осчастливить нас своими советами. Даже копошащиеся вокруг нас покойники волновали меньше, чем услышанное от Маши. Женя потихоньку стала уменьшаться в размерах и скоро вернулась в свою человеческую ипостась.

— Какая такая бабушка, солнце? — как можно мягче спросила она у Машки, на всякий случай оглядываясь по сторонам и ожидая нападения в любую секунду.

— Та, которая сказала «Йоська—дурак!» А я потом повторила, а ты меня за это наругала…

Иосиф, не оборачиваясь, спросил:

— Мари! Так ты меня тогда в оградке не увидела? Просто повторила слова бабушки?

— Вначале нет. А потом увидела, — по-детски рассудительно ответила дочь.

Иосиф хлопнул себя по лбу и захохотал:

— А я-то, дурак, решил, что ты меня видишь, и прекратил прятаться! Вот дурак!

— Так бабушка так и сказала, — шмыгнула носом дочь и ковырнула носком сандалии землю. — А папа велел извиниться!

Скелет напротив нас поднял обе руки вверх, демонстрируя своё миролюбие, и из его черепа послышался знакомый мне голос:

— Девочка! Спроси у этой бабушки, кто сильнее: я или твой папа?

Мари несколько мгновений слушала невидимую собеседницу, потом покраснела и тихо ответила:

— Бабушка ругается… Говорит, что ты, дяденька, крылатая собака и нюхаешь свою попу! И что папа её тебе порвёт, если будешь сильно просить. А разве о таком просят?

Гласиалаболас закашлялся и развёл поднятые руки в разные стороны, давая своему отряду команду остановиться. Его бойцы тотчас замерли, устремив на нас пустые маски лиц. Но чутьё урождённого демона легко позволяло мне угадывать их спрятанные глубоко в себя эмоции. Мы с женой встали плотнее. Впрочем, я уже догадывался, какое решение примет мой бывший ученик Гласс.

Гласеа-Лаболас удивительно легко обучается новому, но, как и большинство заучек, очень медлительно соображает. Если бы не отличная реакция в драках, он был бы классическим тугодумом, но в поединках Гласс стоит десятерых, если не больше. От этой мысли у меня даже появилась небольшая гордость за него, ведь как ни крути, а Гласс остаётся моим лучшим учеником.

— Пауль! — скелет напротив меня обвёл мёртвой рукой окружающее пространство. — Это кладбище — ловушка для твоего отряда. Вам отсюда не выбраться. Ну ты-то сможешь и драться, и уйти за пределы. А остальные? Они не представляют для нас ни малейшей угрозы. Отступник измотан, Женни без свежей крови не сильнее человека. Мари просто ребёнок, тут и говорить не о чем. Мы всех их убьём в одно мгновение! Ты сам командовал парнями, ты знаешь, на что они способны. Поэтому предлагаю разойтись мирно: ты казнишь отступника и отпускаешь с нами Мари. Только в этом случае я гарантирую тебе жизнь девочки. В любом другом она умрёт. Да, ты успеешь убить нескольких парней, но к чему эти ненужные жертвы?

Я задумчиво заложил руки за спину и незаметно дал отмашку Йосе, благо он уже давно развернулся ко мне лицом и внимательно слушал Гласса. Уверен, демоны успели заметить мои пассы рукой, да и действия Йоси сейчас просекут. Но поймут не сразу! А мне это и надо. Как раз вовремя над нами закружили с карканьем рассерженные вороны, забивая своими криками не только бормотание бывшего алхимика, но и наши собственные мысли.

— Гласиалаболас! Ты думаешь так, как я тебя и учил, тянешь время переговорами, когда не знаешь, на что решиться. Это меня радует, не зря ты мой лучший ученик, не зря! — я старался говорить размеренно и монотонно, добывая для своего маленького отряда лишние секунды, которые скоро будут совсем не лишними. Да и внимание Гласса нужно пока удерживать на себе. — Но, Гласс, ещё я тебя учил никогда, ни в коем случае не считать противника глупее себя. И этот урок ты не усвоил! А жаль! Мы оба с тобой поняли, какую бабушку слышит моя дочь. Да, это Чёртова бабка, мать самого Сатаны. За последнюю тысячу лет Мари — третья или четвёртая, кто её слышит. И о каком бое ты мне сейчас говоришь? Да ты весь отряд готов лично утопить в святой воде, только чтобы Машке ничего не угрожало! За гибель Слышащей тебя казнят без суда. И мы оба это знаем!

— Знаем! — машинально согласился со мной скелет и начал качать головой вперёд, как собачка на торпеде моего служебного мерса. Гласс всегда так качает, когда думает что-то серьёзное, эту привычку бывшего подчинённого я помню отлично. Ужасно бесит! Но в этот миг мимо нас поплыли цветные руны, и я закричал, отвлекая внимание на себя и не давая возможности что-то приказать отряду:

— Гласиалаболас! Ты слышишь! На нашей стороне Чёртова бабка! И да исполнятся её слова!

Демон, игнорируя меня, повернулся вполоборота к отряду, и я понял, что надо действовать. Мой удар кулаком по побелевшему черепу собеседника разлетелся треском по чудом уцелевшим деревьям погоста и затих в осенней листве. Но тут же его сменил гром снимаемой печати, и сверху, из-за тёмных, как воды океана, облаков ему отозвался другой грохот, гром надвигающейся грозы. Я с трудом вырвал руку из пролома, и вслед за ней наружу выплыл чёрный дымок духа Гласиалаболаса. Могущественный Губернатор, правая рука фельдмаршала Ада, бесславно вернулся в пекло.

— За мной! — сквозь зубы рыкнул я Жене и Йосе, подхватил дочь на руки и рванул вглубь кладбища. Лишившись командира, стиратели предсказуемо затупили, и никто даже не попытался нас остановить. С этой особенностью демонов-солдат я очень долго пытался бороться, ещё будучи командиром первого отряда, но так ничего и не сумел придумать. Ребята способны вести бой сразу с несколькими противниками, могут одновременно управлять десятком одержимых, ориентируются в самом густом сражении, как в родной пещере, но если выбить командира, то бесстрашные воины становятся терракотовой армией. Я разыграл партию с одного кия и ударил в единственное слабое место отряда, а Гласиалаболас до последнего думал, что всё идёт по его сценарию. Единственное, чего я боялся тогда и сейчас — чтобы моя победа не оказалась частью чужой, более хитрой партии!

Я лавировал между могил, цеплялся одеждой за ощетинившиеся штырями оградки и уклонялся от распахнутых рук деревянных крестов. Это была самая старая часть кладбища, и к счастью, тут почти не было железных стел и гранитных надгробий. Но некоторые кресты всё же были освящены и при прикосновении обжигали мне руки. Впрочем, другие демоны от таких прикосновений могли сгореть и целиком, а я почему-то только обжигался. В молодости, когда я спрашивал у старейшин, почему так, они отвечали, что это дар самого сатаны, но говорили это так неуверенно, что за их ложь было стыдно мне.

Ярко-красное солнце раннего заката светило мне в глаза, слепило и мешало бежать. Нет, его свет для урождённого вампира вовсе не смертелен, но всё-таки и не так приятен, как для человека. А вот новообращённого может спалить в пепел за десять-двенадцать часов. Иногда мы с друзьями так развлекались, продавая бессмертие вампирской крови знатным дурачкам, а потом сжигая их на солнцепёке или загоняя вместо дичи на тренировках. А вот сейчас в роли дичи я сам и мои близкие.

И ещё этот малахольный Йося, слова которого пахнут ложью не меньше, чем лепет старейшин про дар Сатаны. Но почему-то я не чувствую от его вранья угрозы, хотя любой обман бывает опасен. Больше или меньше.

Деревья, что росли почти в каждой оградке, цеплялись за одежду и больно хлестали по лицу. Машка взвизгивала и хныкала, но в целом держалась молодцом. Я перемахивал препятствия, использовал памятники как трамплины и не заметил, как опасность пришла из-под земли. Жёлтая костлявая рука схватила меня за ногу в момент прыжка и резко потянула вниз, когда до забора оставалось не больше десяти шагов.

Я рухнул, но падая, успел извернуться и приземлил дочь себе на грудь. Высоко в небе затрещал гром, и крик Маши утонул в его грохоте. Рука потащила меня под землю, но я успел упереться второй ногой в ствол берёзы. Первым же рывком я вытащил ногу на поверхность, но ни стряхнуть руку, ни ослабить её хватку так и не смог. В этот момент ко мне подбежала жена, и я буквально бросил ей дочь, а сам вцепился руками в землю. Бесполезно. Тот, кто тянул, был гораздо древнее и сильнее меня. Рука сантиметр за сантиметром утаскивала меня под слой листвы. С неприятным хрустом сломались пальцы на моей левой руке, и я вынужденно их разжал. Затрещала берёза и начала ломаться под моим расплющенным ботинком. Если бы я был человеком, скорее всего, уже бы лишился ноги. Женька бросилась бежать, но уже через два шага вернулась, не зная, спасать ли ей дочь или помогать мужу. Я поднял на неё глаза и что есть силы закричал:

— Беги!

Но из горла вырвался только неразборчивый клёкот. И вдруг что-то громоздкое ударилось в землю, хватка исчезла, а у моих ног послышалось сопение. Я посмотрел туда и увидел отставшего от нас Йосю, который пригвоздил к земле тянувшую меня руку маленьким железным памятником с кованым византийским крестом. Я попытался встать, но тело отозвалось дикой болью и отказалось подчиняться. Тогда бывший алхимик поднял меня на руки и твёрдо спросил:

— Куда?

— Вниз! — прошептал я, и бывший легионер скаканул, как заяц, за кладбищенский забор. Сразу за ним был небольшой, но крутой обрыв, а внизу величественно несла свои полтора литра воды небольшая речушка — коровья радость. Туда я и спешил, стараясь выбрать из двух зол самое доброе. С криком «Пауль!» за мной бросилась Женька, а Маша у неё на руках завизжала так, что над обрывом пронёсся лёгкий ветерок. И снова раздался гром, но уже ближе и будто бы злее.

Едва только мы оказались в воде, как она забурлила и исчезла под нами, открывая что-то похожее то ли на портал, то ли на слив ванны или раковины. Несколько мгновений полёта завершились падением на каменный пол, прямо под ноги молодому бородатому человеку в расшитой старорусской рубахе. Этот человек, точнее — не человек, словно бы сошёл с лубочных картинок про древнюю Русь и славянских витязей, настолько он был крепок и уверен в себе. Интересно, сколько же ему на самом деле лет? Я слышал, что эта нежить появилась на земле гораздо раньше нас.

— Здравствуй, речной хозяин! — я поклонился древнему божеству в пояс и махнул рукой Жене и Йосе, чтобы делали как я. — Прости, что в минуту опасности нарушили твой покой! Но только ты и твоя слава великого хранителя вод могли сдержать полчища бесов и спасти мою дочь от заточения в…

— Что ты брешешь? — визгливый голос водяного настолько не соответствовал его облику, что первым и самым естественным порывом был смех. Но моя сдержанность давно уже стала легендой в аду и в раю. А уж в областной администрации это и вовсе стало кошмаром моих подчинённых. Ведь выволочка, высказанная без тени эмоций, всегда получается жёстче и больнее. Я опасался, чтобы Женя или Йося не додумались заржать, ведь тогда ситуацию будет уже точно не спасти, но слава Люцию, пронесло. А водяной тем временем продолжил верещать:

— Какие полчища? Ты же сам полубес! И баба твоя упыриха! Что ты мне брешешь?

— Ты всегда прав, речной хозяин, я демон ада. Но мы перешли на сторону света и сейчас претерпеваем от слуг Сатаны. Прошу тебя, батюшка водяной, не изгоняй нас и не гневись, а помоги укрыться за твоими туманами и уйти вверх по реке, туда где стоит город и где мы затеряемся в толпе людской. Прошу, спрячь нас от гонителя — Сатаны и не выдай богу Перуну, что может, не вникнув в нашу судьбу, испепелить молниями за вторжение в ваши миры! Мы слышали, как он гневался с небес на наше вторжение! Помоги сирым путникам, что идут к свету!

Водяной удивлённо посмотрел на Йосю и ткнул в него пальцем:

— А ты-то и не бес! Ты же этот…

Йося побелел лицом, но с достоинством выдержал взгляд божества. Водяной всё не мог вспомнить, кто же такой Йося, и хмурился, тряс губами, силился подобрать нужное слово. Я молчал, а Женя стреляла в нас глазами, откровенно не понимая, как нас в итоге принял водяной. Ситуацию разрядила Маша.

Дочь бросила теребить край разорванного рукава своего платья и звонко крикнула водяному:

— А бабушка говорит, пальцем тыкать невежливо!

От такого нахальства хозяин вод осёкся и потрясённо мотнул головой. Йося хихикнул в кулак и смущённо потупил глаза в пол, а мы с женой одновременно вздохнули. Идти за помощью к славянским богам после того, что с ними сделала церковь, и без того попахивало идиотизмом. Ну а сейчас, после слов Чёртовой бабки, идиотизм начал превращаться в откровенное самоубийство. А ведь водяной и был богом, это уже потом светлые вместе с нашими смогли убедить народ, что он не более чем мелкий пакостливый дух.

Несколько секунд прошли в гробовой тишине, сквозь которую были слышны раскаты грома Перуна и плеск какой-то очень крупной рыбины невдалеке от нас.

— Прости нас… — словно певчий в церковном хоре, снова затянул я свою песню. В этот момент водяной взял себя в руки и хотел что-то спросить у Маши про бабушку. Но я его нечаянно перебил и тем самым невероятно разозлил. Стены комнаты вскипели, а из пола в потолок ударили струи воды, создавая вокруг нас мощную клетку.

— Молчать! — заверещал водяной. — Вы пришли в мой дом и врёте мне, и хамите мне, и перебиваете мне! Меня.

— А бабушка говорит, что на детей кричать нельзя! — надула губы Маша и упрямо посмотрела исподлобья на водяного.

— Какая бабушка? — взвизгнул дух рек и топнул ногой. — Утоплю! Всех утоплю, как кутят!

— А бабушка сказала, — Машка, несмотря на наши с мамой шиканья, продолжала гнуть своё, — что Перуша за это с тебя голову снимет!

— Какая бабушка? Какой Петруша? — всё сильнее распалялся водяной, и от его гнева стены нашей ловушки стали двигаться внутрь. Я прикинул, что можно сделать в этой ситуации, и понял, что скорее всего, ничего. Где-то высоко над нами прогремел гром, и водяной вдруг резко умолк. Потом изумлённо посмотрел на мою дочь и машинально погладил бороду.

— Девочка! Ты сейчас сказала не «Петруша», а «Перуша»? Про бога Перуна-громовержца? Откуда ты знаешь его домашнее имя?

— Его так бабушка назвала, я только повторила, — сердито просопела Машка. — Бабушка говорит, они старые приятели.

Клетка перестала сужаться, а водяной ещё раз окинул нас недоверчивым взглядом.

— Бес! — обратился он ко мне. — Напомни, зачем ты прыгнул в воду и позвал за собой остальных?

— Чтобы спастись от отряда бесов, — максимально спокойным голосом ответил я. — Они хотели нас убить, а мою дочь похитить.

— Лучше бы убили! — сварливо перебил меня водяной. — Вот зачем вы мне тут? Полубес, упыриха, упырёнок и этот, бывший Чингисхан! Правда, лучше бы убили!

— Я не полудемон, я урождённый! А значит, абсолютный, абсолютный демон! — взыграло моё самолюбие. — А почему ты назвал его Чингисханом?

Я непонимающе смотрел то на Йосю, то на нашего негостеприимного хозяина.

— Потому что он и есть Чингисхан, сотрясатель вселенной. Это самая известная его жизнь. Впрочем, есть ещё одна, пожалуй, не менее известная. А ты, ты полубес, хоть и не знаешь того. Полукровка, но не по количеству крови, а по её составу.

Водяной скосил глаза наверх, откуда послышался новый раскат грома, и перевёл взгляд на нас. Я пытался осмыслить его слова, которые, судя по всему, удивили только меня. Дух рек прочёл в моих глазах смятение и хищно улыбнулся.

— Вы покуда мои пленники, сидите в клетке. А я пойду к Перуну, узнаю, чего там в мире творится, а как узнаю, так решу, что мне с вами делать!

Водяной растёкся синей лужей, впитался в пол и исчез. Я потёр лоб и повернулся к Йосе. Тот стоял, потупив глаза, как нашкодивший подросток. Но больше всего меня поразила реакция жены, которая, вопреки всем своим привычкам, не бросилась отрывать обманщику голову, а рассматривала его так, словно бы старалась запомнить.

— Так значит, искал могилу Чингисхана, вспомнил свою прошлую жизнь и передумал убивать ребенка? Да, легионер Марк? — я подошёл к лжецу и взял его за подбородок, заставляя посмотреть в глаза. Но, к удивлению, во взгляде не было ни капли страха, только спокойная холодная уверенность в себе. Такой внутренней силы от него я не ожидал.

— Прости, Пауль, но я не мог рассказать тебе всю правду сразу. Да, я и есть Чингисхан. Я спрятал свою могилу и создал обряд возврата. Всё так. Но вот незадача — почему-то переродился, и чтобы ты сейчас смог осуществить ритуал возврата, я должен умереть. Вернуть именно Чингисхана со всеми его привычками и воспоминаниями можно, только если душа не привязана к новому телу и, если ритуал проведён на костях старого. Поэтому мне и пришлось врать: согласись, как-то неразумно раскрывать тому, кто должен тебя убить, своё имя и предназначение. Вспомни, твой шеф первым делом требовал именно лишить меня жизни. Им нужно отвязать душу от этого тела. Это и есть истинная цель отряда стирателей. Я, а не твоя дочь.

— Чёрт! Йося! Или как там тебя на самом деле, я тебе верил! Как ты посмел?

— Посмел что? — парень спокойно смотрел мне в глаза. — Я прикрывал тебе спину против отряда стирателей. Спас, когда какое-то умертвие поволокло тебя в преисподнюю. Сюда прыгнул за тобой, не споря. Что именно из этого я посмел? Или мой обман нанёс тебе хоть какой-то ущерб?

Жена отошла от нас и села спиной к водяной решётке. На её резко ставшем серым лице появилось отрешённое выражение. Пальцы Женни теребили край платья. Только сейчас заметил у неё эту привычку, за которую не раз ругал дочь. А Маша пошла за ней, но нерешительно остановилась посреди камеры, будто чего-то ожидая.

— Мари! — я повернулся к дочери. — Спроси бабушку про Йосю. Кем она его считает?

Дочь послушно повторила вслух мой вопрос и немного погодя начала повторять чужие слова, тщательно их проговаривая:

— Дурак ты, Йоська, дурак! Такую кашу заварил со своим возвращением! А зачем? Сейчас на рогах даже те, у кого их нету! Ты то с Ордой, то с коммунизмом мир на уши ставишь. Не надоело ещё? Прятался бы себе и дальше на погосте! Нет Чингисхана, нет и конца света. Вот накой ты вылез-то? Да ещё и прямо к Женьке!

Мы одновременно с Иосифом повернулись к Женни, и в этот миг из воды за её спиной появились две сине-чёрные руки и сжали горло моей любимой, как тряпичную куклу. Пока супруга силилась вздохнуть, мы с лжегерцогом старались её спасти. Но в клетке хозяина рек мы были не сильнее обычных людей, напрочь лишившись всех своих сверхспособностей. В конце концов каждый из нас повис на одной из рук и упёрся ногами в другого. Так у нас стало хоть что-то получаться. Женька глубоко вздохнула и закашлялась, а дочь стряхнула с себя оцепенение, в котором стояла посреди нашего узилища, и бросилась к матери. Медленно, но верно мы освободили горло моей жены от рук, которые вдруг стали ссыхаться и пахнуть мертвечиной. Скрюченные разложившиеся пальцы цепко держали воротник, но Женька сумела рвануться на четвереньках и, едва не сбив Машу с ног, рухнула на середину комнаты. Мы с Йосей, не сговариваясь, отпустили руки мертвяка, и он исчез в толще воды, унеся с собой в качестве трофея оторванный воротник.

— Кто это? — осипшим голосом прошептала жена, испуганно озираясь и прижимая к себе дочь. Я скинул куртку, которая после драки и забега по кладбищу представляла из себя такое рубище, которому позавидуют даже праведники, и стал вытирать им руки. Йося понюхал свои, скривился и принялся ожесточённо шоркать их о мою вторую полу ветровки.

— Это, любимая, русалка! — я попробовал взять со дна, которое служило нам полом, хоть горсть песка, но оно было твёрже камня.

— Учитывая мир, где мы находимся, — возразил мне Йося, — это скорее мавка. Или навка, от слова навь, то есть мир мёртвых. Проще сказать, утопленница. У каждого мира свои особенности, и надо их, Паша, учитывать.

— Мне плевать, кто эта тварь, но она чуть не убила мою жену и перепугала дочь. Остальные мелочи меня не интересуют.

— А вот и зря! — не сдавался собеседник. — Навки просто так не нападают. Что-то её напугало в Женни. Это раз. И два, мир водяного живёт по своим, отличным от наших законам. Здесь даже время идёт быстрее.

Я покачал головой, словно недавний бык—оборотень, и переспросил:

— Быстрее? То есть наверху уже прошли часы?

— Дни! — спокойно пояснил лжеалхимик. — Жизнь речного царя не отличается разнообразием, и потому он ускорил время.

Я только сейчас заметил, какая сильная одышка у Йоси.

— Ты как, Хан?

— Чёрт его знает как! — пожал плечами тот. — Трясёт меня что-то последние минуты!

Я отступил на пару шагов назад и внимательно посмотрел на Йосю, или чёрт знает, как его там на самом деле. Рожа помятая, одет как оборванец из перехода, плечо ободранное. Не дух в бегах, а вполне телесный босяк, чесслово. Но самое главное — это глаза. Те, что зеркало души. А они усталые, замученные. Даже стало немного жаль отступника, к счастью, ненадолго.

— Так может, тебя уже кто-то нашёл и призывает?

Хан задумался и покачал головой.

— Вряд ли, Паша, вряд ли. Скорее всего, утюжат кладбище в поисках костей каким-то мощным заклинанием. Мои кости во мне, я почти живой, а значит… Русалка!

Сотрясатель махнул рукой мне за спину и отступил назад. Я резко обернулся и успел вытолкнуть Машку на середину нашей камеры, но хвостатая покойница на меня даже не среагировала. Она проплыла до угла и замерла, внимательно глядя на Йосю, и что-то в её взгляде мне показалось знакомым. Но чёрт его знает, что именно. А потом появились ещё русалки, несколько десятков. Они окружили камеру со всех сторон и попытались пролезть между решётками. Одна худая и откровенно страшная навка почти смогла просунуть между прутьями голову, но те резко сжались и раздавили её черепушку, словно гнилую тыкву. Теперь к нашим неудобствам добавилась ещё и вонь мозгов вперемешку с речной водой! Женька успела прикрыть Машке глаза рукой. Ну и правильно, как определится с миром, тьма или свет — насмотрится смертей вдосталь, а пока ей это ни к чему.

Тем временем русалки оттащили труп неудачницы за хвост и перешли к наблюдению. Мёртвые белёсые глаза следили за каждым нашим движением. Потом одновременно, словно подчиняясь взмаху неведомого дирижёра, они стали пытаться выдернуть нашу клетку со дна. Но водяные прутья оказались для них непосильной преградой.

Я прогулялся вдоль всей решётки, отмахивая повреждённой на кладбище рукой, и утопленницы проследовали за мной до угла клетки. Там они развернулись, а меня продолжили вести русалки этой стороны узилища. При этом рожи у всех были, как у депутатов. Злые.

— Машуль, пройди мимо тёть, только близко не подходи! — попросил я дочь, и она послушно прошла по камере. За ней русалки следили, но враждебности не проявляли.

— Скорее бы уже вернулся водяной! — вздохнула Женни, и я повернулся к ней.

— Солнце, а ну-ка, продефилируй перед этими селёдками! — затребовал я, но жена заартачилась, что ещё раз подтвердило мои догадки.

— Зачем? Я их боюсь.

— А ты близко не подходи, я хочу кое-что проверить.

— Не пойду, и не проси.

— А я и не прошу, я требую. Ты вампир, не строй из себя простую смертную!

— Ты меня что, не любишь? — пустила Женя в ход последний и самый убойный аргумент, но несколько веков семейной жизни и карьера губернатора закалили меня от этих уловок, дай Люций!

— Люблю, поэтому и требую пройти. Это может спасти и нас, и дочь. Ты же хочешь спасти дочь?

Машка растерянно крутила головой и иногда замирала на секунду, очевидно, прислушиваясь к комментариям неугомонной старушки в своей голове. Йося выглядел напряжённо, но не испуганно. Да и молчал, подлец, явно не от испуга, а от выдержки. Чингисхан всё-таки, как бы ни была обманчива внешность.

Я повернулся к жене, показал клыки и глухо зарычал. Женька шарахнулась в сторону решётки. На неё наша новая стража не среагировала вообще. Я победно ухмыльнулся и убрал клыки. Потом протянул жене руки и позвал.

— Ну прости, это было важно. А сейчас иди сюда. Женни с презрением посмотрела в ответ и прошмыгнула в центр камеры. Ко мне не подошла.

— Ну, ещё один забег — и всё должно проясниться, — пообещал я жене, подмигнул дочери и повернулся к лжегерцогу. — Йося! Соверши-ка моцион по нашему люксу, на радость страже. Будь зол!

Йося подчинился, и было видно, что он участвует в этом эксперименте осознанно, а не от страха. Интересно, он реально на моей стороне или подчиняется по каким-то своим причинам? Ладно, разберусь.

Бывший Чингисхан протопал, прихрамывая, мимо меня, и почти все утопленницы тут же последовали за ним.

— Зигзагами ко мне! — рявкнул я соратнику, и тот, насколько позволило состояние, побежал в мою сторону. Среди русалок началась давка.

— Паш, да что с тобой? — Женька смотрела на меня, как на психа, а я смотрел на русалок, что выстраивались вокруг нас в прежнем строгом порядке.

— Со мной всё хорошо. Мне многое стало ясно, но не всё, Солнышко. Давай поделюсь мыслями и наблюдениями? — я повысил голос так, чтобы ни одно моё слово не осталось неуслышанным. — Аду нужно убить Йосю, чтобы призвать в мир Чингисхана. Йосю, но не Женю. Тогда почему первая русалка на Женю напала, а нынешние даже не реагируют? Потому что это разные русалки! Первая без воды стала быстро разлагаться, вторая оказалась свежей. Значит, первая была давняя и… настоящая. А эти, как говорится, новоделы. У них, кстати, и одежда целая и современная. А на первой болтались остатки сарафана. Значит, эти утопились недавно, и охотятся они только за Йосей. За Машей приглядывают, а меня контролируют. Как стиратели на кладбище. Думаю, это они и есть. Логично? Йося! Женни! Дочь, спроси у бабушки, что она об этом думает.

Коллега задумчиво кивнул, жена еле заметно поджала губы, и только дочь ответила вслух, пискнув мне «сейчас!». Я пошарил в карманах сигареты, вспомнил, что едва початая пачка осталась на сидухе мерса, и продолжил рассуждать:

— Но почему же первая русалка хотела тебя убить, а стиратели не тронули на кладбище и не нападают сейчас? А потому, что своих не трогают. Не правда ли, милая?

— Хватит! — спокойно прервала меня жена. — Хватит строить из себя Шерлока Хомса!

— Холмса! — мстительно поправил я супругу, помня, что такие подначки быстро выводят её из себя. И оказался прав.

— Да плевать! — закричала Женя. — Да! Да, я должна была найти на том старом кладбище могилу отступника, уничтожить его и спокойно уйти с тобой и с Мари! На самом деле нам ничего не угрожало! Колдунья знала точно, что Йося на погосте, она и дала знать куратору. Если бы ты её не убил, миссия была бы давно выполнена, а ты восстановлен в гвардии Сатаны!

— Значит, русалка хотела меня спасти? — удивился Йося. — Но почему?

— Бабушка говорит, это ей водяной приказал. Ему про Женю… маму Перуша рассказал. Они сами сейчас наверху воюют, а это не русалочки, а черти из ада! — дочь кивнула на стирателей и не смогла выбрать, к кому из нас подойти.

— И давно ты работаешь на два фронта, Солнышко? — я постарался предать голосу максимальную язвительность, но жена и не думала раскаиваться.

— Давно. Я не убивала старейшину, и нам с Мари ничего не грозило. Это была просто легенда для тебя.

Я запустил руку себе в волосы и с силой дёрнул. В горсти остался добрый клок моей густой шевелюры.

— Знаешь, Чингисхан, — с усмешкой повернулся я к Йосе, — с одной стороны, ты урод, потому что с самого начала лгал мне, меняя одну ложь на другую. И тебя лучше всего было бы выпотрошить прямо здесь. Но, с другой стороны, моя любимая жена врала ничуть не меньше, а даже ещё более изощрённо. На её фоне и наказывать-то тебя не за что. Мне все и всегда врали. Хана!

Я присел на корточки и прикрыл глаза. Адреналин в моей крови исчез за одно мгновение, уступив место усталости и отчаянию.

— Папа! — Машка положила маленькие ладони мне на голову, — Я тебе соврала всего один раз. Когда сказала, что галстук с пони смотрится на тебе красиво. Пап, он какушка! Прости!

Я обнял дочь прижал к себе.

— Прости, Паш! Я врал, потому что чувствовал охотника за моей головой. Прости! — на моё плечо легла рука сотрясателя вселенной, но я её тут же сбросил.

— Да пошёл ты!

— Ну и что теперь? Ты на меня на всю жизнь обиделся? — зло спросила Женя и с досадой добавила: — Я не сделала ничего во вред тебе или дочке! Ты слишком прямой, и потому мы почти изгои. Ладно я, я сама выбрала жизнь с тобой. Но Мари! Ты мог бы быть герцогом ада, но ушёл из Гвардии Сатаны и расплевался со всеми иерархами. О нас с Мари не забыл подумать? Не подумал, как ребёнку расти в изоляции сверстников? А ведь нас уже начали сторониться!

Я молча слушал, стараясь вникнуть в логику обманщицы. Для меня вопрос, что выбрать — честь или тёплое место — даже не стоял, всё и так очевидно. Для Женьки, как оказалось, тоже очевидно. Но совсем с другим результатом. Однако и не признать, что она действовала во благо семьи и не сделала лично мне ничего плохого, я не мог. Каждый из нас делал как лучше, вот только лучше у каждого было своё.

Затянувшуюся паузу прервал Йося:

— Женни, я правильно понимаю, цена твоего благополучия — моя жизнь? И ещё нескольких миллионов людей?

Супруга повернулась к отступнику и задумчиво кивнула головой:

— Ну да, на фоне того, что устроил в аду Пауль, конец света — не самая большая цена за будущее моего ребёнка. А уж твоя жизнь и подавно. Я — назначенный адом палач, а твоя внучка захлопнула ловушку не чтобы запереть на погосте гостей из преисподней и оградить от нас мир, а чтобы ты не сбежал от своей смерти. Она должна была мне указать на новое воплощение Чингисхана в обмен на вечную жизнь. Но Пауль оторвал ей голову, не дав даже объясниться!

— Я дал ей пару секунд, она ничего важного не сказала… — тихо возразил я. Но Женни всё же услышала и рассмеялась мне в ответ:

— Ты ведь ей в это время ломал гортань!

— Да? Не заметил, задумался. С кем не бывает!

Женя молча закатила глаза, тряхнула волосами и как можно миролюбивее продолжила, обращаясь к Йосе:

— Так или иначе, но я осталась без помощницы. Адские соваться сюда побоялись, Паша бы их учуял даже за сотни километров. А ты прятался от меня, как Ленин от царской охранки. Так что, по итогу, я не могла тебя найти целых пятьдесят лет. С заданием не справилась, благополучия не обрела, муж ненавидит. Как-то так.

— Так почему же тогда ты не убила меня сразу, как я проявился? Женька хмыкнула и кивнула на меня:

— У моего любимого обострённое чувство справедливости и быстрая реакция. Нарваться на его кулак я не хотела тогда и не хочу сейчас. Видел, как он голову отрывает вместо здрасте? Я бы и объяснить ничего не успела, а он бы потом сожалел. Сильно сожалел!

— Ну а позже? Когда демоны напали? — не унимался хан.

— А тогда ты прикрыл от них собой мою дочь и спас моего мужа. Чтобы убить тебя после этого, нужно быть откровенной скотиной, я так не умею. Что делать теперь — не знаю. Честно, Йося, честно. Так же честно, как и то, что я теперь сомневаюсь, что нас бы потом не отправили возвращать тебя в мир. По тому сценарию, что ты рассказал.

— Знаешь, солнце, мне тут один недавний случай из губернаторства вспомнился. Я начал строить на берегу санаторий для рабочих с вредного завода. А местный буржуй… ну, буржуй-то он как раз для местных, для меня — просто грязь с отхожего места. Так вот, захотел он на этом самом берегу поставить очередную дачу. И принёс мне взятку, по меркам нашего города огромную, по меркам демонов — просто смех. Но мне-то взятки никакие и так не нужны! Послал я его, нос расквасил для порядка. Думал, что угомонится и не будет больше путаться под ногами. Так он, дурачок, обиделся и решил натравить на меня столичную проверку. А те все из наших, сразу мне всё рассказали и даже приезжать не стали. Пришлось богатея обижать. Ведь у него было всё, но хотелось-то ещё больше! Так и у тебя, родная, было всё для простой жизни, а теперь мы в ловушке. Из-за твоих амбиций.

— Пауль, а как ты этого буржуя обидел? И он что, после этого сразу отказался от дачи? — задумчиво спросил Иосиф и откинул со лба прядь волос.

— Да просто выбросил с балкона, мёртвым ведь дачи не нужны. А на камерах он выпрыгнул сам, только походка получилась странная. Но всё списали на наркотики…

Говорить дальше не хотелось никому. Я сидел и рассматривал русалок, пытаясь угадать среди них Гласса. Йося что-то подсчитывал в уме, кивая своим мыслям и сгибая пальцы. Иногда он замирал и блаженно улыбался: наверное, в эти моменты его расчёты с чем-то или с кем-то сходились.

Женни, закрыв глаза, покачивалась из стороны в сторону, и лишь побелевшие от напряжения костяшки сжатых в замок пальцев выдавали её эмоции. Маша ушла к ней почти сразу, как мы замолчали, и теперь тихо дремала на материнских коленях. Иногда она улыбалась, а иногда тяжело вздыхала и вздрагивала. Водяного не было уже довольно долго, и мысли, что древний бог склеил ласты в бою, упорно стучались мне в голову. Я гнал их как мог, но на душе было всё гадостнее и гадостнее. Я пробовал задуматься, что нас ждёт, если попадём в ад, но так и не смог сообразить. Моя реальность за последнее время менялась очень часто, и чёрт его знает, вдруг и эта ещё не настоящая!

Неожиданно все русалки одновременно пришли в движение. Я, как мне кажется, сумел угадать Глассиолабуса, это он в теле полной тётки с короткими сиреневыми волосами, что паклей свисают с круглой, как диск луны, головы. Дело в том, что она единственная из всех не сменила местоположения. А это может быть только потому, что она не только не получила приказа, но ещё и сама его отдала! Вряд ли мне удастся второй раз обезглавить отряд и свалить в закат, но чем чёрт не шутит!

Утопленницы тем временем ринулись вверх и, словно пиявки, облепили Водяного.

Я вскочил на ноги и попытался пролезть между прутьями, чтобы помочь несчастному, но тщетно. Вслед за мной поднялись и остальные. Мы стояли задрав головы и бессильно смотрели, как демоны рвут на куски бога. В жизни бы в такое не поверил, если бы сам не увидел. Похоже, я произнёс это вслух, потому что дочка тут же тихо пробормотала:

— Бабушка говорит, ему наверху сильно досталось. Вот он и не может от них отбиться.

Я в отчаянье сжал кулаки и с облегчением почувствовал, что сломанные на кладбище пальцы уже срослись и даже почти не болят. Ну что же, и то хорошо!

А Водяного русалки уже почти уконтрапупили. В какой-то момент у них стали появляться острые зубы, которыми утопленницы стали грызть жертву словно пираньи. Божок взвизгнул, как поросенок и в сумасшедшем рывке почти добрался до нашей клетки, куда и стремился из своего родного, но ставшего таким не дружелюбным, мира. Когда до нас оставалось чуть более метра, его перехватила не высокая худощавая одержимая, по виду подросток тринадцати-пятнадцати лет. Она упёрлась в потолок нашего узилища как в пол, и схватила Хозяина вод за горло. Сине-зелёные длинные руки мавки захлестнулись на могучей шее древнего божества и стали похожи на ветки дьявольского дерева из адского сада. Я тотчас подпрыгнул к решётчатому потолку, схватился за прут и дёрнул пигалицу вниз, на себя.

Атаки снизу она не ждала, и от неожиданности сразу разжала руки. Водяной воспользовался этой заминкой, растворил потолок и бросился вниз.

На пол камеры мы шлёпнулись впятером: Я, недобитыш, пигалица и ещё две мёртвых одержимых, что успели проскочить к нам в клетку. Пигалица сразу бросила Водяного и вцепилась в меня так, что стало трудно дышать. Ну что же, верный подход, в первую очередь нейтрализовать самого сильного противника, то есть меня, чтобы потом спокойно разделаться с остальными. Мавка обхватила меня сзади за горло правой рукой и левой начала дубасить по почкам. Всё чётко, быстро и по инструкции. Но ведь и я её помню, эту инструкцию! И знаю, что в таких ситуациях Ад даёт только силу, но не защиту. Поэтому я даже не стал пытаться разжать или остановить руки этой или этому, кто там внутри покойной пигалицы, а извернулся, схватил за верхнюю челюсть и оторвал оппоненту полбашки. Чёрт, ну как же мне этого не хватало на должности губернатора!

Я откинул ставшими безвольными руки со своей шеи и развернулся, готовясь принять бой. Но Женя в этот момент уже сворачивала голову последней русалке. Вторая, разорванная напополам лежала у её ног. Даже стало немного завидно от такой подготовки супруги. В знак восхищения я отсалютовал рукой и Женни мне расслабленно улыбнулась. Чёрт, несмотря ни на что, я её всё-таки люблю!

По ощущениям прошло не менее часа, прежде чем Водяной окончательно пришёл в себя. Видок у него ещё тот! Ну да ладно, очухался и то слава Люцию!

— Ну что там, наверху? — сразу же пристал с расспросами Йося.

— Сколько там прошло времени с нашего бегства? — подключилась к расспросам Женя.

— Не ведаю, — помотал косматой головой хранитель воды. — Но что-то лютое там затевается, ой лютое! Нас с Перуном едва не уходили! Полчища демонов, и один злее другого! Кто же вы такие, что из-за вас троих адские столько бесов понагнали и со мной вконец рассорились?

Мы наперебой начали рассказы о себе, но Маша разом перекричала всех.

— Дядя, Дядя водяной! Бабушка спрашивает: Перун жив?

Хозяин вод кивнул и коротко ответил:

— Жив, курилка!

Йося сжал кулаки и повернулся ко мне.

— Паш, надо уходить. Да, тут мы в безопасности, но наша крепость становится нашей тюрьмой. Мы снова в ловушке.

Я согласно кивнул в ответ и указал взглядом на подводную стражу, которая, кажется, прибавилась на четверть.

— Ловушка-то ловушкой, но как мы будем пробиваться через толпу демонов? Здесь мы ещё более… ну то есть меньше… короче, хана нам, хан! Тьфу!

Я окончательно запутался в мыслях и сел на корточки рядом с Водяным.

— Скажи, Хранитель вод, ты эту шоблу разогнать сможешь?

— Один точно нет, — помотал кудлатой, словно у медведя головой древний бог, — даже одиннадцать веков назад они так борзо не пёрли! Но впятером-то может и отобьёмся!

Я еле сдержал усмешку, при упоминании о событиях тех лет. Тоже в них поучаствовал, правда не здесь. Я тогда бывал в разных точках мира, а вот Русь как-то миновал. Но что тогда творилось — помню отлично.

— Вчетвером! — поправила его моя супруга, — Мари ещё ребенок

— Втроём! Иосиф в бою не участвует, от его жизни слишком много зависит! — урезал я отряд ещё на одну единицу.

Водяной вскочил на ноги и под оскорблённые восклицания Ченгисхана быстрым шагом прошёл по периметру клетки. Он остановился около Женни наклонился к ней и заглянул в глаза.

— Женщина! Твоя дочь одержима Лилит! А та и может и должна нам пособить!

— Какой Лилит? Ты чё городишь? — не понял я опального бога.

— Он говорит о прародительнице Лилит, равной Адаму и первой изгнанной из рая. Именно она дала жизнь Разным и населила ими Землю, задолго до того, как Бог создал остальных людей. А потом один из её детей сумел пробраться в рай и искусил Еву. Тем самым он отомстим за неё Адаму, обрёк сверхлюдей на ссылку и окончательно спровоцировал разделение миров на верхний, нижний и средний. Саму Лилит, в обмен на престол ада, выдал родной внук и Бог её сжёг. Вместе с городом Гоморра. Но Лилит оказалась весьма хитрой и сохранила части своего разума в каждом из трёх миров. И потому до сих пор живёт в них под именем Чёртовой бабки. Но, без тела. Я прав, мадам?

Йося смотрел на Машку и одновременно куда-то сквозь неё. Дочь покивала своей невидимой собеседнице, задумчиво уставилась на сотрясателя и медленно проговорила:

— Бабушка говорит, это ты знаешь. А что тот, чьё имя носишь, до сих пор жив и не догадываешься! И что он идёт за тобой — тоже! — потом вздохнула и продолжила, обращаясь к Водяному. — А тебе, дядя, она сказала: Даже не смей. А что не смей, не сказала.

— Как жив? Не может быть! Спроси к неё, как это возможно! — засыпал Машку градом вопросов Ченгисхан, но та лишь растерянно развела руками. Я же замер и как дурачок захлопал глазами. Любой бесёнок в аду знает легенду о Лилит. И знает, что это просто красивая сказка, а всё что в ней говорится это выдумки для маленьких демонят, ведь мир создал Сатана. А его бабка…

Чёрт! А ведь я никогда не задумывался, откуда у создателя всего и вся может быть бабка! Ведь он появился раньше всех! И почему она бестелесная?

Судя по растерянному лицу Жени, она была ошарашена не меньше моего. Водяной суетливо похлопал себя по коленям и торопливо, проглатывая окончания слов, предложил:

— Демон! Раз уж нас, бойцов всего трое, супротив этих полчищ, то давай так: малахольного с дитём поставим в серединку, а мы зажда к зажде вокруг них встанем. Ну спина к спине, что неясно-то? — видя наше недоумение пояснил древний бог. — Сейчас нам надо быть рядом брат с братом, как персты на одной руке! Ну, как пальцы, то бишь! Вставайте же, негоже нам время терять! Я буду запускать тварей в клетку, по десятку зараз. Размолотим одних, будем браться за других. Когда-то же они должны закончиться!

Я не понял его суеты, но и терять союзника не захотел. Потому встал в центре клетки и махнул рукой остальным, чтобы присоединялись. Хан попытался встать рядом, но я подхватил на руки Машку и вручил её бывшему сотрясателю вселенной.

— Защищай Мари и не лезь на рожон. Поверь, это будет самая лучшая помощь.

Йося молча прижал к себе мою дочь и сделал шаг назад. Эх, я хотел ещё поцеловать Машку на прощание, но уже явно не успеваю. Русалки вокруг клетки пришли в движение и облепили прутья как тина. Ну да ладно, главное теперь защитить дочь и бывшего Чингисхана, а иначе всё вокруг теряет смысл. Женни встала справа от меня, оставив слева место для Водяного. А он отошёл назад, придирчиво оглядел наш отряд и довольно потёр руки.

Но вместо того, чтобы встать рядом со мной, он одним хлопком в ладоши разрушил всю клетку разом, будто её и не существовало никогда. Демоны бросились вперёд, окружая нас плотным кольцом.

А древней бог, Хранитель вод, батюшка Водяной обернулся огромной рыбиной и бросился наутёк.

Русалки напали слаженно и зло. Они облепили каждого из нас, словно степная метель одинокого путника. Я хотел напасть первым, чтобы перехватить инициативу, но тут же получил откуда-то сбоку мощный удар в голову и отлетел в сторону, попутно хапнув полный рот воды. Ни выпить, ни проглотить этот чёртов бульон из тины, речной мути и ещё чёрт знает чего я не смог и начал задыхаться. Но вдруг прямо передо мной оказалась спина плотной тётки с короткими сиреневыми лохмами! На такой подарок судьбы я даже и не рассчитывал.

Обычно, когда было нужно ударить сильнее, чем могу, я вкладывал в удар всю злость, клокочущую ярость и чёрную адскую ненависть. Я физически чувствовал, как кипящая сила из всего тела стекается к кулакам, словно маленькие ручьи, что питают одну большую реку. Она жжёт руку сильнее огня, и когда после ударов наступают отходники, в руках порой не остаётся части нервов. Их приходится выращивать заново. Но в этот раз всё было по—другому. То, что дало мне силу, совсем не жгло руку. Я не чувствовал пламени ада, а слышал в голове крик дочери. Я перестал задыхаться, в голове затихла боль от удара, а кулак правой руки налился неизвестной мне силой. Удар вышел таким мощным, что я ребром ладони снёс башку Глассиолабуса, словно топором. Даже на миг стало неудобно перед этим бедолагой за очередное обезглавливание. Оно уже стало входить в привычку.

Демоны замедлились, как всегда, когда теряли командира, а ко мне вернулись удушье и боль в виске. Оставив разбор своего состояния на потом, я бросился обратно, в самый центр драки. Женька уже отбилась сама и стряхивала с Йоси чьи-то оторванные руки. Сам бывший сотрясатель вселенной свернулся клубком, словно сдыхающий на трубах теплотрассы кот. Жалкое зрелище. Но где же Маша? Йося стал расправляться, и я увидел, что моя дочь была внутри этого живого клубка.

Чёрт!

Он же закрыл Машку собой от всего мира! Дышать становилось всё труднее и труднее. Я толкнул чьи-то нехотя протянутые ко мне руки и рывком подплыл к своим. Перехватил Машку и взглядом указал наверх. Впрочем, жена и друг догадались об этом и без моих конвульсий, чисто на уровне интуиции.

Раскалённый воздух безо всякого намека на речную свежесть ворвался в лёгкие и, словно наркотик, подарил какую-то нереальную животную радость. Женни и Йося закричали и бросились обнимать нас с Машкой, а мы отхаркивали воду и хохотали. Первой засмеялась дочь, я же просто не смог противиться её заразительному смеху. Мы живы!

— Эй! Быстрее сюда! Сюда! — я сначала услышал крик и только потом разглядел, что нас зовёт с берега щуплая девчушка в длинной белой рубахе и наброшенной поверх синей курточке.

Ну, почти с берега. Русалка стояла прямо на воде, метрах в десяти от края песчаной косы. Странно, но угрозы от неё я не чувствовал. Для меня это было определяющим фактором, и потому, не задумываясь о причинах её такого странного поведения, я гаркнул друзьям: «На берег!» и первым поплыл к спасительной суше. Грести одной правой рукой было так непросто, что некстати пришёл на память покойный Чапаев. Левой же я крепко прижимал к себе дочь под её недовольное сопение.

Сначала Женя, а потом и хан подхватили меня под руки и поволокли, как два мощных буксира тащат перегруженную баржу. Впрочем, мощных — это сильно сказано. Мы все были вымотаны и истрёпаны даже не до предела, а конкретно сверх него.

Русалка уже была на песке и испуганно махала руками на сваленные в кучу на берегу железобетонные блоки, лотки и громадные канализационные трубы.

— Прячьтесь сюда, в эту трубу! Быстрее!

— Почему? — Я вложил в этот вопрос все свои сомнения и не был уверен, что русалка сходу их поймёт. Но утопленница тотчас зачастила, словно автомат, стараясь убедить меня как можно быстрее:

— Этот мусор — и не вода, и не земля, и не воздух. Бесы вас тут точно не прочувствуют, а следы я замету.

Я кивнул, признавая логичность её слов, и потащил Машку к куче. Но жена меня опередила, с места допрыгнув до подножия этой импровизированной пирамиды. Вот же вампирская сущность! Усадив дочку в глубину огромной трубы, она помогла нам с ханом вскарабкаться следом и благодарно махнула рукой утопленнице, что следила за нами снизу. Русалка радостно кивнула и принялась заметать наши следы сломанными ветками облепихи, что в изобилии росла по всему берегу.

Огромная бетонная конструкция была раскалена солнцем, и мы тотчас почувствовали себя сидящими в бане. Правда, дочь не знала значения этого слова, но Чёртова бабка довольно быстро ей объяснила суть процесса. Однако удобная радионяня! Или даже гугл. Жара давила на нас, выматывая не меньше подводного холода. Впрочем, пока мы не оказались в этой душегубке, я даже не сознавал, насколько мы промёрзли на дне.

Юная русалка закончила убираться на песке и начала быстро плавать вдоль берега, уничтожая нашу дорожку на воде. Мы с завистью смотрели на её заплыв и жадно ловили плеск такой желанной, а ещё недавно ненавистной воды.

— Почему она нам помогает? — тихо спросила Женни. Я молча пожал плечами, потому что и сам ломал голову над этим вопросом. Мыслей не было. Мы синхронно повернули головы к Йосе, но лжеалхимик вовсю спал, утомлённый чередой последних событий после полувека пряток. Маша подняла глаза вверх, послушала свою невидимую собеседницу и с паузами начала нам рассказывать.

— Бабушка говорит, её Марией зовут, Машей, как меня. Она тут уже почти два столетия плавает, а до сих пор душу человеческую не вымыла из себя. При жизни была добрая и по смерти такой же осталась. Нас она могла видеть у водяного, наверное, тогда и захотела помочь.

— Как это — не вымыла? — не понял я. И даже, кажется, как бык, мотнул головой.

— Бабушка говорит, одиночество озлобляет. А Маша старается всегда быть рядом с людьми. Живёт тут, в этой заводи. Лет тридцать уже с человеком дружит, он ей курточку джинсовую подарил, каждое лето ради неё сюда приезжает.

— Тс! Тише! — шикнула на дочь Женя и пальцем показала на берег. А там из воды уже вышли три навки из нашей недавней стражи.

Ясно, Гласс разделил отряд на тройки и отправил прочёсывать берег. Вот же чёртов служака, ни шага от устава!

Тем временем разведчики расспросили нашу спасительницу, и судя по всему, чем-то её ответы их не устроили. Демоны переглянулись и начали её избивать. Женни схватила меня за руки, убеждая, что бесы не станут убивать без повода случайную русалку, но я уже почувствовал на пальцах привычный адский огонь. В это время на берег вышел рыбак. Русалка закричала: «Беги!», но новый удар рослой навки оборвал её крик. Тело девушки безвольно рухнуло на песок, а рыбак побежал. Но не с берега, а наоборот, к ней на помощь. Рослая навка развернулась и бросилась к нему, на ходу отводя руку для удара.

Мы с женой выпрыгнули из трубы. Она грациозно устремилась к двум стоящим на берегу разведчикам, я, словно куль, рухнул вниз, перекатился и бросился на перехват, в сторону рыбака. Женька в прыжке сломала одну куклу и сразу же принялась за вторую. Та была в тройке самая молодая и мясистая, как принято говорить, в самом соку деваха. Она пыталась отбиться от Женьки лежащим на берегу топляком, но с тем же успехом можно кидаться грудью на летящий поезд. Жена перекинулась в вампирскую сущность, побелела, подросла и ловко схватила оппонентку за ноги. Рывок, крик — и всё кончено. Никогда не любил женские драки.

Моя навка быстро сориентировалась и, наплевав на рыбака, побежала на встречу ко мне. Я бросил взгляд на спасительницу. Маша лежала всё так же без движения. Ненависть захлестнула меня, и я радостно принял её силу. Дикая, необузданная мощь вырвалась из пальцев и спалила разведчика, даже не дав ему добежать до меня. Демон сгорел вместе с телом меньше чем за секунду. После такого фейерверка в аду уже не возрождаются, нечему.

Пофиг.

Глядя на дымящиеся культяпки разведчика, я ощутил опустошённость и сосущую усталость. Спотыкаясь, я пришёл к воде, где в песке лежала избитая девчушка. Мёртвых нельзя убить, но у каждого правила есть исключения. Русалка была мертва. Рыбак, не обращая на нас внимания, упал перед ней на колени, прижал к себе голову и горько заплакал.

Женька растерянно переминалась с ноги на ногу и поражённо смотрела на трагедию неизвестного нам человека. Я тоже не знал, что делать в этой ситуации, ведь как ни крути, девчонка погибла из-за нашей нерешительности. Мы никогда не переживаем, если по нашей вине гибнет мелкая нежить. Это расходный материал, что-то вроде скота, только говорящий.

А сейчас я чувствовал себя ни больше, ни меньше, а её убийцей. В глазах жены я увидел что-то подобное. Стыд. Нам стыдно. Но ещё необычнее было то, что человек плакал над телом нежити. О таком я даже и не слыхал. В это время из трубы к нам спустились Йося и Мари.

— Дочь, спроси у бабушки, мы можем как-нибудь помочь этой русалке? — тихо, чтобы не помешать рыбаку, попросил я.

— Бабушка говорит, мы уже помогли ей. Маша была самоубийца и должна была попасть в ад. А тут погибла, спасая нас, и ад ей уже точно не грозит. Пап, а разве ад — это плохо?

— Смотря для кого, малыш. Я посмотрел на рыбака и наткнулся на его взгляд. Столько боли я не чувствовал давно — пожалуй, с тех пор, как выгнал с должности своего зама. Рыбак отвёл глаза, и я смог его рассмотреть. Это был обычный пятидесятилетний мужик, немного неухоженный, но не запустивший себя, как это свойственно деревенским жителям.

— Машенька теперь в раю? — поправляя ей волосы, спросил он.

— Бабушка говорит, она рая недостойна. Она убила себя и своего ребенка. Но теперь ей должны дать ещё один шанс, через перерождение.

Последнее слово Маша произнесла по слогам, от усердия наклоняясь немного вперёд.

— Пойдём отсюда, — тихо тронул меня за плечо Йося, — мы тут лишние.

— Уходить надо по воде, чтобы на берегу не осталось наших следов, — не глядя ни на кого, посоветовала Женни. При таком единодушии мне осталось только подхватить дочь на руки и зайти в воду. В башмаках снова неприятно захлюпало, но ещё неприятнее хлюпало у меня на душе. Повинуясь непонятному порыву, я громко сказал: «Аминь!», и тут же тело русалки почернело и рассыпалось прахом. Рыбак тронул её череп, но и он тотчас же рассыпался на мелкие осколки.

Мы поспешили убраться из напрочь разрушенного нами чужого мирка. Йося хотел идти замыкающим, но после женькиного дружеского тычка под рёбра послушно засеменил следом за мной. Ожидая в любую минуту нападения демонов, я старался держаться в нескольких шагах от берега. Мы прошли так метров сто и уже хотели выходить на сушу, когда я увидел на берегу два ярких детских водяных пистолета. Точнее сказать, это были автоматы с большими, литра на три, баллонами сверху.

Пазл в голове сложился моментально.

— Солнце! Возьми брызгалки! Это наш шанс!

Жена молча подхватила мальчишечьи игрушки, повертела их в руках и протянула один ствол Йосе. Высокий и худой, с свалявшимися в сосульки кудрявыми волосами, из-за пистолета он стал похож на комического актёра. Но смеяться никому не хотелось. Даже Маша молча прижималась ко мне, словно повзрослев на несколько лет со времён нашей последней прогулки по кладбищу.

Я вышел на берег и стал подыматься по почти отвесному склону, одной рукой держа дочь, другой хватаясь за торчащие из берега корни. Жена дождалась, когда Йося окажется рядом со мной, и ловко запрыгнула наверх, чтобы подать мне руку. Я так скакать не умею.

В мире людей на конспирацию нам было уже плевать. Мы прошли дачный посёлок насквозь и не встретили в нём почти никого. Участки стояли затянутые сорняками, но следов разграбления и мародерства ещё не было. Казалось, люди просто стали забывать сюда приехать. Или их отвлекло от отдыха на даче что-то более важное.

— Если я не ошибаюсь, мы вынырнули в Оби, — попробовал я разобраться в географии наших приключений, когда мы оказались у последней улицы. За ней шла какая-то дорога, а дальше лес. Решение нужно было принимать прямо сейчас. — Этот дачный посёлок я уже видел. Здесь живёт один силовик в отставке, я у него был на юбилее. До города отсюда километров пятьдесят, может, чуть больше. Предлагаю немного передохнуть и дальше идти по темноте.

— Всё равно не дойдём, — покачала головой Женя. — Демоны нас найдут раньше.

— Обязательно найдут, — согласился я, — потому нам сначала нужно попасть в деревеньку, где вы сидели в ловушке. Там недавно открыли храм, мой помощник ездил на его освящение. Пистолеты у нас уже есть. Идея ясна?

Но мою задумку не понял никто, даже мудрая чёртова бабушка. А когда я таки разжевал свой замысел, отряд заметно приободрился. У нас, фактически смертников, появился реальный шанс.

Мы вскрыли самый неприметный домик рядом с дорогой и решили посменно спать. Первыми я велел ложиться Женни и Мари. Женщины и дети вперёд, тут без вариантов. Но сначала было нужно добыть хоть немного еды. Для этого нам пришлось вскрыть ещё три дачи, и уже там, в холодильниках и шкафах, мы налутали хоть какой-то провиант. А жрать всем хотелось так, что даже Женни, которая предпочитала только свежую кровь, с радостью уминала солёные огурчики и заедала их немыслимо чёрствым хлебом. Дочь тоже оказалась всеядной, хоть последние годы и демонстративно надувала губы при виде медицинских пакетов с холодной кровью. Сейчас ей зашёл на ура даже гусиный паштет.

Когда жена и дочь в обнимку уснули, Йося подсел ко мне и тихонько спросил:

— Пауль! Почему ты не спас ту русалку? Ведь видел, что её бьют!

Я провёл рукой себе по волосам, вздохнул и отвёл взгляд.

— Для высших она не важнее мухи. Подожди, дослушай! Я даже и подумать не мог, что разведка её зачистит. Ну не должны они были на такую мелкую мелочь тратить время и силы! Я думал, что ей надают по голове и уйдут. Чёрт, Йося, я и сейчас не знаю, почему её убили.

— Я знаю, почему, — замотал головой бывший Чингисхан. — Именно потому, что для вас, высших, она была не важнее мухи. Её прихлопнули не зачем, а просто так. Мимоходом. А она спасла нам жизнь. Другой высший, водяной, сбежал. А эта девочка так и не сказала, что мы рядом. И мужику крикнула «Беги!»

Мне снова стало гадко из-за своего поступка. Чёрт, что за фигня-то?

В глазах появилась непонятная пелена, и странная судорога ударила по лёгким. Я выдохнул и не смог вздохнуть. Йося мягко взял меня за подбородок и повернул лицом на свет.

— Пауль! Ты плачешь? Как? Ведь у демонов нет слёз!

***

Заводь

Километрах в тридцати по течению ниже Новосибирска, Обь огибает небольшой полуостров с расположившимся на нём дачным посёлком. В одной из заводей, которыми богат полуостров, на песчаном берегу между самодельным лодочным причалом и наваленными для укрепления берега бетонными блоками сидел рыбак. Несмотря на то, что рыбачить он вышел с первыми лучами солнца, а сейчас уже было без малого пять часов утра, садок был ещё пуст. Впрочем, рыбака это мало смущало. Перед ним текла одна из величайших рек страны, неспешно неся свои воды с вершин Алтая к Карскому морю. Изредка, ближе к середине реки, из воды выпрыгивала серебристая рыба и, описав полуовал, с очень громким всплеском, исчезала в глубине. За спиной шелестел листьями тополь, спустив корни до самой воды. Местами корни были уже подмыты и хитросплетения коряжин напоминали гигантского спрута, то ли спускающегося к воде, то ли из неё выходящего. Рыбак жмурился на солнце и пытался не забыть про поплавок.

Он приезжал сюда рыбачить уже около двадцати лет, но на количестве улова это не сказывалось абсолютно. И все годы улов напоминал не добычу, а милостыню. Однако, школьный учитель географии Пётр Ильич приезжал сюда больше посидеть на свежем воздухе и отдохнуть от учеников, завуча и дружного женского коллектива, который сами женщины за глаза называли гадюшником.

Рыбак был не один. Рядом с ним сидела девочка-подросток, лет четырнадцати-пятнадцати, с распущенными по тёмной джинсовой куртке длинными волосами. Поплавок демонстративно стоял на месте, что очень способствовало беседе.

— Маш, пей компотик, он домашний.

— Спасибо, Петь, успею ещё. Ты же знаешь, я удовольствие люблю растягивать. Что у тебя нового? Как дети?

— Да всё по старому. Школа, ученики и прочая ЕГовина… Дети нормально, Виталька так и работает в охране, а Света так же преподаёт ИЗО. Всё как всегда… Маш, а расскажи о себе? Ты же никогда не рассказывала.

Маша посмотрела на Петра Ильича с недетской серьёзностью и чуть помолчав начала свой рассказ.

— Я родилась в 1796 году. По меркам нашего времени, девушек замуж выдавали лет с тринадцати, а в пятнадцать и вовсе девка считалась перестарком. Мне как четырнадцать стукнуло батюшка и говорит: «Пойдёшь ты, Мария, замуж за конюха Ивана!» А я-то ждала, что Петруша милый мой под венец меня позовёт, да и дитё уже под сердцем… А он всё тянул и тянул, а потом Алёнку позвал замуж. И ведь не по принуждению, а по жадности к её приданному. Вот я и решила в омут с камнем. А как глаза открыла, так уже я русалка. А Петруша мой с Алёнкой, потом на наше место купаться приходили постоянно… Я ж на нём утопилась, и не уйти мне теперь с него никогда…

Пётр приобнял русалку, и она чуть всхлипывая, уткнулась ему в плечо.

— Извини, что память разбередил, глупо как-то получилось.

— А знаешь, хорошо что спросил, двести лет я живу с этим, а сейчас как выговорилась, так полегчало малость. Добрый ты, Петь, хорошо с тобой… Курточку вот подарил... А знаешь как мне общения то простого не хватает…

Примерно через час, рыбак и русалка попрощались до вечера. Когда фигура с удочкой скрылась за тополем, русалка побрела в воду, тихонько говоря с собой:

— Как же ты Петя на прапрапрадеда своего похож! Только добрее его и лучше! Утащить бы тебя на дно, полить кости кровью обидчика и вперёд, к вечному покою! Да ведь не трону я тебя… Ни его тогда не тронула, ни детей его, ни тебя сейчас… Так и плавать мне неприкаянной…

В том месте, где только что скрылась голова девушки, появился пузырёк воздуха. Задержался на воде, да и сгинул без следа, как жизнь одной несчастной влюблённой.

***

— Ну да, фигня какая-то, — я не знал, что ответить, и отбоярился невнятным бормотанием. Потому что и сам не понимал, как такое возможно. Всё дежурство мы сидели с Йосей в комнате, смотрели на луну и изредка переговаривались. Но в основном молчали, думая каждый о своём. Чёрт, а ведь луна сегодня полная, значит, идти по темноте нам точно не светит… Тьфу, что за словесная эквилибристика! Ладно, главное теперь — добраться до церкви…

Йося скривился от боли и этим отвлёк меня от дальнейших размышлений.

— Хан, ты чего?

— Не знаю, но боль такая, что душу вынимает! Пауль, а ты не задумывался, почему нас до сих пор не нашли? Ведь убитые разведчики вернулись в ад и уже давно отчитались!

— А чего тут думать? Адские знают место нашего выхода и могут прикинуть скорость движения. Но им и невдомёк, что мы не рвёмся в город чтобы спрятаться, а отсиживаемся рядышком, прямо под носом. Потому и ищут сейчас на расстоянии десятка километров от заводи. Плюс-минус. Прямо под носом, дорогой Чингисхан, никто никогда и ничего не ищет. Лицом к лицу лица не увидать, как говорится.

— А я вот задумался: может, их устраивает, куда мы идём? А вся погоня — просто спектакль?

— Но зачем?

— А чёрт его знает, Паш! Но и исключать эту версию я не могу.

В общем, мы заболтались и разбудили Женьку на полчаса позже положенного. Она проснулась на удивление легко и выглядела реально отдохнувшей. Да, всё-таки регенерация у вампиров идёт быстрее, чем у демонов. Даже у высших. Я посмотрел на спящую дочку и завис, задумавшись: чья наследственность будет сильнее? Моя или матери? Как бы ни обидно было признавать, но сейчас моя жена лучше подготовлена к любым неожиданностям. И это исключительно благодаря своему вампирскому происхождению. Я почти тысячу лет провёл в армии Сатаны, добился того, что и не снилось обычным демонам, а Женни круче меня только потому, что родилась вампиром. Надеюсь, дочь возьмёт от нас только лучшее!

С этой мыслью я и уснул. Мне снилось, как мы гуляли с Машей и Женей по кладбищу. Дочь пряталась от меня за памятниками и надгробиями, жена ей подыгрывала, а я их обеих искал. А потом они сошли от меня в могилу, потому что были давно мертвы. А за всем этим наблюдал прозрачный чёрно-рыжий кот и, как мне казалось, куда-то всё записывал. Он не мигая смотрел на то, как я бью кулаками землю, пытаясь обратно раскрыть могилу, чтобы вызволить оттуда любимых. Потом кот поднялся вверх и с мурчанием растворился в шелестящей жёлто-зелёной листве.

Я проснулся от Жениного прикосновения к плечу. Полная луна с красным, как свежие раны, отливом светила нам в окно. В глазах у меня было сухо и больно, а в голове просто больно. Йося мирно сопел у себя на раскладушке, а Маша иногда присвистывала носом на старой сетчатой советской кровати. Жена подала руку, и я поднялся с пола, где спал на наспех брошенных куртках и пальто наших неведомых квартирных хозяев. Мы обнялись и молча просидели так минут пятнадцать. На большее времени у нас не было, но эти минуты мы пробыли вдвоём, и клянусь адом, они стоили всей жизни. А ещё через пятнадцать минут мы уже выступили в путь.

Лес шумел и скрипел, и трещал — словом, всячески показывал свою недружелюбность. Наверное, кого-то другого это бы и напугало, но только не нас. А вот приближающийся волчий вой всё же заставил меня напрячься, ведь я точно знал, что волков в этих краях давным-давно нет. А значит, это кто-то из наших недоброжелателей созрел познакомиться поближе. Ну что ж, в добрый час, как говорится. Женю и Йосю я предупредил и велел быть готовыми. К чему именно, я и сам не знал. Можно было бы спросить у чёртовой бабки, но Мари в это время сладко дремала на руках у Чингисхана, и я не решился её будить.

Мы шли опушкой леса, стараясь без нужды не соваться в чащу, но и не терять из вида разбитую грузовиками и сельхозтехникой полевую дорогу с огромными ямами и лужами грязной мутной воды. Я шёл впереди, за мной Йося нёс на шее Машу, а замыкала шествие Женя, перекинувшись в вампирскую ипостась. Вой стих полчаса назад, а до деревни оставалось не более пары километров, ну и ещё примерно столько же нужно было пройти по ней. Мы откровенно расслабились, решив, что дорога через лес не принесёт нам никаких неприятных сюрпризов.

А зря.

Абсолютно бесшумно на тропинку перед нами вышел тёмно-серый волк с рваными ушами. Его жёлтые глаза светились спокойствием и силой, а здоровенные передние лапы стояли широко и уверенно. Волк всем своим видом давал понять, что он готов драться. Женя подтолкнула Йосю вперёд, чуть обошла его и встала рядом с нами. Из темноты вышли ещё пять волков. Они были мельче, но держались так же уверенно. Я поднял правую руку вверх и успел только сказать: «Мы пришли с миром!», как волк, почти не приседая назад, прыгнул мне на грудь.

Я сделал вид, что растерялся, но в самый последний момент присел и что есть мочи дёрнул пролетающего надо мной волка за задние лапы вниз. Шмякнулся серый знатно! Не давая противнику опомниться, я прыгнул на него сверху и начал душить. Волк вскочил на ноги и попытался бежать по поляне, стараясь сбросить меня со спины. Но куда там! Не зря же я был одним из лучших наездников в славные средние века. Наконец волк начал задыхаться, ослабел и, споткнувшись, рухнул на передние лапы. Тут и остальная стая напомнила о себе рыком и несмелыми бросками вперёд. Женя заслонила собой дочь и вышла вперёд. Йося разумно не лез на рожон, держа оборону в тылу.

Я даже не сомневался, что стая не продержится против моей супруги больше минуты, а там уже и мой волк угомонится навсегда. Дочь закричала волкам что-то про бабушку, волосы или волос. Что именно — я не расслышал, готовясь свернуть шею вконец ослабевшему в моих руках хищнику.

Но ситуация разрешилась ещё проще. Ствол березы напротив засветился нежно-зелёным светом, и из него вышел светловолосый юноша в рубахе-косоворотке и подпоясанной расшитым кушаком.

— Добре, ребята, добре! Демон! Пожалуйста, отпусти моего зверя. Он усвоил урок и больше не нападёт! — закричал леший и быстрым шагом направился ко мне. Я с радостью бросил хрипящего хищника и встал на ноги. Юноша верно истолковал мой жест доброй воли и сразу же протянул мне руку.

— Лёша. Местный леший. Извиняюсь за недоразумение!

— Пауль, — пожал я его десницу. Чёрт, руку! — Демон. Иду своей дорогой и ничью чужую переходить не собирался. Извинения принимаю. А это моя семья.

Леший повернулся к моему настороженному отряду и придирчиво всех осмотрел. Потом кивнул на волков:

— А это мои друзья. Считай, что тоже семья. Сёмка напал без приказа и убивать точно не собирался. Волос велел вас сопроводить, но на глаза без нужды не показываться. А Семён ещё молодой и до одури мечтал сразиться с настоящим демоном. Вот и учудил, дурила, пока я отвлёкся на осмотр леса. В этой-то части бываю нечасто, считай, граница с посёлком.

— Лёш, в драке со мной у него шансов нет. Я высший. А вот обычного демона он бы, может, и победил. А может, и нет.

Волк, что уже отдышался и сидел, понурясь в стороне, негромко и жалобно тявкнул.

— Шиш тебе с маслом! — заругался на него мой собеседник. — Нашёлся охранник! Сиди и не тявкай.

— Дяденька леший, — тоже тихо, но очень уверенно заговорила с хозяином леса Машка, — бабушка просит разрешить Семёну нас сопровождать.

Леший удивлённо пожал плечами:

— Лилит здесь? Девочка, скажи ей, что будет исполнено.

Я не понял, нафига нам в отряде нужен этот санитар леса, но спорить с Чёртовой бабкой не стал. Как не стал и упускать возможность немного облегчить путь.

— Лёша! На волка все собаки в деревне среагируют, а нам такая популярность вот даром не нужна. Может, есть какие окольные тропы? Нам до церквушки, что тут недавно построили, надо дойти. И всё.

Леший задумчиво накрутил на палец светлый локон и ещё раз осмотрел наш отряд.

Женя стояла перед волками, прикрывая собой Машу и наши тылы. Йося оказался между ними и мной, готовый броситься защищать Машку или помогать мне, смотря что окажется важнее. С закинутым за спину водяным пистолетом он выглядел скорее комично, чем грозно, но минимум пару волков бывший Чингисхан успел бы сжечь пульсарами за здрасьте. Это я знал точно. И только Маша расслабленно стояла между взрослыми, уверенная в родителях и в невидимой мудрой бабушке. Леший перевёл взгляд на потрёпанного волка и усмехнулся:

— Вам в церковь? Вам? Ну, как скажете. И провожу, и собакам брехать не велю. Волосовы твари всё-таки в моей власти, хоть и не добром, а силою. А тропы вам Семён покажет, он в бытность человеком жил здесь.

— Нам. Всякое в жизни бывает, Хозяин леса. Порой и демонам нужна святая вода. А за Семёна спасибо.

— Я ни при чём. Перун велел помочь Лилит, а мне вы и ваша война стороною.

Леший брезгливо пожал плечами и первым медленно двинулся вглубь леса, подавая пример остальным. Я перекинул через плечо водяной пистолет и, кивнув своим, двинулся вслед за ним. Женя, которая за время нашего разговора уменьшилась и стала обычным человеком, взяла Машу за руку и пошла рядом со мной. Йося оказался как бы замыкающим. Как бы — это потому, что после него шли волки во главе с Семёном. С неба светила полная луна и освещала наш путь жёлтым неживым светом, словно огромный торшер. Я обратил внимание на тени и толкнул рукой жену, показывая на дорогу.

Леший отбрасывал тень в виде большого дерева с множеством веток и витыми узловатыми корнями. Женя многозначительно вскинула брови вверх и взглядом указала на луну. Потом кивнула на мою тень. Мой силуэт был с рогами, как и положено демону. Но ещё и почему-то с крыльями. Я проверил тень супруги, но тут всё было в порядке. Длинную и худую тень вампира не спутаешь ни с кем. А если спутаешь, то рассказать об этом уже вряд ли кому успеешь! В общем, у Женьки всё оказалось в порядке.

А вот тень Маши удивила нас на все сто. За спиной маленькой девочки явно проглядывался силуэт высокой голой женщины. Ну, в принципе логично. Когда родилась Лилит, одежды ещё не существовало.

Женя дёрнула меня за руку, потому что я чуть не врезался в резко остановившегося перед упавшей берёзой Лешего. Он взял дерево за ствол и сноровисто оттащил его в сторону. Потом отряхнул руки о штаны и, не обращаясь ни к кому конкретно, пояснил:

— Полная луна отражает истинную сущность. Неужели вы никогда не видели себя в её свете?

— Нет, Лёш, видели. Но крыльев у меня раньше точно не было.

— Тогда одно из двух, демон: или ты принял свою сущность и изменился…

— Или?

— Или—или! — недовольно оборвал разговор дух леса и отошёл в сторону.

— Ал-лексей! — чуть заикаясь, спросил Йося. — А п-почему у меня нет тени?

Мы все уставились на Иосифа, но его тени так никто и не разглядел. Не было даже намёка на неё, словно бы перед нами и не стоял отступник.

— Да я даже не знаю, кто ты! — удивлённо пожал плечами Леший.

— Я — Чингисхан. Тот, кто должен начать конец света. Но делать это я не собираюсь! — последнюю фразу Йося добавил торопливо, как бы оправдываясь.

Вместо ответа Леший присвистнул, сорвал с земли травинку и принялся чесать ей лоб. Потом развернулся и пошёл дальше. Мы последовали за ним, стараясь не отставать. Я хотел было подтвердить слова друга, но потом решил промолчать. Он и сам не маленький, раз молчит — значит, так и надо.

Мы прошли насквозь чащу и вышли к самой деревне. В свете луны её было видно просто отлично. Длинные изогнутые улицы освещались фонарями, кое-где в домах ещё или уже горел свет, а в целом вся деревня была погружена во тьму, словно в пучину вод. По центральной улице, как раз со стороны церкви, медленно ехали друг за другом несколько машин.

Леший медленно подошёл к Йосе и с интересом заглянул ему в глаза.

— Как же это так выходит? Ты говоришь, что должен начать конец света, а он уже вовсю идёт? Ты пахнешь как демон, но точно не демон! А сила демона у тебя есть! Почему с вами Лилит, но главным в отряде он? — Леший кивнул на меня и, сделав шаг вперёд, упёрся взглядом в Йосю. — Ведь на самом деле главный здесь ты, не отбрасывающий тень. Тени нет у того, кто сам тень! Ты и есть Сатана! Что же ты замыслил, Чёрт?

Я стрельнул глазами по бокам и увидел, что волки взяли нас в кольцо.

Леший засёк моё движение и кивнул головой своим друзьям, привлекая их внимание. Потом махнул рукой, и волки с рычанием двинулись на нас. Дух леса выхватил из веток дерева старинную рогатину и наставил её на Йосю.

— Дурак ты, Леший, хоть и хозяин леса! — покачала головой Женя и вышла вперёд. — Любой, у кого нет тела, не отбрасывает тень. Так что, они теперь все Сатана? Или, когда истинная сущность теряется, то изменяется и силуэт. Здесь ты тополь, а когда приходил в ад, то становился осиной, или не помнишь?

— А бабушка говорит, — недовольным голосом начала дочь свою любимую песню, — что главный в отряде мой папа, потому что он воин и много думает. А вот ты, дядя Лёша, бестолочь и штрейкбрехер. Знаешь много, но глуп, как пень, и пытаешься подружиться с врагами!

После такой отповеди Леший вскинулся, и над головами у нас недобро зашумели верхушки берёз. Я уже было приготовился броситься защищать семью, но Леший взял себя в руки, отвёл глаза и бесцветным голосом согласился:

— Да, я туп и прошу меня простить. Эти вопросы — не моего ума дело. А своё дело я уже выполнил, провёл вас к деревне. Вот она, а вот и церковь. Мы уходим!

Иосиф хотел что-то возразить, но Леший, не поднимая глаз, просто шагнул назад и растворился в первом попавшемся дереве. Волки тотчас же бросились врассыпную, оставив с нами одного Семёна, что в растерянности поджал хвост, но всё-таки не ушёл со всеми.

Женя подошла к дочери, села перед ней на покрытую холодной росой траву и тихо попросила:

— Машуль, спроси у бабушки, зачем мы вообще прём всё дальше и дальше, если конец света уже начался?

Маша важно покивала и так же важно ответила:

— Мам, бабушка Лилит говорит, что всё, что может начаться, то может и закончиться!

«Отличный ответ! Умный и ни черта не объясняющий!» — подумал я и со психа прикусил палец. Я иногда так делал раньше, когда надо было смолчать перед начальством. К счастью, давно не приходилось. А вот привычка, как видно, осталась. Тут Йося тронул меня за плечо и кивнул в сторону деревни.

— Пауль! Эти машины так и катаются друг за другом. Похоже, это за нами.

— Угу! — согласился я и повернулся к отступнику. — Мы сейчас для них идеальная мишень. Придётся ждать дня, иначе шансов нет. Совсем.

Спорить никто не стал. Мы молча залегли в ближайших зарослях ивняка, чтобы скоротать остатки ночи. Интересно, откуда здесь ивы, если река течёт значительно правее? И какого чёрта я так разволновался, что стал часто кусать себя? Чёрт его знает!

Когда окончательно рассвело, патруль из трёх машин ушёл в сторону города, а мы выбрались из кустов и отряхнулись. Я с удовольствием потянулся и посмотрел на своих. Маша выглядела посвежевшей, потому что отлично выспалась на меховом волчьем боку. Иосиф, который дежурил последний час, наоборот, стал бледным, словно снова умер. Не знаю, как выглядел я, ну а Женька определённо смотрелась великолепно. Во сне супруга регенерировала и без крови. В целом, по сравнению с ночью, шансы пройти через деревню, не привлекая особого внимания, у нас таки появились.

Но только мы сделали пару шагов, как сзади нас жалобно заскулил волк. Удивительно, но я сразу понял его мысли. И, судя по выражению лица, Маша его тоже услышала. А вот остальные были растеряны.

Я повернулся и махнул зверю рукой:

— Айда! Не дрейфь, собаки не нападут, а люди тебя от дворняги не отличат. Да потому что люди всегда думают о себе, даже когда говорят о других. Посчитают тебя псом и пройдут мимо. Айда!

Семён нерешительно переступил с лапы на лапу и всё—таки пошёл с нами, стараясь держаться ближе к Маше. Женя, не сбавляя шага, пальцами расчесала дочь, поправила Йосе потрёпанную рубашку, а мой пиджак попросту стащила и забросила в кусты. Под ним оказалась местами чистая и иногда целая рубаха. Галстук я выбросил ещё в подводной клетке. Ненавижу эту удавку на шее, словно бы опять попал на эшафот.

— Пауль, — окликнул меня сотрясатель вселенной, — а нас местные ведьмы не почуют? Не нападут?

— Двадцать первый век на дворе, бро! — нарочито подражая молодежи, я ввернул в речь модное словечко. — Нет тут ведьм. Нет даже знахарок. Я больше блогеров стремаюсь.

— Блогеры — это охотники? — не понял меня просидевший на кладбище семьдесят лет отступник. — И что значит бро?

— Типа, друг товарищ и даже брат! Сленг это молодёжный, дорогой хан, базар—вокзал такой! — пояснил я и увидел, что жена и дочь с интересом прислушиваться ко мне. — А блогеры — это не охотники, а бездельники и сплетники. Постоянно ищут что-то необычное, что-то сенсационное. И всем вокруг это рассказывают. Ну и, конечно, перевирают безбожно! А ты потом красней в правительстве, доказывай, что врут подлецы про наш регион и меня лично!

— Блогеры — это как раньше юродивые? — тихо спросила Женя и удивлённо вскинула тонкие чёрные брови. Я представил, сколько всего придётся рассказать здесь и сейчас, и торопливо кивнул:

— Да, как юродивые.

Тем временем Семён провёл нас по центральной улице, нырнул в еле заметный, поросший диким кустарником проулок и вывел к еле текущей реке. В которую, правда, чуть ниже по течению, мы недавно и прыгали. К счастью, с одного берега на другой был перекинут хлипкий железный мостик. Мы перешли на противоположный берег и оказались позади новой бревенчатой церкви. Женя с опаской подошла к забору и нерешительно остановилась.

— Не бойся, он не освящён. Я бы почуял! Сейчас в нас даже церковь толком не верит. — Я с улыбкой положил руку на чёрную железную изгородь и не почувствовал даже лёгкого покалывания.

В это время с противоположной стороны храма, прямо у ворот остановилась потрёпанная иномарка, из который вылез полный молодой человек в рясе и с аккуратной бородкой. Он мелкими движениями перекрестился на купол и отпер закрытую на замок калитку.

— За мной! — сквозь зубы рыкнул я отряду и резво потрусил вперёд, стараясь быстрее попасть на церковное крыльцо. Демоны—солдаты туда точно не сунутся. А что нам делать дальше — это уже решим по ситуации. Водяной пистолет хлопал меня по ноге, и потому поп сразу заметил нашу процессию. Он остановился и с интересом уставился на нас. Я подбежал к нему первым и протянул руку:

— Доброе утро, батюшка! Нам помощь ваша нужна.

Женя решительно вбежала в воротца, неся Машку на руках. Следом вбежал Семён и пугливо прижался к лавке, что стояла у дорожки в храм. Йося немного потупил у входа, но тоже зашёл внутрь. Батюшка вопросительно смотрел на меня, пока я следил за своим отрядом.

— Здравствуйте! И чем вам помочь?

— Водой. Нам нужно заправить эти пистолеты святой водой! — я протянул попу свой игрушечный автомат и кивнул Йосе, чтобы отдал попу второй ствол.

— Извините, но святая вода — это не игрушка, не развлечение. Я её вам не дам!

— Батюшка, а мы и не играем. Нам от демонов надо оборониться!

Поп пристально посмотрел на меня и удивился так, что глаза полезли вперёд, как у Надежды Константиновны.

— Павел Сергеевич? Да вас по всей области ищут! Машину нашли у нас в селе, так тут теперь днём и ночью дежурят ребята из органов!

— Знаю я, что это за ребята, — я сплюнул под ноги. — Бесы. Потому и прошу святой воды.

— Павел Сергеевич, вам бы к доктору… — начал меня успокаивать служитель культа. — Вы только не волнуйтесь, не переживайте!

— Поп, ты в Бога веришь? Если веришь, то какого чёрта ведёшь себя как атеист? Мне что, учить тебя вере? — вспылил я и схватил батюшку за рясу. Крест с его груди лёг мне на руку и с шипением начал её жечь. Батюшка ошалел.

Я отпустил служителя культа, и он испуганно шарахнулся в сторону, неуклюже путаясь в полах рясы. Даже не начал креститься! Я поплевал на ладонь и с силой приложил к ожогу. Стало чуть легче.

— Святой отец! — начал было я отповедь, но поп зажал уши руками и отчаянно замотал головой, давая понять, что и слушать нас не желает. Мы оказались у цели, но цель начала ускользать. Женя взяла дочь за руку и решительно подошла к нам. Маша оказалась перед теологом, уставшая и трогательно-беззащитная. Поп инстинктивно опустил руки, а Женька легко приподняла его за подмышки вверх, лишая возможности к сопротивлению. Богослов повис, как мешок.

— Батюшка, я — вампир и по определению зло. Не питай иллюзий. Окей? А это — моя дочь Маша. Мари. Вот скажи, Господь своих детей любит? Сильно?

Вместо ответа священнослужитель мелко закивал, косясь на клыки моей супружницы, которые она демонстративно обнажила перед ним. Женя выдержала паузу и продолжила свою межвидовую дипломатию:

— Значит, любит. Правильно, все любят своих детей. И сейчас жизнь моего ребенка зависит от тебя, святой отец. Ну поверь ты мне на слово, я же ни перед чем не остановлюсь! Ведь это моя дочь, и я её люблю! А у тебя мы просим совсем немного: дай оружие от бесов. Помоги нам спастись!

Священник прикусил нижнюю губу и посмотрел в глаза собеседнице. В его взгляде страх и ненависть сменились пониманием и уважением.

— Не думал, что вы способны на любовь. Ведь Бог есть любовь!

Женя искренне улыбнулась и кивнула на нас:

— Все мы по образу и подобию, батюшка, а не только люди. Но вот именно люди стараются об этом забыть.

— Хорошо, я принесу вам святой воды, прямо сейчас. Только опустите на землю.

Батюшка поправил рясу, с восхищением посмотрел на Женю и, взяв водяные пистолеты, быстро пошёл к храму. Женька потрепала Мари по чёрным, давно немытым волосам и улыбнулась, давая понять, что не мне одному дано вести переговоры.

Йося, что старался во время разговора не привлекать к себе внимания, радостно показал Женьке большой палец. Я облегчённо выдохнул, но, как оказалось, преждевременно.

Едва только батюшка скрылся во всё ещё пахнущем свежей древесиной храме, как к воротам подъехали пять чёрных внедорожников. Из них вылезли крепкие мужчины с удивительно похожими лицами. И пусть тела были другими, но гвардию Сатаны я могу узнать в любом обличии. Это были именно они, мой бывший отряд. Точнее, не весь, а ударная группа. При грамотном руководстве этих двух десятков демонов хватит, чтобы захватить и удержать в подчинении небольшой город.

Глассиолабуса я узнал сразу. Он выделялся тем, что кивал, вытянув вперёд шею, как автомобильная игрушечная собачка, потому что получал указания прямо в голову.

— Мы всё-таки попали? — тихо спросила Женни и встала позади меня, потом крепко обняла и положила голову на левое плечо. — Прости. Я правда хотела как лучше, когда согласилась найти и убить Чингисхана… А сейчас мы сами оказались в ловушке.

Я наклонил голову на плечо, прижимаясь к жене, и промолчал. Мысли пёрли с такой скоростью, что выразить их словами я тупо не успевал.

— Мам! Пап! А почему я больше не слышу бабушку? — Маша встала перед нами. — И кто эти дяди? Черти?

Судя по движению за спиной, жена спрятала лицо в моё плечо. Я себе такой роскоши позволить не мог.

— Здесь рядом церковь, Машуль, бабушка Лилит тут вне закона. Придётся нам как-то обойтись без её советов. А дяди — да, натуральные черти. Не вешай нос, дочь, убежали с кладбища, вырвались со дна, тут тоже не пропадём! Не дрейфь!

Двери церкви засветились слепящим белым светом, и из них вышли два одинаковых, словно сделанных под копирку ангела в золотых доспехах и с прекрасными надменными лицами. Их пафосные рожи были похожи на беспристрастные посмертные маски, а жёлтые локоны рассыпались по плечам, словно в рекламе шампуня. На доспехах красовались тиснения символов высшего легиона.

Первородные.

Я о них только слышал, и слышал исключительно плохое. Личная гвардия по особым поручениям. Те, кто никогда не ведал страха и упрёка. Их белоснежные тонкие туники и золотые сандалии на чёрной сибирской земле выглядели нелепо, но светлым это было до фени.

Вслед за ними из храма прямо сквозь затухающее сияние выскочил батюшка с двумя водяными пистолетами. Один из ангелов, не оборачиваясь, схватил попа за грудки и швырнул в нас, словно какой-то камень. Священник сбил с ног Женьку, что попыталась его поймать на руки. Теолог грохнулся, как куль с мукой, и тут же потерялся до полного аута. Я скосил глаза на демонов. Те стояли в боевом порядке, но драться с ангелами явно не собирались. Да, как и говорила Лилит, армагеддон — это всегда совместная операция света и тьмы… Старушка повидала поболее моего!

Ждать, пока ангелы дотопают до нас, я не стал и бросился на того, что был ближе. Второй в это время прыгнул над Женей и приземлился перед Машкой. Я дёрнулся назад, чтобы защитить дочь, но уже в следующую секунду «мой» ангел врезал мне в ухо с такой силой, что в голове зазвучал звон «Святый боже, святый правый». Но и второй ангел не успел ничего предпринять, потому что ему в лицо вцепился Семён.

Ангел поднял меня за шкирку, словно котёнка, и сотни ударов обрушились на мои рёбра буквально за одну секунду. Если бы на моём месте был человек, его кости уже превратились бы в крупу. Но я — это я.

Удар снизу в челюсть выключил ангела буквально на несколько секунд, но мне этого хватило. Оттолкнувшись ногами от его лица, я прыгнул к дочери, опережая Женю и Йосю на целый метр. Второй в это время уже разрывал волка напополам голыми руками, словно мокрую бумагу. Сёма не успел даже вякнуть.

Впрочем, ангела мой удар бычком застал тоже врасплох, настолько, что он шмякнулся на спину, как неживой. Я рухнул сверху, и мы начали драться уже на земле, а Женька с Йосей попробовали напасть на ещё не очухавшегося первого ангела. Когда он их раскидал по территории, я уже получал золотыми наколенниками в морду. Получал хорошо, от души.

Сгусток силы заплясал на пальцах, как разряд электрошокера, и я впечатал его крылатому аккурат ниже живота. Запахло палёной шкурой, шашлыками, и ангел заорал мне в лицо. Что именно блажил небесный воин — было непонятно, но полюбас не тропарь.

Я выхватил у него из-за пояса меч и вместе с клинком отлетел в стену храма. Чёрт! Наверное, так себя чувствует мяч под ударом Пеле! А самым неудачным было то, что я буквально стесал свой фейс об стену. Кровь попала на рукоятку меча, закипела и впиталась, покрывая белую поверхность чем-то чёрным, словно кожа. Опираясь на меч, я поднялся на ноги, хоть земля и качалась перед глазами, как палуба корабля. Удивительно, но боли почти не было, а вместо неё в руках пульсировала непонятная жгучая сила. Как тогда на дне, когда я ребром ладони сшиб бошку Глассиолабуса…

Ангел бежал ко мне, задрав над головой меч, словно какой-нибудь лесоруб задирает свой остро отточенный топор перед вековой сосной. Удар я отбил легко и ловко, сам того не ожидая. Крылатый ускорился и начал меня изматывать нечеловеческой скоростью боя. Йося и Женя уже пришли в себя и вдвоём охаживали безоружного верещащего ангела каким-то железным корытом, очевидно, оставшимся тут со стройки. Слаженно и по-своему красиво.

Отвлекаться на этот реслинг я не собирался, хоть и почему-то спокойно выдерживал бешеный темп драки.

И вдруг Йося засветился сначала тускло—оранжевым светом, а потом ярко-красным. Сотрясатель вселенной закричал и начал оседать на землю. Мой соперник опустил клинок и, ничуть не беспокоясь о спине, повернулся к бывшему Чингисхану. А тот на секунду исчез в ярко-зелёный вспышке и окончательно упал уже иссушенным жёлтым скелетом.

Я не понял, что случилось, но на всякий случай снёс ангелу башку. Крылатый тотчас растворился в воздухе, оставив после себя лишь запах ладана, а демоны рванули на нас через ворота, стараясь не оказаться на пути у шустро ковыляющего в храм ангела с расцарапанной рожей и в мятых, как старый самовар, доспехах. Но ангелу, судя по стонам и подвывам, было и так не до них.

Мы с Женни бросились к дочери, но Маша уже подхватила с земли оба водяных пистолета, что до сих пор лежали рядом с попом, и встретила бывших папиных коллег шквальным огнём из святой воды. Точнее, огнём вода становилась при соприкосновении с демонами, обжигая их, словно огнемёты Второй мировой войны. Когда передо мной возник Глас, я не без удовольствия снова снёс бывшему ученику бестолковку.

— Прек-ра-тить! — раздался от ворот властный голос, и в храмовую ограду зашёл сам Сатана.

Я отошёл назад, закрывая собой жену и дочь. Отчего-то я точно знал, что мой новый меч сможет остановить даже Хозяина ада.

— Подите прочь, бестолочи! — брезгливо приказал демонам Люцифер и подошёл вплотную ко мне. В его руках оказались пачка сигарет и спички. Я непроизвольно сглотнул слюну, и этот жест не укрылся от внимательно взгляда Денницы. — Пауль! Давай покурим и обсудим наши дела. Нам есть что тебе предложить.

Курить я хотел больше, чем жрать, поэтому сел на край железной ванны для бетона, которой ещё недавно Женя и Йося обхаживали ангела.

— Угощай, моё курево осталось в машине, — хмыкнул я и посмотрел собеседнику в чёрные, лишённые зрачков глаза.

Дьявол протянул мне открытую пачку и поджёг спичку. Пламя в его руках горело ровно, несмотря на ветер.

— Ты опять убил моего главнокомандующего. Не надоело?

Я жадно затянулся горьким, но таким сладким дымом, выпустив его двумя мощными потоками из носа, и улыбнулся бывшему шефу.

— Нет, Люций, нет. Не надоело.

— А знаешь, как Глассиолабуса теперь зовут в аду? Безголовый герцог!

Смеяться над шуткой совсем не хотелось. Я понимал, что визит столь влиятельной фигуры не может быть бесцельным, а Сатана пускал колечки дыма и молчал. Возможно, читал мои мысли, а возможно, и общался с кем-то другим, не менее влиятельным. На всякий случай я продолжал контролировать вход на церковный двор, и это тоже не укрылось от наблюдательного Денницы.

— Не суетись, ты больше не цель. Теперь, скорее, вероятный союзник против того, кто хочет и может разбить небесное воинство. Впрочем, ты и не был целью. Цель — твой друг, а ты лишь оказался небольшой помехой, правда изменившей ход армагеддона.

— Действительно, небольшой! — с нескрываемым сарказмом повторила слова Хозяина ада Женни, но тот и ухом не повёл.

Я покосился на останки Йоси и жестом попросил у дьявола вторую сигарету. Люцифер отдал мне всю пачку и подмигнул.

— Не помню, тебе говорил или кому другому, но я у них главный акционер!

— Другому. Слушай, а что случилось с Йосей? Я всё видел, но ни черта не понял.

Сатана хлопнул себя по коленкам и вздохнул.

— Его призвал друг. Тот самый, что решил отсрочить конец света. Чингисхан ошибался, когда взял себе имя в память о нём. Настоящий Йося не погиб и не умер, он обманул смерть и остался жить на земле. Стал волхвом и здорово разозлил кое-кого своим неповиновением.

Дьявол красноречиво кивнул на небо и спросил в лоб:

— Пойдёшь ко мне главнокомандующим? Повышение, полный комплекс благ, неограниченный доступ к Силе! Цена — всего лишь жизнь бунтовщика. Самого Чингисхана убивать не надо.

— Нет! Я создан по образу и подобию и имею свободу выбора. Я выбираю отказ, — спокойно ответил я, как и учила Лилит. Собеседник пожал плечами.

— Не удивлён, но тогда подумай над другим предложением. Просто вернись в ад и стань моим главнокомандующим. Жена, дочь, любимая работа, жизнь, о которой только мечтали. И всё это у твоих ног, тебе даже просить меня не надо, я сам тебе это предлагаю. И убивать никого не надо. Это предложение уже не Его, а моё.

Я растерянно посмотрел на жену, которая хоть и стояла демонстративно в стороне, явно слышала весь наш разговор. Вампир всё-таки. Женька покачала головой и крикнула громче, чем прилично:

— Паша, не вздумай! Я один раз согласилась, до сих пор расхлёбываем!

Я опустил глаза. И споткнулся взглядом об ожог на руке. Пока мы торгуемся, дьявол может быть полезен!

— Скажи, а почему мне не страшен крест?

Люцифер задумался и постучал пальцами по ванне. Потом мотнул головой.

— А, один чёрт, узнаешь! Короче, ты, Пауль, мой клон. Создавался, чтобы уничтожать как ангелов, так и демонов в любой точке любого мира. Но стал слишком мягким и при этом своевольным, особенно когда влюбился в Женни. Впрочем, я не расстроен, ведь для меня главное не это. А то, что если я устану жить, ты станешь моим револьвером у виска. Потому что сейчас я могу всё, но не могу умереть. Свобода выбора — это то, чего Отец меня лишил раз и навсегда. Но теперь, когда ты отказался убить Чингисхана и его друга, ты ЕМУ не нужен. Лилит рассчитала всё верно. И я обретаю свободу распоряжаться своей жизнью. Теперь ты, полуангел—полудемон, будешь моим непобедимым оружием. Называй свою цену, я уже согласен.

— А если я против?

— Ты что, Баба Яга? — взвился дьявол, но тут же взял в себя в руки. — У тебя жена и дочь. Целых два слабых места. Ты не в том положении, чтобы спорить. К тому же у тебя сейчас в руках меч ангела, единственное оружие против меня. А значит, пока что всё идет по моему плану.

— Но почему он меня принял?

— Пауль, ты же мой клон, а я бывший ангел. Значит, для меча уже не чужой, а ещё очень удачно при первом касании полил его рукоять своей кровью — так сказать, идентификацию прошёл в полном объёме. Как я и запланировал. Извини, но ты теперь навсегда попал в мою ловушку!

Я молча вскинул меч и замахнулся на Сатану. Тот злобно зашипел, скривился и растаял в воздухе. Лишь порыв ветра донёс до меня запах серы. Женни с Машей подбежали и встали рядом. Я сел обратно на ванну и подхватил дочь на руки.

— Паша, что теперь будем делать? — тихо спросила Женя.

— Жить, солнышко, жить. Мальвину Машке купим. А пока что надо вырваться из очередной ловушки. Дьявол не простит нам своеволия, и Бог уже точно не примет. Но знаешь, что я подумал, пока Сатана убеждал меня, что мы в ловушке? Что раз в неё можно попасть, значит из неё можно и выбраться. Будем искать того, кто пошёл войной на ангелов. Возможно, нам с ним и с Йосей всё же по пути.

Женя наклонилась ко мне и молча обняла. Машка заёрзала и прижалась теснее. Невдалеке застонал, приходя в себя, святой отец, который пропустил в отключке всё самое интересное.

Йося закашлялся и открыл глаза. Тело немилосердно болело, словно он пролежал без движения сто лет. Во рту был удивительно поганый привкус чего-то медицинского, а голова трещала так, словно её вскрыли и помыли изнутри шампунем. В глазах плыли пятна, и разглядеть склонившуюся над ним фигуру бывший Чингисхан так и не смог.

С минуту он силился понять, что происходит и куда делись демоны и ангелы, с которыми он только что бился. Потом в память хлынули рекой словно бы чужие воспоминания. Он видел себя, не похожего на себя, выступающего перед толпами народа, видел себя на какой-то странной военной технике и в потом в Кремле.

Самое крупное пятно перед глазами стало похоже на старинного друга и соратника Иосифа, в память о котором он и взял себе имя Йося. Расплывчатая фигура наклонилась к нему, и Йося почувствовал прикосновение чужой руки к своему кулаку. И тут же голос с лёгким грузинским акцентом тихо произнёс:

— Ну щто, Владимир Ильич, стрихнём пиль истории с наших имён?

***

Пророчество

Утренний туман поднялся над истощённой землёй так же быстро, как поднимается пыльный занавес над сценой старого театра. Яркие ослепляющие лучи испарили ночную росу за несколько минут и принялись добивать пожухлую пыльную зелень и обожжённые жаром листья, которые сворачивались и желтели прямо на глазах. Редкие порывы раскалённого ветра доносили вместе с новой порцией жары звуки идущего вдалеке боя и едкий удушливый дым.

Огромное красивое животное, восхитительное в своей силе и грациозности, билось в предсмертной агонии жестокой войны. Той войны, что началась как гром среди ясного неба, и победить в которой оказалось невозможно. И имя этого животного — Москва. Стремительно приближающаяся линия фронта и чудовищная жара всего за неделю сломили боевой дух населения и приучили к мысли, что всеобщая смерть попросту неминуема. Большинство людей перестали сопротивляться и приняли как факт грядущий конец света. Тем более что смерть несли не кто иные, как спустившиеся с неба ангелы.

Часть москвичей тихо смирилась со смертью и жила дальше, принимая каждый день за последний. Ведь на примере обезлюдевшей Европы было абсолютно точно известно: после крылатого воинства живых не остаётся.

Те, кто всё-таки решил сопротивляться и вместе со стянутой к Москве армией готовился дать последний бой, также не обольщались его результатами и уже не строили планов на будущее.

А большинство жителей попросту перебирались вглубь страны, чтобы хоть на какое-то время отсрочить смерть, ведь победить двенадцать ангелов до сих пор не удавалось никому.

Примерно в километре от аэропорта Остафьево, что на окраине Москвы, на обочине перед оживлённой развилкой остановился трёхосный армейский Камаз. Спустя минуту из кабины спрыгнул грузный офицер с тонкими, не подходящими такому крупному мясистому лицу усиками. Новый, не обношенный камуфляж сидел на нём мешком и явственно давал понять, что мужчина был призван из резервистов всего пару недель назад, а может быть, и того меньше. Воровато оглянувшись по сторонам, он подал руку и помог вылезти из кабины гражданскому пассажиру — худому высокому человеку в стареньком джинсовом костюме и с потёртым рюкзаком за плечами.

— Удачи вам, Осип! Удачи! Пусть всё получится! — скороговоркой проговорил офицер и указал на правое ответвление дороги. — Вам туда, да. А там всё прямо и прямо, ну вы сами по карте видели! Удачи, Осип, удачи!

— Спасибо, Виктор! Постарайся выжить! — медленно, с расстановкой ответил ему попутчик и крепко пожал руку. Потом махнул сидящему за рулём водителю и бодро зашагал в указанном направлении. Рюкзак тяжело качался у него за плечами, и в такт рюкзаку качались серьги. В левом ухе — с красным Крестом Сварога, а в правом — с чёрным Навником Чернобога.

Москва была перегружена транспортом, и оттого почти на каждом перекрестке стояли регулировщики. Жезлом, жестом, но в основном матом они хоть как-то старались упорядочить изменившиеся транспортные потоки.

Всего за несколько суток усиленного бегства на улицах столицы почти не осталось элегантных легковых автомобилей, а их место прочно заняли тяжёлые военные грузовики, что везли на фронт боеприпасы, а обратно вывозили заводы и фабрики. День и ночь военные инженеры разбирали в Москве предприятия, чтобы собрать их вновь уже в глубине страны.

На одном из таких грузовиков и приехал из Сибири Осип. Один раз внимательно изучив карту, мужчина наметил для себя маршрут и сейчас шёл через миллионный город, по памяти ориентируясь только на названия улиц. Скупые серые линии карты оживали перед ним, превращаясь в широкие улицы и проспекты, по которым грохотали танки и бронетранспортёры. А безликие квадраты зданий становились домами разных стилей и эпох. Но у большинства домов была одна общая особенность — они стояли брошенными, грустно смотря в будущее распахнутыми окнами и дверями. Кое-где на стенах были видны щербины от пуль и бурые пятна засохшей крови. Паника, захлестнувшая город при приближении ангельского воинства в первые дни, принимала самые чудовищные формы, от диких грабежей до массовых самоубийств. Именно в это время все крупные магазины обзавелись вооруженной охраной, а мелкие были разграблены мародёрами. В одном из таких магазинов Осип взял из разбитого холодильника в подсобке несколько чудом уцелевших бутылок чистой воды.

Когда солнце было в самом зените, он мысленно отметил своё место на карте и решил отдохнуть. До места назначения оставалось идти не более пяти часов, а значит, он опередил свой график и мог спокойно перекусить. Казалось, Осипу, в отличие от немногочисленных местных жителей и многочисленных военных, жара совсем не мешала. Он нисколько не загорел и даже не вспотел, хоть и шёл навстречу солнцу уже более шести часов.

В парке на высокой чугунной скамейке мужчина расстелил газету и разложил свой нехитрый перекус. Несколько варёных картофелин, горсть мелко нарезанного сушёного мяса и немного крупной соли. На запивку была тёплая вода из разгромленного магазина.

Осип успел съесть только несколько кусочков мяса, когда к нему бесцеремонно подсел молодой нескладный парень с бегающими глазами и пистолетом в руке.

— Слышь, гони бабки, и без шума! Иначе прям тут завалю, быстро! — потребовал он и навёл пистолет, не забывая стрелять глазами вокруг.

Осип не спеша дожевал мясо и брезгливо скривил губы.

— Малыш, включи мозги. Если бы у меня были деньги, я бы не обедал в парке на скамейке. Это раз. И два: А тебе-то они зачем? Будешь от ангелов откупаться, когда начнут тебя мечами кромсать? Ну-ну, удачи!

— Ты мне это... зубы не заговаривай! — парень по инерции продолжил требовать, но, судя по дрогнувшему голосу, его самоуверенность уже дала ощутимый крен.

— Ты если голодный, то ешь. Если пить хочешь, то пей. А если ничего не надо, то иди своей дорогой, а мне не мешай.

Осип спокойно отхлебнул из бутылки глоток воды и протянул её грабителю. Тот, немного поколебавшись, схватил бутыль и одним залпом выпил из неё больше половины.

— Так ты думаешь, ангелы зайдут в город? — чавкая мясом, спросил он у мужчины с той интонацией, с которой обращаются к старому знакомому во время долгой беседы.

— Почти уверен. Пока взрослые здоровые мужики будут не город защищать, а жителей грабить, никто этим пернатым не сможет крылышки пощипать.

— Пощиплешь им, как же! Говорят, их даже пуля не берёт! Непобедимые они!

— А ты сам-то их этой пулей пробовал на крепость? Или сдался, так и не попробовав показать клыки? Гитлера и Наполеона тоже никто не мог остановить, а предки смогли. Может быть, они просто не знали, что враг непобедимый, вот и остановили. А ты вот знаешь, и поэтому даже не пробуешь.

— Так это, их тогда же зима остановила! Природа! Немцев то этих. А сейчас-то вон какая жара, дышать нечем! — извиняющимся тоном проговорил парень и допил воду в бутылке.

— Зима-а-а! Осень и весна! — передразнил собеседника Осип. — Ты ещё леших с полевиками в победители запиши! Чтобы глупость стала дуростью! Не в зиме дело, а в людях. Люди тогда и жить умели, и умирать! А война — это не сказочка в дешёвой книжонке, это боль, смерть и грязь. И всё это досталось таким же простым людям, как и мы с тобой! Тем, кто хотел жить. А вот ты, воин, вместо того чтобы пустить кровь этим ватиканским бройлерам, бегаешь по парку с пукалкой. И наверное, думаешь, что крут. Так пойди и проверь себя в бою! Узнай, чего стоишь. Мужик ты или трепло сказочное? Хех, зима остановила!

— Слышь, дядя! А ты сам-то попробовать не хочешь? Или только на словах герой?

— О! — засмеялся Осип. — Наконец-то я услышал не мальчишку, а мужчину! Я попробую, я очень попробую. Но немного позже. Помнишь, откуда ангелы взялись на земле? А пророчество помнишь? Люди их призвали, люди! Своим гундежом, что мир уже не спасти и молитвами о полном очищении от скверны. Вот ангелы и высадились в Ватикане, там, где звали громче всего. И пошли по глобусу, очищая его от людей. И ни один живущий на земле не сможет их остановить, так? Да?

— Ну да, так в пророчестве и сказано, — тихо ответил собеседник, от волнения перейдя на шёпот.

— Да, малыш! Потому я и хочу призвать на борьбу другую силу, ту, что сможет говорить с ангелами на равных. Вот тогда-то я и скрещу свой посох с их мечами, чтобы узнать, чья правда настоящая и кто из нас сильнее! Впрочем, я уже знаю, моя правда — это жизнь, а их правда — это смерть. Для всего человечества.

— Слышь, мужик! А можно мне с тобой? — бывший грабитель вот уже несколько минут мял пальцами недоеденную картофелину, роняя самые мелкие кусочки в пыль у скамейки.

— Нет, мужчина, у тебя свой путь, а у меня свой. Ты обрёл себя, воин. Ты понял своё предназначение. А я — волхв, и от моего пути сейчас зависит очень многое.

С этими словами Осип встал со скамейки и похлопал по плечу своего задумчивого собеседника.

— Иди, воин, в настоящую жизнь, и да пребудет с тобой сила Перуна-громовержца!

И снова несколько часов пути по раскалённому городу. Улицы, проспекты и парки. Величественные, красивые, но с отпечатком трагедии. То ли прошлой, то ли будущей. Ближе к трём часам дня жара достигла пика, и асфальт под ногами плавился и проминался, как огромный кусок теста. Но несмотря на это, навстречу стали попадаться прохожие, притом не только военные, но и гражданские.

Волхв поправил рюкзак и окинул взглядом простирающуюся перед ним Красную площадь. Слегка задержавшись на величественном Покровском соборе, он хмыкнул и направился к Никольской башне. Но у самого входа в неё стоял огромный деревянный щит с красной стрелкой, показывающей вдоль высокой кремлёвской стены. Под стрелкой чьей-то заботливой рукой, неровным почерком было написано «Вход через Александровский сад».

Оглядевшись по сторонам, Осип удостоверился, что милицейский УАЗик пуст, и быстро пролез под щит. Миновав аллею с великими покойниками времен СССР, он уже через несколько минут оказался у входа в Мавзолей. В это время сбоку послышался щелчок досылаемого патрона и короткий приказ «Стоять!»

Осип поднял обе руки и медленно повернулся к охраннику. Это был молодой человек в немного мятой парадной форме Кремлевского гарнизона. Волхв смело посмотрел ему в глаза и медленно, с расстановкой проговорил:

— У меня важная информация по поводу Мавзолея и грядущего боя за Москву. Повторять двадцать раз одно и то же не собираюсь, поэтому будь добр, позови командира сюда или проведи меня к нему. Информация очень важная и очень срочная.

Несколько секунд собеседники смотрели друг другу в глаза, после чего солдат, всё так же не опуская оружия, вытащил из кармана портативную рацию и вкратце обрисовал ситуацию кому-то из руководства. Вскоре из Мавзолея вышли два майора: один в зелёной форме того же Кремлевского гарнизона, а второй в сером кителе МВД.

— Слушаю вас, гражданин! — военный майор посмотрел на нарушителя усталым взглядом, по которому было понятно, что мужчина не спал уже давно.

— Я волхв, и я хочу воскресить Ленина! — без обиняков заявил Осип. — Для этого мне нужно попасть внутрь и поработать с телом.

— Смело! — похвалил милицейский майор. — А больше ты ничего не хочешь? Владычицей морскою стать? Или сразу пойти куда подальше?

— Я другого и не ждал. Но, если помните, в ангелов тоже мало кто сразу поверил. Тем более в то, что они дойдут до Москвы. Дайте мне несколько минут, и если я не смогу убедить вас в своей силе, то гоните в шею. А если смогу, то прошу во всём мне помогать. Тем более что времени до прорыва обороны осталось чуть более суток.

— Минута! — положив указательный палец на циферблат часов, коротко распорядился майор в зелёном.

Волхв кивнул, встал перед майорами на правое колено и вытянул вперёд обе руки. Несколько секунд, глядя в землю, он отрывисто читал заклинания, а потом резко воздел руки над головой. Оба майора, подчиняясь его взмаху, взмыли вверх и оттуда витиевато выразили свою обескураженность. Подняв их на уровень шатра Сенатской башни, Осип немного поболтал мужчинами в воздухе, и когда крики сменились хрипами, аккуратно опустил на место. Слева от них, крепко сжимая оружие и не потеряв головного убора, грохнулся в обморок солдат, что всё это время держал Осипа на прицеле.

— Допустим, а что ты ещё умеешь? — сдерживая рвотные позывы, прошипел зелёный майор с ещё более зелёным лицом. Серый майор сдержать их не смог. Осип огляделся по сторонам и поднял с земли горсть принесённых ветром сухих травинок. Потом плюнул себе в ладонь и положил их сверху. Через десять секунд у него на руке лежал пучок свежесорванной ароматной травы ярко-зелёного цвета.

— А почему именно дедушка? Что он один против двенадцати терминаторов сделает? — спросил серый майор, пытаясь принять вертикальное положение.

— Во-первых, вы же знаете пророчество — никто живущий на земле ангелам не страшен. А Ильич уже около века как мёртв. Но при этом живее всех живых! Во-вторых, у него харизма и талант оратора. Он даст людям веру в свои силы, и тогда люди смогут противостоять крылатым тварям. Согласитесь, в наше время за Лениным пойдут даже его ненавистники. Ну и в-третьих, у Владимира Ильича огромный опыт борьбы с религией, что, конечно, тоже нам на руку. Потому Ленин — единственный кандидат. А уж пройти через смрадную речку по калёному мосту для него будет не сложнее, чем наяривать круги по Финскому заливу. Было бы куда идти! А навья стража не злее царской охранки, он и тут сдюжит.

Зелёный майор пожевал траву и выплюнул её себе под ноги. Потом протянул волхву раскрытую ладонь.

— Я не знаю, что ты за чёрт, но я с тобой! И с Лениным. А ты, Сергей Лексеич? Ты что скажешь?

Милицейский майор поднял измученный взгляд и кивнул.

— По мне, хоть Ленин и козёл, но он и ангелов забьёт, и современным буржуинам хвост накрутит. Я с вами, мужики, без базаров!

Волхв пожал руки майорам, и оба мужчины удивлённо замерли, почувствовав необычный прилив сил и бодрости. А Осип тем временем привёл в чувство впечатлительного солдата.

— Итак, соратники. Проведите меня внутрь и оставьте с Владимиром Ильичом наедине. Задача ясна?

— Сложно, но можно! — чуть подумав, ответил зелёный майор. — Камеры вырублю и начальству по ушам проеду, скажу, что ЧП со светом, но устраняем своими силами.

— Погоди, колдун, погоди! — начал усиленно тереть висок левой рукой серый майор. — Но ведь Ильич же пустой! Мозг и сердце...

— В Институте мозга! — не дослушав, кивнул ему волхв. — Срочно доставь сюда. Полтора километра в одну сторону — это не расстояние! Справишься?

— Есть! Разрешите приступить? — азартно рявкнул в ответ майор. Осип молча кивнул, и тот резво побежал в сторону припаркованного у башни милицейского УАЗика.

— Дальше. Мне нужна свежая кровь. Организуйте срочный забор у солдат. Нужно литров пять сейчас, и через час ещё десять. Любой группы, лишь бы быстрее и свежей. Мне из неё органы лепить. Это не час и не два, а в полночь Ленин должен уже восстать!

Зелёный майор сосредоточенно кивнул и повернулся к солдату.

— Плотников! Поступаешь в распоряжение колдуна. Проводи его к телу вождя, вскрой саркофаг и выполняй любые распоряжения, как мои. Я к электронщикам, если что, вызывай по рации.

— Товарищ майор! Да как же это так...

— Отставить дурака включать, Плотников, отставить! — закричал на него майор. — Выполнять приказ! Кру-у-угом!

Волхв и солдат спустились по ступенькам вниз и оказались в полутёмном помещении, где на постаменте стоял стеклянный бронированный саркофаг с телом вождя революции.

Осип огляделся по сторонам, хмыкнул и отправил всех охранников прочь, на два яруса выше. А Плотникова сразу на три. Потом подошёл к саркофагу и легко, будто пушинку, отбросил в сторону тяжёлый короб. Красная подсветка плясала на неестественно румяной коже мумии, придавая лицу зловещее выражение, а сжатая в кулак рука казалась приготовленной для удара.

Осип положил свою ладонь поверх ленинского кулака, несильно его сжал и проговорил вполголоса с лёгким грузинским акцентом:

— Ну щто, Владимир Ильич, стрихнём пиль истории с наших имён?

Как люблю зимний вечер в деревне

Как люблю зимний вечер в деревне! Тихий сон поседевших берёз. Вспомнил ворох преданий древних Тех, что в памяти с детства пронёс!

Помню детство — топилась печка, Пахло хлебом, щелкали дрова… На окне еле теплилась свечка, За окном колдовала зима…

На стекле — паутина узоров, На столе полон шаньгами таз… Тихий шум дорогих разговоров, Гавкнул пёс вдалеке пару раз.

И опять тишины зазеркалье, Лишь на стуле мурлыкает кот… Тянет в детство, в деревню, к маме Вдаль от сотен проблем и невзгод.

И опять я как маленький мальчик, Снова топится русская печь… Ну вас, годы, куда подальше! Так на печку охота залезть!

Да в фуфайку зарыться носом, К подбородку колени поджать. Я люблю златоглавую осень, Но и зиму не дам обижать!

Месяц в небе прищурясь дремлет И мороз щёки щиплет до слёз. Как люблю зимний вечер в деревне! Тихий сон поседевших берёз…

Окно открыто

Окно открыто. Пряник на столе. Сумбур в душе и в мыслях разнобой. Я на работе. Полчаса уже. И полчаса мне хочется домой.

Окно открыто. Может быть закрыть? Пить кофе, просыпаясь не спеша, Ведь чудо в жизни тоже может быть. Так отчего болит моя душа?

Окно открыто. Кто его открыл? Душа! Уймись, не ной и не боли. Я чей-то друг, кому-то другом был, Но разошлись как в море корабли.

Окно открыто. А другое нет! Кому по жизни можно доверять? У каждого в шкафу есть свой скелет, Но что с людей двуличных можно взять!

Окно открыто. Что мне до него! Душа распахнута как двери на балкон. Окно… Душа… Так вот оно чего… Ассоциации не лучший почтальон!

От осколков великой беды

От осколков великой беды Разгорелось великое пламя, Поглотило дворцы и сады, Учинило на зрелость экзамен.

Тех кто глуп, кто не целен, не смел, Кто всю жизнь остаётся подростком, Тех толпой, будто скот, на расстрел, И во рвы на скрипучих повозках!

Ну, а кто своё мненье имел, Кто его отстоять не боялся, Тот взлетел, очень круто взлетел, Чтоб потом на земле распластаться!

Всё проходит, всегда и у всех, Только смерть остаётся константой… Не взлететь вниз, не рухнуть наверх, Быть собой вот вершина таланта

В душу струится

В душу струится Ночь как тигрица Лунной дорожкой сквозь тюль, Снова не спится, В сердце стучится Мне предстоящий июнь.

Ночь невидимка Выгнула спинку, В такт моим мыслям мурчит. Ветер стенает, Тучи гоняет, В окна не громко стучит.

Он не пугает — Счастья желает Той, что со мной рядом спит. Милый мой ангел, Счастье, награда. Сердце не громко стучит.

Кофе чуть терпкий Луч солнца первый Скоро со мною попьёт. И спозаранок Мне в Колывани Новый день жизни начнёт.

А помнишь заросли малины

А помнишь заросли малины Когда-то были выше нас? И в них мы прятаться любили От зорких бабушкиных глаз.

Скворечник помнишь возле бани? Кота, что мы гоняли там? А помнишь мы не понимали Суровость наших пап и мам?

Но годы шли, потом летели, Как будто листьев хоровод. Взрослели мы или старели, Уже никто не разберёт.

Мы превратились незаметно В заумных взрослых тёть и дядь. Тех, что в далёком светлом детстве Мы не могли никак понять.

Дым костра летит к богам

Дым костра летит к богам. Духи греются от искр. Постигает жизнь Шаман, Учит сдержанности мысль

Пляшут отблески огня, Отражаясь от реки. Улетает пепел дня, Обнажая огоньки.

Огоньки надежд и тщет, Огоньки людских страстей. Дышит вечностью аскет, Постигая мир теней.

Чай остыл за сотни лет, Лист смородины пожух. Страж миров, седой аскет, Равный духам. Высший дух.

Льётся сквозь пальцы речная вода

Льётся сквозь пальцы речная вода, Руки и душу мои омывает, Льётся, искрится и лечит меня. Каждая капля с частицею рая.

Солнца лучи — будто жёлтая нить, Волны — заплатки зелёного цвета. Я прихожу сюда душу зашить. Летом, зимой. Хотя нет, чаще летом!

Ну а когда волны скованы льдом, Баржа скрипит о весеннем приливе, Я попрошу у реки об одном: Я попрошу оставаться любимым.

Духи воды! Поддержите меня! Льда малахит ведь для вас не помеха! Видите раны прошедшего дня? Слышите грохот безумного смеха?

Портрету Че

Расскажи мне, товарищ Че, Как шагнул из палаты в Гранму? И откуда в простом враче Несгибаемость, как у камня?

Расскажи, не скрывая, мне, Где ты брал столько сил, Эрнесто? Врач, министр, команданте Че, С Ла-Игеры ушёл в бессмертье.

Но молчание мне в ответ. Не знакомы бумаге чувства. — Эй, Эрнесто! Ведь ты поэт! Сядь со мной, помолчим о грустном.

Подмигнул со стены портрет: — La viktoria, hasta siempre! — Лёг на стол со звездой берет. — Никогда не сдавайся, Тимка!

До утра мы болтали с Че, А потом я проснулся в кресле. На столе от сигары след И портрет не совсем на месте.

Майский вечер

Ходят люди в намордниках, Кофе пьют из стаканчиков. Бизнесмены и дворники, В пиджаках или маечках.

Солнце жарит по-взрослому, Изоляция побоку. Ходят в сером апостолы — Dura lex'а угодники.

Ветерок милой шкодою В кроне девушки прячется. Май травою зелёною Над сугробами плачется.

Я дышу незатейливо, Я пишу майским воздухом, Что струится есенински, Тёплым вечером, блоковским.

Шаман Купала

Ночь Купалы дохнула туман, Пробудила предвечное зло. В тёмной чаще косматый шаман За спиною расправит крыло.

До утра не замолкнет варган. Охраняя купальский цветок, Этой ночью косматый шаман Меж мирами пробросил мосток.

Дышит тайнами прошлого ночь, Души мёртвых шаманов спешат, Их огнём заклинает помочь В чёрной шкуре косматый собрат.

Отдаёт плату кровью шаман Кормит плотью суровых богов. Отступает купальский туман. Отдохни, ты устал, Страж миров!

03.09

Клубятся сны под потолком Уютным липовым туманом, Струятся тёплым молоком Осенним вечером багряным.

Морфей объятия раскрыл. Зеваю, рот прикрыв ладошкой. День завершился и остыл, В ногах клубком свернулась кошка.

Сквозь сон послышались шаги. Я, как ужаленный, проснулся. Мне кошка крикнула: «Беги!» Шерсть дыбом и глаза как блюдца.

Стою, готовлюсь бой принять, В халате на босую душу. Не сдамся! Позади кровать, Где спал, читал и даже кушал!

Шаги всё ближе. Не уйдут. Открылась дверь, я стал молиться. — Вам календарь перевернуть? — Спросил, смущаясь, Шуфутинский.

Я сегодня дежурю по миру

Я сегодня дежурю по миру — Мне у Солнца менять батарейки. Через час полечу из квартиры, Пристегнусь на кровати сном крепким.

Я сегодня дежурю по миру — Не атлант, а обычный электрик. Трассы чувств поэтической лирой Изолирую, как изолентой.

Мне у Солнца менять батарейки Не впервой, но по-прежнему страшно, Что идея моя — лишь идейка, Не разжечь ей светило глаз ваших.

Через час полечу из квартиры, Хоть и спящий, но вовсе не сонный, За собой оставляя пунктиром Мысли след на бумаге альбомной.

Пристегнусь на кровати сном крепким, За плечом колыхнётся крыло. Мне у Солнца менять батарейки! Мне нести в ваши души добро.

Снежит апрель, снежит

Снежит апрель, снежит,

Будто весна – осень.

Нежность моя, нежность,

Слёзы твои – росы.

Запах волос манит,

Будто трава дурман,

Вкус на губах пряный

С горечью пополам…

Снежит апрель, снежит,

Сердце стучит гулко.

Дышим весны свежесть,

Счастье как лёд хрупко.

Минимум

Также травы шумят

Сочные.

Также месяц рогат

Полночью.

Всё как будто всегда,

В линию.

Только стало меня

Минимум.

В моей жизни меня

Нет совсем.

И в стихах зазвучал

Реквием.

В каждой строчке себя

Поиски.

Месяц светит в окно

Отблеском.

А берёзы шумят

Листьями.

Не деньгами богат

Мыслями.

И всё плещет волна

Синяя.

И меня у меня

Минимум…

Говорят, романтизм нас покинул давно

Говорят, романтизм нас покинул давно,

И теперь есть у нас лишь холодный расчёт.

Говорят, мы не лазим к любимым в окно,

Но Высоцкого чтим по привычке ещё.

Да пускай говорят. Говорит, кто не делает сам,

Кто привык выезжать на словах, позабыв про дела.

Без закуски стакан только в путь, чтоб лилось по усам,

И носки подтянуть не забудь и в поход, и Ура!

Пусть поход до ларька, но он всё же поход,

И удача одна у сорвиголовы,

Хлеба взять, колбасы - и готов бутерброд,

А с такими харчами пройдёшь полстраны.

И к любимой в окно благородным идальго залезть,

Ведь не зря полстраны отмахал с бутербродом в зубах.

Но в оконный проём твой живот не вмещается весь.

Ты, как Карлсон, застрял в том окне, ни вперед, ни назад.

И домой, пряча взгляд от бездомных котов,

Чтоб не видеть укор настоящих бродяг.

Ведь твой образ из строчек поэм и стихов

Отражает давно ни тебя, ни тебя, ни тебя…

Отцу

Убегают сугробы водой.

С каждым днём всё теплее, теплее...

Дышит небо апреля весной,

Хотя ночью ещё холоднее.

Я приду, приминая траву,

Что оттаяла с прошлого года,

Разгребая ногами листву

На ещё не просохшей дороге.

Я приду посмотреться в гранит,

Помолчать о действительно важном.

Папа, папа! Как время летит!

Скоро я тебя стану постарше.

Осень. Кошка лижет лапки

Осень. Кошка лижет лапки.

Время пить горячий чай.

У забора дремлет лавка,

Потемнела от дождя.

Шелестят кусты сирени,

Прячут лавку для бабусь.

Зеленеют не осенне...

Ну и ладно, ну и пусть!

Милый дом! Осколок детства!

Краски выцвели твои.

На участки по-соседству

Люди новые пришли.

Я и сам почти что новый,

Я и сам почти чужой.

Возвратился с непокорной

Да седою головой,

Чтоб о слякоти осенней

Рассказать вам без затей.

Нет, я вовсе не Есенин.

Я - Клименко Тимофей!