Близость

Глава 1

Нет большего удовольствия наблюдающего и совершающего от интриги сцен возвращения друг к другу двух и их пылких, но хрупких, как крылья бабочек, разрешений себе показать свою уязвимость и сделать шаги навстречу, прежде чем вновь разлететься, испугавшись то ли чужой, то ли своей слабости.

Пути господни неисповедимы, как и наказания, за выбранные нами пути.

В руках то и дело сменяла друг друга посуда, резво, словно чудные бабочки, лягушки, стрекозы они порхали, прыгали и подлетали к своим законным местам под гул, напоминающий своим бульканьем какого -то злого духа этого странного леса газовой колонки. Кожа ее тела, даже искрящиеся холодные волосы, словом, вся Она сливалась со своей кухней- молочно бежевая, бледная как вспышка света в глазу, как солнечный зайчик, на мгновение ослепивший через зеркало в полдень, как подвижная статуя прекрасной и гордой Женщины, вырубленной прямо, неумолимо, без отлагательств и уступок- работа твердой руки искушенного скульптора- теперь его творение так же прямо и ясно, как двигались его руки, распоряжалось на кухне, следом стратегично проходясь по темным коридорам квартиры и вдоль них. Отчетливо и преисполнено. Она, эта Женщина, дожидалась и готовилась к ответу от своего неудачного сношения, нежно сплетенного и грубо разорванного, подобно кожи на коленке ребенка, и Женщина знала, что, подобно двум кускам плоти, двое разорванных случаем стремятся вновь сростись.

Спустя час тот ответил. Перебросились парой фраз о своем состоянии. С ней, конечно же, все было круто, с ним не очень.

Это сношение имело выпирающую особенность в виде юношеского нахальства. С одной стороны эта наглость помогала ему брать почти всех неприступных или чувствующих плотоядную природу этого мужчины людей, словно его очарование и амбиции были чем-то вроде болезни, достигающей всех в той или иной форме, оставляя след на лице и повышение иммунитета, необходимых, как и простуда телу, для будущего отклонения более опасных форм вируса. Этот мужчина не переносил чужие уязвимости, при этом бесстыдно раскрывая свои, честно и хаотично, будто приглашая к диалогу, к близости, как поступают люди, однако он не брал пример с людей и не пытался им целеноправленно уподобиться. Он не готов был учиться покупать мясо, зато был готов расставлять капканы, захлопывая их с жертвой ради пропитания, моментом удовлетворившись и прицельно не совершая удовлетворения в ответ, унижая и уничтожая холодным побегом, спустя время вновь нестерпимо жаждя сближения, прибегал вновь и повторял цикличную попытку получить то, за что не собирался платить. Не потому что хотел быть плохим существом, а просто потому что считал этот вариант удобным, моментами, конечно, испытывая вину, однако не считая свои поступки слишком несправедливыми или что он поступал как-то хищнически, не оставляя ничего.

И вот цикл замыкался. Он нес последствия своей дерзости и неуважения устным договорам, которые решали больше, оформленных в податливой огнем бумаге. Его планировали уволить с работы из-за наглости на птичьих правах, у него плохо получалось копить деньги на цель свалить из страны, и, исключительно как чувствовала девушка, у него успел случиться другой, не менее неудачный роман, пускай об этом он не говорил и ничего на то как бы не указывало.

Он внезапно попросился приехать переночевать у нее. Обстоятельства опустил, сказал, что расскажет при встрече. Она согласилась помочь. Зачем? Ему она указала на скуку и любопытство, а он, как и она, понимали, что под этим термином, как укрывают тканью усопшего, она скрывала свое острое одиночество и уязвленную гордость. Впрочем, в этом они и сходились, будучи так близко и так далеко.

Еще час и он наконец -то стоял у подъезда. Даже лучше, чем каким она запомнила его. Высокий, довольный, слегка пьяный, улыбчивый и пышащий очарованием, заполняющим все вокруг, как майский воздух заполняется запахом сирени, цветущей вишни и облегченного возбуждения. Его клыки блеснули в этой льстивой, но слегка жалкой, умоляющей, и от того сладко желанной улыбке. Она же выглядела хмуро и не ответила взаимностью, только эта хмурость с ее почти ослепляющей светлостью внешности была такой как бы естественной, что парадоксально слегка неземной, а заглядывая в глаза этого ангела ты обжигался едким, бесконечно холодным черным безразличием, подобно ядовитому укусу черного ужа, которого решили задеть. Его этот взгляд будто лишь сильнее возбудил, он почуял запах крови еще до того, как прибыл к ней, а болезненное окунание в глаза дразнили его как аперитив перед обедом. Он поздоровался, она молча поднялась в свою квартиру, он охотно последовал.

Его не угнетала ее тихое выжидание атаки и готовность отклонения нападений- он считал себя способным побороть это препятствие, это следствие его шалостей, даже более того- он считал себя право имеющим на ее расположение и чем больше он видел отклонения его нежной вины и услужливости, тем порочнее в нем кипела алчность до ее снисхождения. Она же как дух, почти равнодушно воспринимала его заигрывания с ней, будучи в силах сопротивляться своим низменным слабостям самолюбием и знание об этом еще более укрепляло ее силы.

Она включила чайник, открыла окно. Он с готовностью вытащил пачку сигарет и они дружно присели на табуретки, мило прикрытые лоскутными вычурными подушками и закурили.

-Так что случилось?

-Да я просто не хотел ехать домой.

Она вопросительно приподняла брови и стряхнула пепел в раковину, до которой, не напрягая свой стан и не отводя взгляда могла дотянуться с другого конца комнаты.

-Ну… я очень не хотел возвращаться домой, а матери я сказал что не буду ночевать. Просто… просто хочу побыть среди людей, знаешь, а ты почему мне написала?

-Скука. Ты мне сам написал недавно, как видел меня на улице, поэтому, вай нот.

-Ааа…

Тот нервно захихикал.

-Да знаешь, я в последнее время стал сидеть в кофейнях и читать. Знаешь какое удовольствие- сидишь, потягиваешь аперитив днем, я увидел тебя в пятницу, ты шла мимо фонтана, я могу даже сказать время…

-Я помню, когда это было.

-Ты видела меня?

-Нет.

-Ну и слава богу.

Он вновь рассмеялся и отвернулся, после затяжки стряхивая пепел в окно.

-А я решил тебе написать, смотрю, ты послала меня и я удалил все...

Его смешки становились нервными, какими-то женскими. Она же не отводила от него взгляда, так же легко и непринужденно прожигая им его, наслаждаясь его неловкостью. Он это понимал.

-Так что у тебя с делами? Так же прогуливаешь пары? Ну как ты, скажи.

Он почти молил ее сказать правду, однако не очень серьезно и отчаянно.

-Все неплохо.

-Да?… а у меня не очень.

И вновь перечислил свои злоключения, рассказал, что зарабатывает больше всех, однако не просто так, а потому что берет больше всех смен, рассказал как дезертир, работающий у них поваром и трахающий всех официанток был вчера пойман, рассказал как его коллега, собирающееся переехать в Уфу закрутила с ним интрижку, во время которой не отказывала себе в других мужчинах, рассказал как бродил по множеству дорогих ресторанов и пробовал алкоголь, рассказал что ванильный чапман классный, осенний тыквенный спешал ужасный, однако шоколадные –классика. В общем-то, изливал свои переживая и душу, как умел, смакуя выкуривая несколько сигарет и отказавшись от чая или еды. Она же сделала себе кофе и не менее него остервенело курила, задавая сдержанные вопросы и реагируя на все не то чтобы холодно, скорее попросту отсутствующе. Даже его жалобы на другую женщину и его вздох сожаления не произвели на нее впечатления. Она знала маленький секрет его натуры и это вызывало у нее сладкую ухмылку, которой она не давала волю на своем лице. Он хотел не просто обсудить свои проблемы, он, конечно же, хотел возобновить роман и получить долю власти, ведь, как верно подмечено, все в мире про секс, и лишь секс про власть. И вместе с властью он хотел получить ее расположение и принятие его свинства, он знал, кто он и это стыдился, моментами слишком, но лишь моментами. В нем тлел огонек воспоминаний о ее жаркой заинтересованности в нем, воспоминаний о ее игривости, о ее принятии, о ее еще свежей и упругой надежде. Он не просто хотел верить, что надежда не сгнила, став удобрением женской прозорливости, а считал и верил, что видит в ее непроницаемости принятие его натуры, которую он бессчино вываливал ей, а принятие это уже не ярость и не отторжение. Он ликовал внутри и уже раскусывал победу над ее телом и под его кожурой. И вот об этом она уже не знала.

После того как он часа полтора сливал всю эту информацию его руки мягко поправили густые темные волосы и выбросили последний окурок в окно.

-Знаешь, я так устал, пойдем уже спать?

-Хорошо, но ты спишь не со мной.

-Без проблем.

Пока она выбрасывала свой окурок и закрывала окно он уже проскользнул в ее спальню и восхищенно кричал о том, что она читает «Анну Каренину».

-Так она была еще два месяца назад…

-Да? Не помню…

Он с восторгом рассказал, как ему нравится, ну, эта, как ее, книга цитат Толстого на каждый день с его мыслями, потом он перетек к своей татуировке на руке- быстрая зарисовка черепа с ножом во рту и в поварском колпаке, вновь упомянул, что это отсылка на его любимого повара, чья биография его вдохновила и продолжил болтать о всей этой чепухе, которую та слышала неоднократно до и обрабатывала вновь, следя за его движениями и жестами. А тот принялся по-хозяйски осматривать ее спальню, новый секретарь у кровати и полки в нем.

-Ого, наконец-то теперь ты не будешь наступать на мои бутылки.

-Да а хули ты как еблан ты вечно ставил их на пол.

Эта ярость вызвала у него улыбку. А она не поймала себя на этом – он продолжил бурно кружиться по комнате, почти как милое животное, изучающее новый дом хозяина.

И внезапно он замолчал.

-Слушай…

-М?

Она где то в спинном мозге ощутила его шаг.

-Можно я посплю с тобой?

-Ну, окей.

Так легко.

Он радостно вспыхнул улыбкой, откинул свои вещи на пол и принялся с явным наслаждением располагаться на кровати, даже попросился прилечь у святого места у стенки- она ему отказала. Не переодеваясь оба легли в чем были- джинсах, футболках. Ее сторона оказалась иронично розовой- розовая, подобно румянцу, кофточка, такого же цвета легкое одеяло, из того же комплекта наволочка подушки, даже носки ее были розовыми. Он лег на черную сторону с графитовым одеялом, заботливо принесенным ею с другой спальни и того же цвета подушкой. Черные носки. Черные джинсы. Он продолжал нести всякую чушь, смирно лежа, поджав руки. Она хихикнула. Он удивленно посмотрел на нее.

-Представь как камера, которая нас снимает, отъезжает вверх и тогда мы буквально с тобой на разных сторонах.

Он поддакнул, еще более нервно рассказывая ей что-то. Даже скорее всполошено, пока вновь, словно вспотыкнувшись, не замедлился и посмотрел ей в глаза.

-Можно попросить кое о чем тебя?

-Смотря о чем.

-Можешь… погладить мою голову?

И тут она взорвалась неудержимым хохотом. Она буквально покраснела, став оттенком как своя кофточка и свернулась от собственного же взрыва иронии и напряжения. Он молча наблюдал за ней с минуту, потом, скромничая, начал причитать о том, что все понимает, понимает как это смешно и как он выглядит со стороны. Та уже от смеха плакала и издевательски посмотрела ему прямо в глаза.

-Ты бля серьезно?

-Ну… да, но если нельзя, то нельзя, я не буду…

-Окей, давай, давай.

И она с готовностью зарылась своими острыми прочными коготками в его волосы, приблизившись так близко, что ощущала такой знакомый запах. Это было их взаимной слабостью когда-то. Она любила гладить его по волосам, а он любил, когда кто-то им наслаждался и гладил, тестируя и проверяя его шерстку, трюки и нрав. Он щурился, подставляю голову ближе к руке и позволяя себе приблизиться к ней, к этой Женщине, ее тепло было все ближе, чего она не замечала. На самом деле она знала, что он ждет момента фатально напасть на нее и была готова нести оборону, однако не отдавала отчет себе в том, что происходит с ней сейчас по-настоящему.

Наконец потушили свет. Он спросил разрешения обнять ее и она разрешила. Он аккуратно приобнял, положив руку под шею и белые волосы. Она нескрываемо мягко улыбнулась. Как грело ее тело, которое когда-то принадлежало и ему, так и ее грела мысль о неуязвимости перед его уловками. Она же всееее видит. Она теперь знает, какой он и что ему нужно на самом деле и она это властно не скрывает, допуская, конечно же лишь, до роли шута и развлечения ей. Он принялся причитать о том, какой он мудак и что такого как он нельзя прощать и что он, он, он, он еблан, безумный еблан и ему стыдно, на что она ответила ему тем, что да, он правда конченный уебок- легче ему не стало, зато стало ей. Она защурилась не хуже него от наслаждения. Не хуже довольного животного.

Он думал о чем-то своем, кажется, настолько хорошо играя в подчинение и унижение, что впал в нежную сентиментальность. Его большие руки протаптывали дорожки допустимого на этом знакомом поле, огорожденным теперь колючей проволкой и табличкой с предупреждением шока от удара. В прочем, он инстинктивно ощущал накал границ и сам их не нарушал, отчасти потому что предвкушал удовольствия от приглашения их нарушить.

Его губы коснулись шеи, прижав девушку к груди- он окончательно и внезапно расслабился. Насколько ему позволяла нейтральность касаться ее кожи губа, но не целовать ее он этим наслаждался. В полной мере наслаждался свежим сладким запахом ее тела и духов, вездесущности ее почти светящихся в темноте волос, ее натуральности-тем что она прямо сейчас перед ним, она перед ним, и, возможно, с ним, тут, и при этом не здесь. Он провел пальцами по ее лбу, отодвигая волосы. Этот жест вызвал судорожное съеживание тельца в его руках. Эта секундная реакция, эта непроизвольность его остановили.

Тем временем, пока он расслаблялся ее нутро все очевиднее каменело, пытаясь предвидеть то самое, то самое, то самое ожидаемое нападение. То самое нападение, чувства о котором она сама себе не открывала, попутно этого напряжения почти наслаждаясь временным лишением своего временного одиночества. Она не могла быть безразличной. Тяжело быть безразличным, когда вам дышут в ухо и чужой кончик носа тихо щекочет вас.

Она отвернулась от него на бок к стене. Он вновь обнял ее, прижавшись всем телом к ней, удобно для нее обхватив изящную женскую ручку в свою. Безнасильственно и с уважением к хрупкости этого моментного разрешения его жеста заботы.

Он продолжил мягко гладить ее руку и прижимать к себе, спустя некоторое время она, кажется, начала отвечать скромной взаимностью, скребя своими коготками, играясь , его запястье, чему тот был несказанно рад, потянувшись, чмокнул ее в шею. Прижиматься губами к шее и целовать шею это, очень, очень разные вещи. И на вторую вещь она теперь так же не возражала.

Она начала получать удовольствие от своих маленьких допущений и наслаждалась его смирением и осторожностью. Они вновь сменили позу- он предложил лечь на него, как раньше, закинув ногу на его торс и она это допустила, скромно и не с прежнем свободолюбием, чувствуя, кажется, почти бессознательно, как ее доминирование быстротечно, возможно, еще быстротечнее их романа и чувств.

Он поцеловал ее в лоб и внезапно сказал то, что ему с ней хорошо и что она по настоящему хороший человек, а после продолжил повторять похожие формулировки и фразы про то, как ему с ней хорошо и какая она хорошая. Она ухмылялась на это в безмятежную пустоту и задавалась внутри лишь одним вопросом о том, насколько этично лежать так на мужчине, не нарушает ли это интимных и не обязывающих норм приличий «просто друзей». А он, тем временем, все больше погружался в свои переполняющие самые разные ощущения и одной из них была фрустрация от барьера между его и ее губами. Он знал, что она буквально оттолкнет его и, вполне возможно, ограничится не только таким физическим наказанием не хуже самого патриотичного пограничника, но он их все равно желал преодолеть.

Он почти навис над ней и физически, и морально. Она лежа на спине, ждала обрушение этой угрозы для не менее сокрушительного ответа, но он нашел глазами ее глаза и сказал:

-Знаешь, я очень хочу тебя поцеловать, правда. Но я знаю, что ты мне этого не разрешишь. Поэтому я не буду. Но хочу.

И лег назад, перестав нависать грузом, вновь во всех смыслах. Она обернулась к нему.

-И слава богу

Повернулась назад и шумно вздохнула. И этот вздох нельзя было назвать вздохом облегчения, да и вздохом тяжелым тоже нельзя было назвать, хотя, бесспорно, им она случайно попыталась выразить все свое незримое ею же напряжение. Он вновь ненавящево обнял ее.

-Можно тебя кое о чем попросить?

-М?

-Поцеловать тебя в щеку. В этом же ничего такого.

Она устало вздохнула и согласилась. Тот медленно повернул ее обратно на спину и поцеловал ее щеку. А потом еще и еще, так же неторопливо, без резких движений, порой, чуть задевая уголки губ. Она положила руки на его плечи, всегда готовая оттолкнуть или ударить. Внутри все сильнее натягивалась, как натягивается катапульта перед выстрелом. Но между с тем, она все сильнее получала удовольствие от его страданий и собственного сопротивления, что было взаимно.

Он рассмеялся и ласково спросил, боится ли она его и вопрос остался без ответа. С щек он перетек на ее пальцы, подбородок, лоб, голову, руки. Так же заботливо, не со страстью- с каким-то странным покаянием и ухаживанием. И это все серьезнее ее подкашивало, она ощущала близость своего краха, пыталась слабо оттолкнуть, отбиться от него, даже хихикая и иронизируя над ним, едко стараясь сбить его острым уколом шпор самолюбию и переключить внимание. Но он не останавливался, не сопротивляясь ее отторжению, как бы повинуясь ему, но продолжая свой умысел. Он продолжал и продолжал, пока вновь, постепенно, не успокоился и, как ни в чем не бывало, вновь лег рядом, легко и фривольно, с нежной улыбкой на губах. Очаровательная картина. Она обернулась к нему. Он рассмеялся.

-Че смеешься?

-Да так…

-Да? Хуй тебе теперь.

Она попыталась встать с кровати и перешагнуть через него, но он притянул ее обратно, вниз, почти на себя, широко улыбаясь.

-Да? Тебе же нравится.

Она промолчала и слабо попыталась выпутаться из его рук, на что он перестал ее держать.

-Ну же, я ведь долбоеб…

-Да, это так.

-Так покажи, как им не быть. Научи меня…

-Какая щедрость. Неужели сам не сможешь?

Он ласково провел рукой по ее лицу.

-Нет, не смогу. Только ты мне поможешь, только ты…

Он приблизился настолько, что почти достиг ее рта своим. Она тихо засмеялась, нарочито наклонилась еще ближе и прошептала ему в рот:

-Нет, спасибо, я не смогу.

И вновь отстранилась, отворачиваясь к стенке.

-Почему?

-Потому.

Он придержал ее, а она вновь опасно близко, теперь уже и сама притянула его, дыша на его губы и скалясь прямо у него под носом.

-Почему?

-Потому чтоооооо…

Она, смеясь, почти коснулась языком его рта и вовремя отстранилась, когда он попытался приблизиться к ней.

-…не заслужил.

Он громко захохотал.

-А, тебе это важно?...

-Да.

-Хочешь я встану перед тобой на колени?

-Давай.

И он правда встал перед ней на эти самые колени, опустив голову вниз. Та искренне и не надрывно засмеялась и погладила его по голове.

-Умница.

-Да, все для тебя, я извиняюсь, прости меня, прости, мне было очень жаль, ты меня простишь?

Они вновь приняли интимное положение, почти сплетаясь телами и ртами, подчиняемые огромным напряжением в воздухе, будто разряженный воздух, перед тем как метать молнии.

-Прощу.

-Молодец, и исправишь меня? Ведь только ты можешь это сделать…

-Неееет…

-Почему?

-Потому.

Они продолжали повторять эти вопросы и ответы, взаимно и придерживая, взаимно и приближаясь, взаимно отталкивая, уже прикрывая глаза в предверии финала.

Но тут она испуганно отвернулась от него, разорвав объятья и оставив лишь жар во всем теле, повторяя свое ясное, но торопливое: «Нет». Он же теперь не пытался быть учтивым и, прицельно повторяя ее имя, обжигал ее немногочисленные оголенные места кожи, жадно и ненасытно, почти алчно целуя, от чего она выскочила с кровати, и, злобно ворча, сбежала на кухню, где пробыла минут 15, напоследок бросив ему чуть ли не угрозу, что ему нужно попытаться уснуть. Он, конечно же, этого не сделал.

Она осторожно вернулась в спальню, стараясь, в случае чего, не нарушить его покой и порядок, словно перед ней был не человек, а огромная змея, следившая за человеком на своей территории. И он правда следил. И когда она аккуратно попыталась перешагнуть через его грудь, он обхватил и внезапно совершил свой злосчастный поцелуй, которого так ждал. Ее застали врасплох, однако уже было некуда деваться, как она посчитала- порог пройден. Она, хоть и с охотой приняла его наглость, поспешила отстраниться, а его руки так же поспешили яростно пробовать и вновь изучать эти столь сладкие границы. Она почти молча отбивалась от него, но он продолжал, язвя моментами над тем, что ей это правда нравится, нравится, и тело ее выдает.

Через пару часов они наконец-то уснули, прежде распахнув окно в свое душное любовное лежбище. Он тут же крепко уснул на свои пару часов перед сменой, она некоторое время пялилась в потолок и покусывала свои жесткие ногти. В ней ликовала радость от произошедшего.